Часть 0

Вы сегодня нежны, Вы сегодня бледны, Вы сегодня бледнее луны… Вы читали стихи, Вы считали грехи, Вы совсем как ребёнок тихи. Ваш лиловый аббат Будет искренно рад И отпустит грехи наугад… Бросьте ж думу свою, Места хватит в раю. Вы усните, а я вам спою. Александр Вертинский N       Октябрьская луна достигла своего зенита между редкими звёздами, тускло поблёскивающими сквозь набегающие иногда тучи, и ночь, как смоль, медленно стекалась в окна замка. Гулял по просторам беззубый и свистящий ветер, но внутри, за каменными стенами, ничего не было слышно, как будто уши были заткнуты ватой.       Библиотека. Книги стоят недвижимыми рядами. Некоторые полки с многотомными трудами ожидаемо прогнулись, всё более отяжеляемые скапливающейся (не одно десятилетие) пылью, — неизбежная участь больших архивов. И если появится возможность посмотреть на книжные ряды сверху, то можно заметить причудливую картину, в существование которой иначе сложно поверить: если расфокусировать взгляд, стеллажи причудливо сложатся в изображение орла с распростёртыми крыльями, парящего в вышине — это, должно быть, привет от изобретательницы Кандиды. Библиотечный зал настолько большой, что невозможно узнать, если непосредственно туда не заглянуть, что происходит на расстоянии в пять-шесть стеллажей от вас. В кругах начитанной молодёжи также ходит слух, что ещё со времён основания школы для удобства в зале наложили чары, которые подавляют шум, — следственно, нет лучше места для уединения в целом Хогвартсе, чем библиотека, где даже самый старец будет ребёнком по сравнению с древним, монументальным знанием книг без счёта и числа.       Никто, конечно, здесь не запретит визиты-к-знаниям в ночное время — на контрасте с явлениями десятилетней давности на континенте, — но мало авторитетных профессоров, кто их поприветствует. Библиотека, исключая Запретную зону с опасной для неподготовленного ума литературой, открыта для посещения круглосуточно. Правила поведения в зале строго регламентированы: нельзя дебоширить, красть книги и совершать акты вандализма — в противном случае виновник(-и) привлекаются к внутришкольному суду, а это суд многочисленный и суровый, на котором могут поприсутствовать все желающие, и сложно после такого неприятного события — и вне зависимости от вынесенного решения — восстановить репутацию. Такая выработанная система, которой безукоризненно следуют, могла бы послужить образчиком многим магловским школам, если вам есть, конечно, с чем сравнивать. Что примечательно, даже в магических школах стоят Сервантес, Гофман, Достоевский — недвусмысленно магловские и великие сочинения. Волшебники, рождённые и выращенные в семьях обыкновенных людей, порой сами подают прошения по обновлению каталога книг современными авторами, вроде Набокова или Сартра.       Качнулся, скрипя, стул, и чуть задрожал свет, распыляемый настольной лампой под зелёным абажуром, а-ля banker’s. В главном зале пробивают часы или кукует в лесу кукушка: двенадцать. Девушка откинулась на спинку с намерением убрать лезущие волосы и перезаплестись, продолжая глазами водить по строкам книги, где на топе правой страницы курсивом выбито: «Масонские ложи: взаимопомощь как фундамент миропорядка». Сгущаются тени, воздух как будто приобретает материальность, и суживается пространство — до того, что чудится дыхание девушки, его эхо, мягко ударяющееся о стеллажи и возвращающееся в круг лампового света. Затрещала невдалеке половица: раз — скрип, — два… как лодка, идущая по волнам, наклоняется, сначала кармой, потом носом. Опять воцарилась мёртвая тишина, как в склепе над лампадкой покойника... Откуда-то — слева — донёсся шорох материи. Жёлтая вспышка! Девушка вовремя нагнулась под стол, и повалилась вместе со стулом набок. За спиной попадали с полок книги, stranger выругался. Она высвободила из кармана мантии волшебную палочку; смахнув с лица волосы, и с ними — секундный шок, чувствуя лишь боль в бедре, насколько было возможно хладнокровно сконцентрировалась на механическом управлении телом — и заструились заклинания, как кровь: «Это не игра-а бесполезно… вызывать шум у остолбеней!» — он отразил, без промедления, хотя дистанция сокращалась. Не было между волшебниками и пяти метров.       — Протего! — девушка перебросилась за книжный стеллаж. Заклинания, пулями свистевшие, стихли, но из колющей темноты пробился ровный(!), гнетущий голос, в котором читалось наслаждение от происходящего:       — Евдокия (проговорил он с характерным акцентом, заменяя Е на О), брось палочку.       Из-за стеллажа решительно, держа наготове свою «пушку», вышел юноша с точёным бело-флоуресцентным профилем, который как бы светился в темноте, попадая под призрачный лунный свет. Девушка с шумом выпустила воздух из ноздрей, вспыхнула лицом с тлеющими от возбуждения угольками-глазами, но тотчас потухла и мертвенно-серо побледнела. В голове бухало и звенело от напряжения, как будто в аппаратуру мозга подключили драм-машину, которая фонила на полную мощность.       — Экспеллиармус! (Девушка дрогнула). Экспеллиармус! — Одновременно выкрикнули волшебники, правда, возможно, инициативой со стороны пришельца и с секундной заминкой девушки. Оба сильные, запущенные по всей форме заклинания врезались друг в друга, образуя файербол и фейерверком выпустив искры; сложно, энергозатратно удерживать напряжение во всём теле, чтобы выстоять сопротивление и не лишиться палочки, чтобы потянуть время и решить, что делать дальше. Но силы были неравные: всё больше перевешивала сторона пришельца, у девушки задрожала рука. Сброс! Вверх, в потолок, в деревянную балку! — рассыпались искры… Всё потухло: то ли огонь был мнимый, и дерево естественно не воспламенилось, то ли Хогвартс, этот старый замок, был с душой, и сам себя от удара защитил, но не осталось и следа от выброшенной энергии. Евдокия глубоко, не насыщаясь дышала грудью и неотрывно вглядывалась в чуть подсвечиваемый луной силуэт, высокий, зловещий, близоруко щуря глаза. Недоумение и шок в первую очередь восклицательным красным знаком пульсировали в голове: «...в школе? ночью? какая стать?!».       — Почему ты не ахнула и не подала малейшего знака, что узнала меня? (Гулко и раскатисто прозвучали эти слова). Исключая, правда, мимолётное выражение испуга и онемение лица. Это отзывается в тебе прошлое? — Пришелец усмехнулся, но его чёрные непроницаемые глаза всё глубже вбуравливались куда-то промеж бровей, в глабель. Она отступила на шаг, два, он также продвинулся вперёд. Дальше идти было некуда: позади, в полуметре — стена.       — Зачем накладывать империо?       Слова дались с трудом и хрипло: в горле пересохло, нечем сглотнуть. Пришелец, этот неестественно красивый юноша театрально поджал губы и покачал головой:       — Ты знаешь ответ на свой вопрос, а если и не знаешь, то догадываешься.       Девушка упёрлась в стену. Прикоснулась к холодным гладким камням — и в то же мгновение отрубилось питание. Мозг перестал трезво анализировать ситуацию и обезвожился. Не осталось сил на сопротивление; только глаза, не роняя зрительный контакт, неотрывно следили за медленно приближающейся фигурой. Она намертво вцепилась в перегревшуюся палочку, костяшки побелели, и руки затряслись: «Том, Том, чего ты хочешь?». Сердце птицей билось в клетке, грудь ходила ходуном: вниз-вверх. Мушки-истребители поднялись с небывалого аэродрома и замельтешили у кончика носа. Он подошёл вплотную и ничего видимого не предпринял, но невыносимо вжирался в душу глазами и гипнотизировал. Стоял не шевелясь, но в то же время непроизвольно расширялся в пространстве, перекрывая собой всё поле зрения, и, как вакууматор, выкачивал весь кислород из воздуха. Евдокия находилась на пороге удара. Том вдруг обольстительно, неприкрыто, впервые, кажется, искренно улыбнулся: он что-то нашёл в её взгляде, что пытался найти, — почудился ли ему страх, или он убедился в её отчаянном смирении со всем, что бы ни уготовил рок, — и припал к её губам, по-зверьи, рьяно, обхватив руками её дрожащие руки.       Он победил и забирает поцелуй. Он совершил небесный обряд и присваивает, привязывает её к себе незримыми, но неразрывными путами, которые не сможет обрубить ни один клинок, — и отстранился. Том бросил на неё прощальный взгляд на память, провернулся на каблуках и скользящей походкой скрылся за стеллажом, не оборачиваясь.       Ритм её сердца бился в унисон с метрономом времени: уже с минуту (60 ударов) ровно не слышны шаги. Оставил. Евдокия подняла глаза к потолку и не увидела ничего, кроме черни, и прикрыла остекленевшие глаза. Она обхватила себя ослабленными руками и медленно осела на пол, худая, маленькая, скорчившись в грубых и глубоких складках мантии. Всколыхнулся чёрный горький осадок из сомнений, поднялся по трахеи и извергся со дна души-колодца — наружу, волна за волной, волна за волной — безотчётно закапали слёзы. Вырвался дикий, переливающийся всеми нотами скорби вопль, будто вылетела из гортани певчая птица и устремилась вверх, к почерневшим от времени сводам библиотеки: острокрылая лихорадочно-пятнистая истерика.       «Для чего несчастному вздумалось играть на моих нервах? Устала… устала хотела бы чтобы был со мной... он знал и бросил»       Совместных занятий на протяжении недели со Слизерином не планировалось, их и не было. После того дня она каждый раз тщетно пыталась его встретить в обеденном зале.       Том Реддл как сквозь землю провалился.