Глава 2

      У Гермионы были самые лучшие намерения, но «Проект Драко», как она его окрестила, снова и снова отходил на второй план, ведь у нее были другие неотложные дела, требующие внимания. Она была ведущим исследователем Ордена, в конце концов... и постоянно была занята. Дни переходили в недели, а ей все никак не удавалось добиться прогресса в разработке эффективного плана действий для излечения яростного слизеринца... хотя, по правде, он никогда не покидал ее мысли.       Что бы ни происходило, они довольно долго не видели друг друга — почти месяц, но... но когда они вновь столкнулись, Гермионе сразу стало ясно, что Драко тоже думал о ней, возможно так же много, как и она о нем.       Или даже больше.       Она чувствовала, как его взгляд прожигал ее на протяжении всего брифинга, падая на нее всякий раз, когда в его отчете наступала пауза или кто-то еще брал слово. Она в основном отводила глаза, всем телом ощущая дискомфорт, появляющийся каждый раз, когда их взгляды пересекались. Нельзя было не заметить и его напряжения, выражавшегося в слишком прямой осанке и резкому, жесткому тону. Он был потным, грязным и истощенным, но это не влияло на его манеру речи. Было прекрасно видно, как сильно он хотел завершить встречу, проходящую на втором этаже в гостиной этим вечером — и сложно было его винить. Было уже почти девять, и по одному взгляду на Драко было понятно, что если кому-то и нужны были горячая еда, холодный душ, чистая одежда и хороший сон, так это ему.       Каково же было ее удивление, когда через три или четыре часа она прошла в безлюдную кухню в поисках ночного перекуса и обнаружила, что он ждал ее там.

* * *

      По своему обыкновению она еще долго зачитывалась книгами после того, как весь дом отправился ко сну. Она знала, чувствовала — где-то на страницах древних текстов был способ… способ избавить их от страданий. Но стоило ей поймать его за хвост, как он упрямо, почти злонамеренно, прятался между строк, которые прежде были ее друзьями; оставался недосягаемым и насмехался над ней.       Все, что ей было нужно — двадцатиминутный перерыв, жвачка для мозгов, немного кофе… и снова за работу. Если придется, то до рассвета. Это была единственная причина, по которой она спустилась… вовсе не потому, что на долю секунды ей показалось, будто Малфой все еще может быть в доме. Конечно, не поэтому. Он бы уже ушел... куда-то, где можно привести себя в порядок и вздремнуть.       Верно?       Конечно, верно.       …или нет. Проклятье.       В кухне было темно и тихо, лишь тусклый огонь в камине создавал на стенах причудливые тени… но ей не составило труда выхватить его взглядом; даже в таком слабом свете его волосы сверкали серебром.       И он метался по кухне, будто зверь в клетке. Несмотря на бесшумные пружинистые шаги, то, что он двигался, помогло Гермионе заметить его. Охнув, она встала в дверях, а рука ее так и застыла, прижатая к стене рядом с выключателем.       Он тоже остановился. Резко повернувшись, он осознал, кто перед ним, и в его светлых глазах что-то вспыхнуло; что-то невообразимое — горячая смесь обожания и ненависти, охватившая весь спектр эмоций.       Ей потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с духом и попытаться заговорить, и когда у нее наконец получилось, он прервал ее прежде, чем она успела произнести его фамилию. — Малф... — Ты не имеешь… блядского… права, — не то рыкнул, не то выдохнул он. — Никакого права, Грейнджер. — Права на что? — пролепетала она, и от взгляда в его глаза сердце ее забилось в горле.       Его кулаки, будто в судорогах, сжимались и разжимались. В нем было столько злости, столько гнева, что он не знал, что с ними делать и куда выплеснуть. Эти чувства были прямо в его невероятных светлых глазах, искрились на радужке. Но были и другие… она ясно видела их, а он — даже не пытался скрыть. В них была боль, столько боли… и скорби, и замешательства, и… да, она была уверена, что в них были… жажда и полубезумное желание. Направленные на нее.       С его губ срывались гневные речи, но глаза говорили об обратном. В них не было любви — не настолько это было серьезно. Зато в них была похоть. Точно была. И вдруг она осознала, что вот она — брешь в его доспехах, которую она могла использовать. Это был способ забраться глубже, настолько, чтобы она смогла ему помочь. И сейчас этого было достаточно. — Никакого права… — прохрипел он, и, казалось, его горло тоже сжали невидимые тиски. — Жалеть меня, никакого права делать вид, что ты понимаешь или волнуешься, никакого права… сочувствовать мне. Я вижу это в твоих глазах, и я повторю: мне не нужна твоя ебаная жалость, грязнокровка.       Услышав оскорбление, она внутренне вздрогнула, пусть оно и не помешало ей увидеть его насквозь и воспользоваться преимуществом, чтобы забраться к нему под кожу так, как могла только она, хотя бы сейчас, хотя бы для начала. К тому же, она знала, что его злость не была направлена на нее, как бы он ни хотел убедить ее в обратном. Она была лишь удобным способом выплеснуть ее. Так пусть выплескивает. Пускай.       Единственным ее ответом был гордо вздернутый подбородок и взгляд прямо в его глаза. — Никакого права… — его голос сорвался на шипение, — быть такой блядски красивой, когда ты… когда ты мой враг, такая, блядь, недосягаемая, ты не имеешь никакого права заставлять меня хотеть… хотеть тебя так, что мне больно, Грейнджер. Мне больно.       Он хватал ртом воздух, словно тонул; его грудь тяжело вздымалась, а глаза сверкали. Он резко поднял руки и вцепился пальцами в волосы у висков. Зажмурился, пытаясь взять себя в руки, удержать контроль. Гермиона видела, что в этой битве он был обречен на поражение. Тяжело сглотнув, он продолжил тем же надломленным голосом: — Я… запутался… Боже, я не знаю, что со мной. Я схожу с ума, Грейнджер, я вот-вот оступлюсь, и я не хочу умирать… блядь, я не… я не хочу умирать, — едва не плача, прохрипел он.       Ее сердце готово было разбиться. Она тоже не хотела, чтобы он умирал. Боже, только не это. Он так храбро сражался, но тоже был на пределе, и она была единственной, кто мог провести черту, единственной, кто, быть может, мог бы вытянуть его из бездны, из глубокой ямы ярости и отчаяния, грозящей поглотить его.       Все это свалилось на нее. И она собиралась сделать решительный шаг вперед любой ценой.       У нее не было выбора. Таков уж был ее характер. — Малфой… — начала она, зная, что собирается сказать, но стоило серым глазам вновь открыться и заглянуть ей в душу, и она поняла: время разговоров было окончено. Пришла пора действовать.       Казалось, они вечность стояли в тишине, тяжело дыша, но один удар сердца спустя она бросилась в его объятия.

***

      В них не было ничего нежного, ничего даже отдаленно похожего на ласки или прикосновения любящих друг друга людей. Только жар, трение и неистовая, звериная потребность. Она бросилась на него с такой силой, что он попятился назад, ударившись о стену, но ему потребовалась лишь секунда, чтобы выпрямиться. Его рука обхватила ее до боли крепко, а вторая грубо зарылась в волосы, притягивая Гермиону ближе, чем она могла предположить. Они целовались болезненно, горячо и влажно, губы скользили, зубы впивались, дыхание смешивалось в коротких вздохах, и оба они боролись, неустанно боролись за доминирование.       Драко ударился о стену в углу комнаты; теперь он бросил свой вес вперёд, не слишком мягко впечатав Гермиону в другую стену, так что она оказалась прижатой к ней. Она издала приглушённое «м-м-м!», которое затерялось у него во рту, и обхватила его за талию, притягивая к себе. От него исходила кинетическая энергия, его сильные руки изучали ее тело, она реагировала на каждое прикосновение — его руки, губы и рот, и... Мерлин, что-то твердое, как железный прут, и почти такое же большое, давило ей на живот... и... о Боже, что она делает? Неужели она действительно собиралась трахнуться с Драко Малфоем, неужели ей было настолько все равно, и неужели это был единственный способ спасти его?       Задыхаясь, она с трудом оторвалась от его рта, но прежде чем она успела произнести хоть слово, он провел губами по ее подбородку и жадно впился в горло... Единственным звуком, который она оказалась способна издать, когда все ее тело выгнулось дугой, а голова откинулась назад, и широко раскрывшиеся, удивленные глаза уставились в потолок, был глубокий, рваный вздох, за которым последовал стон.       Однако через секунду Драко резко остановился. — Мне нечего... нечего предложить тебе, Грейнджер, — задыхаясь, проговорил он, уткнувшись горячим раскрасневшимся лицом в ее плечо и горло. Воротник блузки был оттянут, и его губы прикасались к обнаженной коже. — Ничего, кроме... этого. А ты... Мерлин, помоги! Мне больно это говорить, ты прекрасна, Грейнджер. Прекрасна... и ты грязнокровка. Твоя кровь... нечиста. Но ты также умная, и храбрая, и добрая, и... черт, ты заслуживаешь лучшего, чем это. Но ты не получишь ничего хорошего от меня. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Я не могу дать тебе больше, чем это! Не могу! Ты, блядь, слышишь меня? Ты понимаешь? — Боже, Малфой! — вырвалось у нее между короткими вздохами.       Его трясло — она чувствовала это, прижавшись к нему. Он дрожал с головы до ног. — Я п-пони... маю...       Она все понимала. Как и он. И да, это был единственный выход. Если она хотела иметь хоть какую-то надежду спасти его от самого себя, она должна была сделать именно это. И даже больше — она сама этого хотела. Это решение было похоже на яркую вспышку, в этот момент все стало ясно, все стало на свои места, Гермиона не испытывала сомнений.       Это было то, что она хотела сделать, даже если он был прав и никогда не мог дать ей ничего другого. — Я понимаю... Драко. — Черт возьми, она собиралась подарить ему свою девственность... Ей лучше перейти на обращение к нему по имени, даже если он откажется последовать ее примеру. — Я понимаю, и я не буду просить о том, чего ты не готов дать. Я хочу... я просто... хочу...       Это было бесполезно. Она не могла сформулировать, чего именно хочет. Придется довольствоваться тем, что она показала ему, что именно ей необходимо.       Поэтому она схватила двумя руками его мягкие, невероятно светлые волосы у висков и притянула его голову, снова впиваясь губами в его губы. Его реакция была мгновенной и сильной. Вырвавшийся из него звук легко можно было принять за стон от боли, и, возможно, в какой-то степени так оно и было. В том, как он безрассудно отдался страсти, как он рухнул в эти обжигающие объятия, присутствовали и страдание, и страх. Месть за его любимых родителей стала делом всей его жизни, а они сочли бы Гермиону отвратительной — практически недочеловеком.       Но если такая мысль и приходила ему в голову, он с невероятной быстротой и решительностью прогонял ее, так как через две секунды уже сжимал ее в объятиях, прижимал спиной к безупречному кухонному столу, а затем почти без усилий усаживал ее на край этого стола. При этом их губы не размыкались.       Он оторвался от нее всего на несколько секунд, чтобы произнести два быстрых заклинания с такой интенсивностью, что Гермиона почувствовала возбуждение. Драко протянул левую руку сначала к кухонной двери, которая захлопнулась и сразу же стала звуконепроницаемой, а затем мягко, но сильно толкнул девушку на столешницу так, что она легла на спину, и положил свою теплую, тяжёлую руку ей на низ живота, бормоча незнакомые Гермионе слова, которые она приняла за противозачаточное заклинание, основываясь на знании латыни.       В момент кульминации заклинания его рука и ее тело под ней озарились глубоким розовым светом, а затем покалывающее тепло проникло в самую чувствительную часть тела, заставив Гермиону содрогнуться от неожиданного вздоха. — М-м-м... Малфой, что это?       В тот момент, когда она испытала полную сенсорную перегрузку, ее решимость называть его Драко была полностью забыта. — Ш-ш-ш...       Он снова прильнул к ее губам, защитил ее затылок от соприкосновения с твердым деревом, разместив ладони между ее головой и столешницей, притянул ее ближе. Она обвила его ногами. Ее разум захлестнул поток ощущений, и Гермиона потеряла способность мыслить связно.       Он прервал поцелуй только тогда, когда потребность в воздухе стала невыносимой, и провел ртом по ее челюсти к уху, затем по шее... о Боже.       Боже.       Ее блузка была задрана, а лифчика на ней не было. Она вдруг вспомнила это с чувством неловкости, ведь планировала выйти из комнаты всего на десять минут, а сейчас была середина ночи. Поэтому ему не составило труда полностью отодвинуть тонкую ткань блузки и захватить обе груди в свои руки, нащупать соски и засосать сначала один, а потом и другой своим невероятно горячим, жадным ртом.       От наслаждения у нее вырвался вскрик, она выгнулась дугой, а ее тело умоляло о продолжении этих великолепных действий, причем гораздо более внятно, чем это мог сделать рот. Одна ее рука вцепилась в его волосы, другая — в спину, царапая ее через ткань рубашки. Ноги конвульсивно сжались, обхватывая его бедра, и он прижался к ней. Ее бедра напрягались и расслаблялись, напрягались и расслаблялись в ритме, который она даже не понимала — тело, действующее на основе инстинктов и желания, само по себе делало то, что она даже не могла себе представить раньше.       Но он, похоже, понимал. Казалось, он все прекрасно понимает. — Черт, Грейнджер, — прошептал он.       Отпустив грудь, которая к этому моменту уже вовсю болела от его ласк, он потянулся одной рукой к ее лицу, поглаживая большим пальцем сначала щеку, а затем губы. Уже не понимая, что делает, и не зная зачем, она приоткрыла губы, всасывая его, и почувствовала, как по его телу прошла дрожь. Другая его рука тем временем проворно проделывала какие-то манипуляции между ее ног — ночь выдалась жаркой, и все, что было надето на ней ниже пояса, — это безразмерные клетчатые боксеры, украденные сегодня из корзины с чистой одеждой Рона. Они обеспечивали довольно легкий доступ, и, Мерлин, если бы Рон, который годами мечтал о ней, имел хоть какое-то представление, хотя бы малейшее представление...       А затем ее разум был очищен от всего, кроме контакта кожи с кожей, который не был похож ни на что когда-либо испытываемое раньше; ничего общего с тем, что она могла бы себе представить в фантазиях.       Сначала было трение, невероятное ощущение влажного тепла, от которого она задыхалась и умоляла — не словами, скорее звуками... — Не надо... Малфой... Боже... пожалуйста... не останавливайся...       Пока он снова не прижал ее к себе, поцеловав в висок и переместив обе руки на бедра, обнимая и поддерживая, а затем она почувствовала, как их тела соединились — чудесное ощущение... как кусочки сложного пазла идеально встали на свои места, а затем...       А затем...       Ах! ах-ах... АХ-АХ!       В ее сознании это был крик, но с губ срывались лишь вздохи. Она глотала воздух, еще и еще... но не могла выпустить его обратно. Все в ней сжалось, начиная с пальцев, которые царапали его, и заканчивая пальцами ног. Так продолжалось бесконечно долго, а потом она расслабилась, и ее голова, которую она подняла секунду назад, врезалась в его плечо, а затем упала обратно на стол с тупым хрустом, заставившим ее вздрогнуть. Она закрыла глаза и просто лежала, дыша крошечными, неглубокими, рваными толчками. Ее ноги все еще крепко обхватывали его талию, а его член был полностью внутри нее, и в этот момент Драко замер так же, как и она. Вечность спустя... а может, это было лишь мгновение... он отпустил ее бедра и скользнул руками вверх по телу, чтобы погрузиться в густые, влажные от пота волосы, проскользнуть под голову и снова прижать ее к себе. Она почувствовала на своем лице его теплое дыхание и, открыв глаза, оказалась к нему так близко, что их носы соприкоснулись.       Между его бровями пролегла глубокая морщина, а на лице застыло выражение гнева и недоумения. Когда он заговорил, его голос был нехарактерно грубым. — Грейнджер... какого черта... ты натворила?       Она сглотнула, пытаясь собраться с силами, чтобы заговорить, но ей это не удалось. Он все еще был внутри нее, он был огромен — она никогда не думала, что может чувствовать себя такой... наполненной. Нет, более чем наполненной. Настолько, что, испытывая это с Малфоем, своим школьным мучителем и давним врагом, она не могла помыслить о том, чтобы сделать это когда-нибудь снова, с кем-то еще. Неужели она никогда больше не сможет повторить это с другим мужчиной? И по мере того, как ее тело приспосабливалось, по мере того, как оно вынуждено было смириться и даже принять это вторжение, боль утихала и уступала место страстному желанию.       Она слегка вильнула бедрами, попробовав прижаться к нему. Они оба глубоко задышали, и его голова упала вперед, отчего их лбы столкнулись.       Если она и ожидала увидеть какую-то реакцию в этот момент, то уж точно не ярость. Но именно она исказила его лицо в следующее мгновение, и только ее сильные ноги, так крепко обхватившие его, не позволили ему вырваться и полностью отстраниться от нее. — Женщина, ты что, с ума сошла? Что, черт возьми, ты себе позволяешь? Разве ты не знаешь, что такой подарок можно сделать только один раз? О чем ты, блядь, думала, отдавая его мне? Почему... Грейнджер, почему? — Потому что ты нуждался во мне, — просто ответила она, не сводя с него глаз. — И не смей останавливаться, Малфой, не смей. Ты сказал мне, что можешь дать, и я приняла это, я не прошу большего, но и на меньшее не готова. Так что отдай мне все, что можешь.       Потянувшись вверх, она снова запустила руки в его мягкие волосы. — Я прошу тебя, Драко Малфой, — сказала она, — нет, погоди, к черту просьбы, я говорю тебе: заткнись и трахни меня. Жестко! Этого было достаточно, чтобы оба бросились в омут с головой.

***

      Они обнимали друг друга, сидя на столе, за которым через несколько часов будут завтракать друзья Гермионы. Они оба были влажными и блестящими от пота, оба тяжело дышали от напряжения, оба слегка дрожали. В какой-то момент в пылу страсти она оказалась сверху, и теперь она лежала на нем, расслабленная, утомленная, а его пальцы выводили легкие, едва заметные и в то же время очень эротичные узоры по ее плечам, спине и бокам, заставляя Гермиону дрожать от восхитительных мурашек. Она ждала долгие-долгие мгновения, пока не почувствовала, как из его тела ушло все напряжение. Только после этого она осмелилась поднять голову и снова встретиться с ним взглядом. Она боялась того, что увидит в этих глазах, ведь по ним можно было с первого взгляда определить, удался ли ее эксперимент. Если бы это было так, она бы и думать не стала о своей потерянной девственности... но за неудачу пришлось бы заплатить высокую цену.       Когда она наконец смогла заставить себя посмотреть на него, его глаза были закрыты, а морщинка между бровями исчезла, как ей показалось, впервые со школьных времен. Он выглядел — по крайней мере временно — умиротворенным. — Малфой? — произнесла она срывающимся шепотом. — М? — Его глаза распахнулись, и она мгновенно начала искать в них ярость и раскаленную ненависть... но не увидела. Они были как жидкое серебро в полумраке, и все, что она увидела в них в тот миг, — отголоски полученного удовольствия.       Ведь сейчас, в этот единственный момент времени, его не поглощала, не съедала заживо, ни ярость, ни ненависть, ни неутолимая жажда мести.       А это означало, что она добилась успеха; она сняла с его плеч это бремя, пусть и на короткое время, и если она сделала это однажды, то, возможно, сможет сделать это снова... и снова. Она спасла его от самого себя на ближайшие несколько дней, она была уверена, он будет хорошо спать и встанет утром с ясной головой, она была почти уверена в этом. Она не знала, как долго это продлится; она не была настолько наивна, чтобы думать, что это надолго и проблема решена раз и навсегда, но это был первый шаг... и пока этого было достаточно.       Теперь нужно было придумать, как заставить его понять, что он может вернуться к ней в любое время; что она всегда будет рядом, перевяжет его раны, выслушает его слова, даст ему физическую разрядку. Это было обязательство, которое она взяла на себя добровольно... и которое она будет старательно выполнять.       Но не похоже, что убедить его будет легко. Он снова стал далеким и закрытым, его взгляд — твердым, цвет глаз — серым, как грифельная доска, и он оттолкнул ее в сторону, чтобы встать на ноги; не грубо, но и не особенно нежно. Исчезли легкие, вызывающие дрожь ласки, которые были всего мгновение назад. Даже следа от них и от того мальчика-мужчины, который осыпал ее ласками, не осталось, все испарилось, оставив нарочитую грубость. Он короткими, отрывистыми движениями натягивал на себя одежду, проводил рукой по волосам, отказываясь смотреть прямо на нее.       Она медленно села, оставшись одна на столе, и принялась расправлять и разглаживать свою одежду, которая так и не была полностью снята, просто немного сдвинута. Эйфория, сопровождавшая ее первый в жизни оргазм, улетучилась, оставив после себя влажную, ноющую боль между бедер. Она поморщилась, чувствуя, как в уголках глаз начинают наворачиваться слезы. Она яростно боролась с ними — заплакать сейчас было бы равносильно поцелую смерти от дементора для ее плана, а также, она была уверена, для него. Ничто не заставит его бежать от нее еще дальше и быстрее.       Она молча и печально наблюдала за ним, пытаясь придумать, что сказать, но в конце концов именно он первым нарушил молчание. — Не стоило этого делать, Грейнджер, — категорично заявил он, нагнувшись, чтобы завязать шнурки на ботинках, и его волосы упали на глаза, скрыв их от нее. Она была уверена, что он сделал это специально, чтобы не сталкиваться взглядами во время разговора. — Я был честен с тобой, я сказал, что не готов дать тебе большего. И это не изменилось. Если ты думаешь, что я люблю тебя или что есть хоть малейшая вероятность того, что я могу полюбить, то тебя ждет грубое пробуждение. Это ничего не меняет. Тебе было бы лучше подарить девственность этому жалкому идиоту Уизли, который бегает за тобой, как щенок-переросток за сучкой во время течки. По крайней мере, он бы поступил с тобой правильно.       В его голосе слышалась горечь, но она не могла понять, к кому эта горечь была обращена — к Рону, к ней или... к самому Драко.       Он повернулся к двери.       Она поняла, что нужно что-то сказать, и побыстрее, иначе он будет потерян для нее, потерян для себя, и все это окажется напрасным и бессмысленным. — Малфой, — сказала она, когда он потянулся к ручке, — подожди.       Он остановился, опустил руку, но не обернулся.       Она сделала долгий, неровный вдох. — Послушай, я... я не жалею о том, что мы только что сделали, понятно? Я пожалею только, если ты пожалеешь. Я хочу... я, э-э-э...       Она замолчала, расстроенная, не зная, как правильно выразить свои мысли. И было так важно, так важно, чтобы она сказала правильные вещи. Она попыталась провести обеими руками по волосам, как это сделал он совсем недавно, но даже это не помогло: пальцы сразу запутались в темной массе вьющихся волос, находящихся сейчас в крайнем беспорядке.       Освободив их, она сделала еще несколько глубоких вдохов, пытаясь прийти в себя и успокоиться. — Я знаю, что ты ограничен в том, что можешь мне дать. Я приняла это, когда ты впервые сказал об этом, до того, как мы... — она почувствовала жар, поднимающийся к щекам, ощутила его семя, липкое и теплое, между своих ног, — хм... до того. И я принимаю это сейчас. Я просто... надеюсь, ты не станешь отталкивать меня, думая, что делаешь мне одолжение, потому что это не так. Одолжение, я имею в виду. Мне... мне понравилось. И я бы хотела повторить это с тобой, и я надеюсь... Я просто надеюсь, что ты будешь в безопасности, и мы сможем это сделать снова.       Боже, она все перепутала. Но теперь, во всяком случае, она сказала что-то, хотя бы отдаленно похожее на то, что хотела.       Он стоял совершенно неподвижно в течение долгого времени. Затем его рука снова поднялась к ручке, взялась за нее и повернула.       Она поняла, что он собирается уйти, ничего не сказав, даже не оглянувшись. Все было напрасно; она отдала свою девственность зря.       Слезы покатились по щекам, хоть она и пыталась сдерживать их изо всех сил.       И он повернулся. Дверь была уже открыта, но он все-таки повернулся.       Его лицо было непроницаемым.       Он смотрел на нее мгновение, которое, казалось, растянулось на целую вечность... затем отпустил ручку двери, вернулся к ней и протянул руку, помогая спуститься со стола. Ноги не хотели ее держать, они едва не подкосились, когда она опустилась на пол. Он подхватил ее, на долю секунды задержав руки под локтями. И заговорил. — Спасибо, Грейнджер, — вот и все, что он сказал.       Он повернулся и зашагал прочь.       Но перед его уходом всего лишь на миг что-то промелькнуло в глубине его глаз, подсказывая ей, давая надежду на его возвращение.       Действуй осторожно, чтобы не навредить себе, чтобы он мог вернуться.       Этой мысли было достаточно, чтобы перестать плакать, по крайней мере до тех пор, пока она не упадет в свою мягкую, заваленную книгами, знакомо пахнущую кровать. Простыней, обволакивающих ее, словно успокаивающие прохладные объятия, будет достаточно для того, чтобы подарить необходимый комфорт и убаюкать Гермиону.