※━─━────【₪】────━─━※

Где теперь моя земля? Тьма сгущается над ней Что могу поделать я, если все вокруг горит в огне? У правды острые края. Что если не хватит сил? Такой маленький и жалкий я, а тут Бог с сатаной рамсит.

Заточка — Острые края (ft. Moscow Gospel Team)

      Прошло уже десять лет, а я до сих пор в мельчайших подробностях помню, как она ворвалась в мою жизнь, как хреново сваренный Феликс Фелицис: не вовремя, шипя и рискуя взорвать всё вокруг к чертям. Двадцать седьмое июня тысяча девятьсот девяносто пятого года. Отдельная палата для преподавателей в Больничном крыле Хогвартса, запах крововосполняющего и на удивление свежих огурцов, треск почти догоревшего камина и она, наотрез отказавшаяся меня оставлять. Нахалка. Закутанная почему-то в слизерински-зеленый плед, устало спящая в смертельно неудобном кресле, но крепко сжимающая в руках очередную, на этот раз позаимствованную из моей личной библиотеки книгу. Дважды нахалка.       Ну конечно, Гриффиндор во всей красе, — подумал я тогда, глядя на копну спутанных и уже как пару дней — поверьте моему опыту — немытых каштановых волос и испачканные чернилами тонкие пальчики.       Тогда я еще не знал, что скоро эта девушка станет моей опорой, моей поддержкой, любовью всей моей жизни, а через пять лет — моей женой.       Мерлин, помоги, у меня есть жена! Мне до сих пор порой кажется, что я в коме и это всё мне снится, но ближе к делу.

25 июня 1995 года

Собрание Ордена Феникса.

      Мне казалось, что комната в этом проклятом Мерлином и дышащем тьмой доме на площади Гриммо насквозь пропахла страхом. Страхом, пылью и какой-то жареной на не первой свежести масле стряпнёй Молли Уизли.       Мое чуткое обоняние ассоциирует страх с запахом русской прокисшей квашеной капусты — такой себе запашок, могу вам сказать, — откуда мне, чистокровному британцу, известно, как пахнет русская квашеная, еще и прокисшая, капуста, спросите вы, всё гораздо прозаичнее, чем кажется, — спасибо Антонину за русское гостеприимство, а его бабке за домашний самогон и, как они ее называют, закуску, хотя стоит отметить, что русская баня с ее разнообразными вениками и травяными настоями вполне ничего.       Сочетание запахов, поселившееся в штаб-квартире Ордена, и в лучшие дни с легкостью довело бы меня до состояния, как мило называл его мой маргинальный папенька: «ща блевану», поэтому тогда, еле удерживая себя в сознании и уже не имея никаких сил держаться на ногах, я искал укромный уголок подальше от всеобщего шума, яркого света и открытой кухонной двери.       Середина столовой освещалась пылающим камином и большой безвкусно, на мой вкус, вычурной люстрой, единичные же канделябры на стенах тлели, едва разгоняя мрак, отбрасывая длинные тени на потрескавшиеся в углах помещения обои.       Члены Ордена сидели, вполголоса, обсуждая последние сплетни, но их голоса мгновенно стихли, стоило только Альбусу — чтоб его в аду черти драли — Дамблдору переступить порог столовой. Его обычно искрящиеся вселенским пониманием и теплотой глаза были холодны, как зимние воды Байкала.       — Я собрал вас всех здесь, потому что время пришло, — начал он, и в тишине, до краев наполнившей комнату, звук его голоса напоминал раскаты грома. — Седрик Диггори погиб. Бедный мальчик, — Молли Уизли пораженно ахнула, — Волан-де-Морт вернулся. Это проверенная информация, — я почувствовал, как что-то встрепенулось под ребрами, а старик как ни в чем не бывало продолжал: — Мы стоим на краю пропасти, нас ждет война, в которой каждый из нас должен стать опорой для стоящего рядом.       Я же, примостившись в кресле недалеко от камина, почти слился с угольной чернотой угла, в котором сидел, и кончиками пальцев, скрытых складкой мантии, нервно теребил торчащий из рукава сюртука кончик волшебной палочки, изо всех сил стараясь держать хорошую мину при плохой игре — ледяную маску, за которой бушевало пламя взбунтовавшихся мыслей.       Где теперь моя земля? Тьма сгущается над ней. Что могу поделать я, если всё вокруг горит в огне?       Я не помню лица Дамблдора, не помню лиц «коллег-орденцев», не помню, чтобы чувствовал тогда тепло камина, разливающегося по моему правому боку, я оцепенел, словно под Конфундусом, и, тяжело дыша через рот, откровенно боялся лишний раз пошевелиться, чтобы не привлечь к себе ненужного, лишнего внимания. Перед моим мысленным взором представали образы пылающего Хогсмида, разноцветных вспышек проклятий и глаз, нет, не тех самых зеленых — а других, разнообразных: карих, голубых, серых, круглых и миндалевидных — детских глаз, полных слез и ужаса… Буквально полчаса назад я вернулся с собрания Ближнего круга, и никакая окклюменция не могла тогда мне полноценно помочь. То, что вернулось к, с позволения сказать, полноценной жизни после ритуала Хвоста, было безумным, проклятым мирозданием монстром. Я не стал делиться этими своими мыслями с Альбусом, но мне хватило пары прямых глаза-в-глаза взглядов и нескольких часов в обществе Волан-де-Морта, чтобы понять: Лорд утопит Англию в крови, и вишенкой на торте его победы станет Хогвартс, придет ли он в школу за Поттером или за Дамблдором — не столь важно, главное — он придет, и ад вырвется на свободу.       — Как ты можешь быть уверен, что этот нетопырь достоин доверия? — резкий голос Блэка вырвал меня из кокона невесёлых мыслей. Хозяин дома, вскочив на ноги и по-детски тыча пальцем в мою сторону, улыбаясь, ехидничал в лучших традициях ненавидимого им факультета:       — Он уже пообещал тебе служить верой и правдой, Альбус? Уверен, что сначала он сползал и попресмыкался в ногах у тех, кто с удовольствием сожрет нас заживо!       Внутри под ребрами вновь что-то зашевелилось, что-то похожее на готовящуюся к броску змею. Медленно поднять голову и впиться черным взглядом в Блэка — это всё, на что меня тогда хватило.       — Ты скользкий предатель! — Блэк, продолжая орать и не получая ожидаемого отпора, бросился было вперед, но перед ним вдруг возникла невидимая стена.       Рана на боку горит, как проклятие. Кровь просочилась сквозь повязку — кажется, Уизли-старший заметил, но молчит. Все молчат. Только Блэк лает, будто его слова могут разорвать меня на куски. «Предатель», — говорит он. Как будто это новость. Да, предатель. Предал Тёмного Лорда, чтобы посмотреть, как он восстанет снова. Предал Лили… Дважды. Нет. Её я предал однажды, но и этого хватит на три жизни вперед.       Где теперь моя земля? Моя земля — под ногтями Пожирателей, в их шепоте о «новом порядке». Моя земля — в глазах Поттера, который смотрит, как она, и не понимает, что я — живой щит между ним и любым проклятием. А они? Все они видят только грязь на моих руках.       Блэк брызжет слюной: «Ты всегда был шпионом Тёмного Лорда!» — и смеётся, как тогда, в школьные годы. Но он не знает, каково это — стоять на коленях перед трупом женщины, которую любил больше, чем женщину, любил как сестру, как мать, и умолять старика дать мне шанс искупить вину. Он не знает, как пульсирует Метка, когда я пытаюсь соврать самому себе.       Дамблдор молчит. Он всегда молчит, когда ему это нужно. Смотрит, как я истекаю кровью — и молчит. Ему не нужны слова: он читает чужие мысли, как открытые книги. Но даже он не понимает, почему я готов и дальше терпеть это. Почему возвращаюсь в ту тьму, где демоны носят лица моих «братьев».       Злее меня здесь никого нет. Я травил и пытал. Я варил Пожирателям зелья, от которых сходят с ума даже самые стойкие. Но все эти «святые» люди не знают, что самое страшное проклятие — это память. Видеть Лили в зеленых глазах ее сына. Слышать её голос в каждом «Северус, пожалуйста» из уст Дамблдора.       Рана ноет. Блэк продолжает орать. Кровь сочится. Руки дрожат. Не от боли. От ярости. Я ненавижу их всех. Ненавижу Блэка за те крупицы истины которые, каким-то чудом посещают его больной разум, Дамблдора за манипуляции, Поттера за то, что он сдох и не смог защить свою семью. Но больше всего я ненавижу себя. Потому что, даже не единожды предав, я всё ещё здесь. Живу. Дышу. Шпионю. Смею любить…       Молчание в комнате — как затишье перед бурей. Они ждут, что я прокляну Блэка. Или сбегу. Не могу, не сейчас. Суметь бы добраться до Хогвартса. А завтра с новыми силами в бой за место под пожирательским солнцем, снова слушать их бессмысленный треп и смотреть, как они пытаются сжечь этот мир, — лихорадочно шептал голос на задворках моей, казалось бы, давно пересохшей, подобно Сахаре, души. Я всегда помнил, как кричал в лицо Дамблдору: «Спасите её! Спасите их!», помнил, как баюкал в своих объятиях мёртвую Лили, помнил, как впервые с той ночи увидел ее сына, а всё остальное на годы заледенело и покрылось пеплом, как в вулканическую зиму, которая в тот вечер, кажется, всё-таки, к счастью, наконец подошла к концу.       — Чего ты хочешь, Блэк? — отстраненно спросил я, но в голосе моем, на мое удивление, звякнула сталь. — Неужели заскучал, сидя в конуре, и рад видеть старого школьного друга?       Скажите хозяину: вот моя цепь и кирка. Что река унесла меня прочь от полей тростника. Скажите ему, что вода смыла черные дни. Что, когда меня дух покидал, я смеялся над ним.       — Хватит! — рявкнул Альбус, и по комнате прокатилась волна колючего обжигающего холода. — Вы забыли, что здесь не Хогвартс и вы давно не дети?       Дальше последовала традиционная для всех, кто более-менее знал Дамблдора, воодушевляющая речь о силе дружбы и любви, но меня она не интересовала. Я отвернулся, пропуская слова старика о «единстве» мимо ушей и снова погрузился в пучину своих мыслей.       У правды острые края. Что, если не хватит сил? Такой маленький и жалкий я, а тут Бог с сатаной рамсит.       Можно сколько угодно твердить себе, что ты волк-одиночка и общество людей тебе не нужно, но тебе все равно будет больно от осознания: каждый первый из твоего окружения видит в тебе предателя, и ни старик, ни выродок не доверяют тебе всецело, несмотря на клятвы и литры крови, пролитые во имя их «всеобщего блага». Даже в глазах тех, кто тогда молчал, читался вопрос: «Что он успел им рассказать о нас? Зачем он здесь?»       Но что они все знали обо мне? О моей жизни? Моей правде? О грядущих ночах, когда мне, дрожа от боли и еле сдерживаемых слез, снова придется смывать с рук кровь, пролитую не мной? О детях, смотрящих на меня с надеждой, но в силу возраста не понимающих, я — лишь хрупкий мостик между ними и остальной школой, я не способен защитить всех их от их же помешанных на чистоте крови семей, как бы мне этого ни хотелось.       К чему теперь стихи и картины? Что делать с проснувшимся лихом? У моих детей узкие спины: не видно ли меня из-за них им? Звери скрываются в вихре, их не пугает распятье, но моих среди них нет ни сестер и ни братьев.       — …Северус? — Дамблдор позвал меня по имени, и я, невольно вздрогнув, всё понял — мне там не было места. Поднявшись, поправил мантию и, из последних сил на чистом упрямстве гордо выпрямившись, двинулся на выход из столовой. Мне оставалось буквально три шага до двери, когда Альбус вновь заговорил:       — На пару слов. Пожалуйста.       Отказываясь показать присутствующим стервятникам свою слабость, я, не оборачиваясь, застыл на пороге и тут же почувствовал, как окружающее пространство зажужжало от наложенного «Муффлиато». Пальцы на долю секунды сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Северус, я не стану просить тебя о доверии, — раздался за спиной голос старика. — Ты и так отдал свету слишком много, а получил взамен слишком мало. Но я прошу тебя об информации. Не для меня — для них, — он не стал обводить рукой невольных зрителей нашей беседы, но мне и так всё было ясно, — для всех тех, кто не встретит следующий рассвет, если мы опоздаем. Рейды, шепотки в кабаках, имена тех, кто захочет принять Метку… — Альбус сделал паузу, и половица под его ногой скрипнула в тишине. — Ты чувствуешь его, Северус. Даже сейчас, когда стоишь здесь.       Я, с огромным трудом удерживая на лице маску безразличия, медленно повернулся, но, кажется, что там кажется, я уверен, что не смог тогда скрыть секундной вспышки в глазах чего-то живого, болезненного.       — Вы хотите, чтобы я рылся в помойке их мыслей, как крыса? — процедил я. — Чтобы я, улыбаясь, слушал их угрозы «предателям» и «слизням из Ордена» и поддакивал им?       — Я хочу, чтобы ты вспомнил, ради чего ты здесь, — Дамблдор не повышал голоса, нет, он делал это исключительно редко, но его слова ударили меня под дых. — Не ради их одобрения и даже не ради моего. Ради того, кто не сможет защититься, если бойня начнётся раньше, чем мы будем к ней готовы.       Альбус явно надеялся задеть меня за живое, но перед моим мысленным взором предстало не одно конкретное, а десятки детских лиц: студенты, снующие по коридорам Хогвартса… Поттер с глазами матери на ненавистном лице отца, неповоротливый Гойл, череда разнохарактерных Уизли, легкомысленная хохотушка Браун и будущий дамский угодник Забини, Лонгботтом, трясущийся на каждом моем уроке, но, по словам Помоны, блистающий на занятиях по гербологии, смышленая Джоу Чанг, не от мира сего Полумна Лавгуд, Драко Малфой, Ханна Эббот, неизменно не расстающаяся с книгой и взрослая не по годам Грейнджер…       У моих детей узкие спины…       — Он вернулся, — прошипел я, едва сдерживая лихорадочную дрожь. — Еще месяц, может быть, два — Тёмный Лорд восстановится, наберется сил, и…       — …Тем важнее и ценнее для нас каждая крупица информации. Нам необходима каждая доступная секунда, чтобы подготовиться, — перебил меня этот настырный старик. — Ты знаешь их как никто другой. Ты — наш единственный глаз в той тьме.       Кажется, я тогда засмеялся — коротко, горько.       Дьявол продолжает строгать гробы. Помнишь, пастор, ты на проповеди пел? Но когда горизонт встанет на дыбы, найдется аккурат впору и тебе.       Мгновение мы смотрели друг на друга — старый волшебник и его израненный шпион.       Потом я резко, словно отрубил очередному ингредиенту голову, кивнул:       — Завтра. После полуночи я покину школу. Розье и Долохов устраивают вечеринку, хотят обсудить детали «подарка» для Поттера.       — Спасибо, Северус.       — Не благодарите, — бросил я, переступая порог столовой. — Я делаю это не для вас.       Уже стоя в коридоре я услышал брошенное Блэком мне в спину:       — Ты всё тот же трус, Снейп.       Кодовое слово, Псина, ай-яй-яй.       Пускай я мал, жалок и ослаб и плохо вижу дорогу во тьме. В долине смерти да не убоюсь я зла, злее меня никого тут нет.       Я обернулся, и постарался усмехнуться так, чтобы даже Блэк на миг опешил.       — А ты, Блэк, всё тот же пленник собственной гордыни, теперь еще и запертый в своем же доме.       Я сделал несколько шагов в темноту, оставив за спиной гул резко вырвавшихся на свободу голосов, и прислонился к стене, сжимая в кармане маггловскую заколку для волос, которую месяц назад нашел в своем классе — то единственное, что в последние дни поддерживало меня на плаву.       — Злее меня никого тут нет, — прошептал я тогда, и слова мои поглотила темнота.

      В столовой, где Молли, хозяйничая, уже во всю накрывала на стол, Дамблдор смотрел на дверь, за которой я исчез. Его взгляд был тяжел, как грядущая война.       — Он продержится сколько сможет, — тихо, но четко, так, чтобы его услышали все, кому нужно было это знать, сказал он, — а потом будет держаться столько, сколько понадобится.       Но я этого уже не слышал. Я аппарировал и с громким хлопком появился на территории школы, где мешком рухнул на сырую после недавнего дождя землю. Последнее, что я увидел перед тем, как от боли и кровопотери потерял сознание, — широко распахнутые взволнованные карие глаза и копну кудрявых каштановых волос.