THE BREACH

Картонный стаканчик с кофе опускается на битый деревянный подоконник прямо передо мной, и звук удара заставляет распахнуть глаза, вырывая из ленивой полудремы. Статистика первой парой — совсем не то, что нужно после ночи в обнимку с анализом Чехова. Можно было бы, конечно, нырнуть в какую-нибудь нудную книгу и поспать там, но я так не рискую — если кто-нибудь из моей безумной семейки ворвется в мою комнату и обнаружит, что я пропала, проблем потом не оберешься. — Бурная ночка? Рассказывай во всех подробностях и не вздумай хоть что-то утаить, — радостный звонкий голос раздается прямо над ухом. Приходится попрощаться с надеждой на десятиминутный сон в перерыве. Ева улыбается так широко, что я начинаю сомневаться в ее адекватности — кто вообще радуется с утра? Она запрыгивает на подоконник, забрасывая ногу на ногу, и поправляет короткую летящую юбочку с цветочным узором. Длинные тонкие пальчики накручивают пряди прямых каштановых волос. Я понятия не имею, как вышло, что мы с Евой подружились. Ей наверняка больше пришлась бы по душе шумная компания наших одногруппников, поступивших сюда за неимением альтернативы, но Ева на все такие разговоры только смеется и шутливо обзывает меня дурой. Она просто появилась рядом на первой учебной неделе, и так и осталась, постоянно болтая обо всем подряд — о своем строгом, но любящем отчиме, о книгах, о красивых машинах, популярных местах в городе и симпатичных парнях. Иногда ее щебетание сводит с ума, но порой спасает от тоскливых размышлений. Я безмерно благодарна Еве за кофе и жадно глотаю горький напиток, но, боюсь, не смогу оправдать ее ожидания горячей интимной истории. — Не знаю насчет бурной, но бессонная однозначно. Розовые губы Евы складываются в понимающей улыбке, и она заговорщицки наклоняется, поигрывая бровями. Глаза у нее такие голубые, что кажется, будто я проваливаюсь в ясное утреннее небо. — Ну? И кто виновник? — она сдергивает лямку сумки с моего плеча и кидает ее на подоконник, избавляя меня от ноши. Не могу удержаться. Наклоняюсь навстречу и в тон ей выдыхаю: — Не поверишь. Мой брат. Ее выражение лица стоит всех тех гадостей, о которых она успела подумать. Ева брезгливо морщится и, стукнув меня по плечу, отшатывается: — Фу, Тея! С ума сошла? Сколько ему? Пятнадцать? Зачем возиться с малышами? Да и вообще, вы же друг друга не переносите. Это все, что ее смущает? Хотя с Евы станется. Я предпочитаю не уточнять. Взболтнув кофе, залпом допиваю его и устало прислоняюсь спиной к углу оконного проема: — Ему шестнадцать. Самый подходящий возраст, чтобы шантажировать старшую сестру и заставлять ее писать за тебя сочинения. Ева тяжело вздыхает и сочувственно улыбается, покачивая головой: — Скопируй какую-нибудь ерунду из интернета. Один раз опозорится и начнет делать все сам. Идея заманчивая, но сразу видно, что у Евы нет злобного брата-тирана. Если бы все было так просто, я бы давно поставила Кира на место. — Или он просто расскажет матери очередную выдуманную историю. По сравнению с ее нотациями и упреками одна бессонная ночь — ничто. Подавив зевок, я потираю глаза. Дверь в лекционный зал открывается, запуская поток галдящих студентов. Точно ли мне так необходимо идти на философию? Мысль о прогуле манит, утягивая в мечты о заслуженном отдыхе. — Давай я с ним поговорю. Нам давно пора познакомиться, — Ева пожимает плечами и склоняет голову набок, напоминая сову. — Ты же знаешь, я могу быть очень убедительной. Этого еще не хватало. Кир не упустит такой чудесный повод для издевок и при любом удобном случае будет напоминать, что мне понадобилась защита однокурсницы. Моя репутация в его глазах и так ниже некуда. Это совсем ее уничтожит. Хмыкнув, покачиваю подбородком и выдавливаю благодарную улыбку: — Собираешься флиртовать с моим шестнадцатилетним братом, чтобы он оставил меня в покое? Не думаю, что он стоит таких жертв. — Нет. Просто скажу, что застрелю его во сне, если не отстанет, — спокойно заявляет Ева, даже не моргнув. Я вскидываю голову, надеясь отыскать на ее лице улыбку, хитрый прищур или игривые искорки в глазах, но не нахожу никаких признаков шутливого настроения. Она смотрит на меня, заботливо сведя брови, и молчит. Повисшая тишина застывает в воздухе. Ева вопросительно наклоняет подбородок, словно всерьез предлагает пристрелить брата. Она хорошо вжилась в роль. Нужно было идти в театральное. Невыспавшееся уставшее сознание защищается, как может. Из меня вырывается неуверенный сухой смешок, а уже через секунду становится действительно забавно. Как я вообще могла подумать, что она всерьез? Мне определенно нужно поспать. Не сразу, но Ева присоединяется к моему веселью, заливаясь звонким чистым смехом. Я вытираю слезы в уголках глаз и перехватываю сумку, забрасывая лямку на плечо. — Я не пойду на философию. Постараюсь вернуться к библиотековедению, но ничего не обещаю. Хочу прогуляться. Вот и все. Никаких сложных принятий решений. Я просто сболтнула первое, что пришло в голову, чтобы сменить тему. Ева легко пожимает плечами и спрыгивает с подоконника: — Пойдем вместе. Философия точно не для меня. Я выдавливаю вежливую улыбку. Не то чтобы я возражала против компании Евы, но она не вписывается в план. Нет ничего более бодрящего, чем дикий азарт сражений и адреналин. Где еще его взять, если не в хорошей книге? Я как раз прихватила с собой такую. — Я хотела дойти до ближайшего парка и почитать. Проветриться и проснуться уже наконец, — виновато закусываю губу и стараюсь не смотреть на Еву. Я уже готова столкнуться со спорами, обидами и недовольством, но Ева миролюбиво улыбается и обнимает меня за плечи, увлекая к лестнице: — Помню-помню, отвлекать тебя от чтения может быть опасно для жизни. Провожу хоть немного. Маленькое опоздание на философию спасет меня от скуки на десять минут. Возле гардероба толпится море студентов, но мы все-таки пробиваемся через бурный поток, забираем верхнюю одежду и выскальзываем из душного холла. Улица встречает приятным холодящим ветерком и ярким весенним солнцем. Я щурюсь и прикладываю ладонь ко лбу. Волосы разлетаются по плечам, и пальто норовит распахнуться, но я не тороплюсь застегиваться. Запах набухающих почек витает в воздухе, и я вдыхаю полной грудью. Обойдя угол безликого потрепанного временем здания университета, Ева останавливается возле одинокой сосны, упираясь в шершавый потрепанный ствол лопатками. Она вытаскивает из сумки пачку сигарет и, крутанув колесико зажигалки, закуривает: — Буду надеяться и верить, что ты вернешься. Высидеть без тебя две пары — настоящая пытка. — Постараюсь, — усмехнувшись, машу Еве на прощание, хотя сомневаюсь, что смогу выполнить обещание. Возвращаться совсем не хочется. Я двигаюсь к покосившемуся ржавому заборчику вокруг университета, когда вдоль шеи проскальзывает стая холодных мурашек — в спину словно вцепляется пристальный внимательный взгляд. Точно фантазия разыгралась от недосыпа, но у самой калитки я все-таки оборачиваюсь, не выдержав. Вокруг никого. Даже Ева не смотрит в мою сторону. Она опустила голову и что-то быстро печатает в телефоне. Наверняка пишет старосте, что придет на лекцию, но задерживается. Через два квартала неприглядные серые пятиэтажки сменяются приветливыми уютными вывесками кафе и магазинчиков. Мне всегда нравился этот контраст. Какая-то пара десятков шагов, и словно попадаешь в другой мир. Напротив нарядного здания всеми забытой районной библиотеки раскинулся парк, и я решительно направляюсь туда. Начинающие зеленеть березы и клены окружают кованые лавочки и киоски с кофе и уличной едой, а небольшой пруд в центре отражает яркие солнечные лучи. Сейчас здесь не особо оживленно — время не располагает к прогулкам. Утром в будний день можно встретить только парочку мамочек с колясками да бабулю с пушистым облачком на голове, выгуливающую ленивую таксу. Искушение расположиться прямо посреди парка я отбрасываю. Все-таки кто-то может заметить, а я усвоила, что люди не приходят в восторг, когда другие внезапно исчезают или появляются из ниоткуда. Пригнувшись, я пробираюсь под цепкими ветками, с трудом находя заброшенную тропинку. Она выводит меня к одинокой покосившейся скамейке. Вокруг разбросаны пластиковые бутылки и пакеты — место не самое уютное, зато скрытное. Мы с Евой прогуляли здесь достаточно пар, чтобы убедиться — в такое время никто сюда не сунется. Брезгливо отпихнув носком ботинка пару бутылок, я опускаюсь на скамейку. Прохладный полумрак не пропускает солнце и успокаивает. Отличное место чтобы отвлечься, проснуться и осуществить мой замысел. Долго готовиться или размышлять нет смысла. Я вытаскиваю из сумки книгу, открывая на первых страницах, и перебрасываю через шею цепочку часов. Я даже не знаю, в чем сюжет. Вообще ничего не знаю об этой книге, кроме того, что это фэнтези с кучей ярких насыщенных событий. Обычно я не поступаю так неосмотрительно и не ныряю в историю, даже не представляя, что меня там ждет, но сегодня это именно то, что нужно. По ходу разберусь. Персонажи же как-то разбираются. Строчки плывут перед глазами, и сознание путается. Под закрывающимися веками мелькают незнакомые картинки, и меня утягивает в водоворот ярких красок. Тело словно сжимается, протискиваясь в крошечную створку, а потом под ногами появляется твердая поверхность. Все прекращается. Короткая тошнота отступает. Прежде чем я успеваю открыть глаза, до слуха долетают звуки битвы — треск, крики, лязг. Отлично. На это я и рассчитывала.

***

Утро ласково погладило Берта по волосам, покачивая на расслабляющих волнах безделья. Уроки в Академии отменили. Полноценный выходной без заданий и занятий с младшими — вот, что нужно для счастья. Воодушевленный приятным началом дня, Берт собрался с духом и решил пригласить Раду на завтрак, чтобы не давиться кашей в столовой. Так он и получил первую отрезвляющую пощечину дня. Рада, воздушная и сияющая, выплыла из своей спальни, но Берт мгновенно растерял все желание приглашать ее куда-то. Рада смеялась очередной плоской шутке высокого русоволосого парня, а он уложил ладонь на ее талию, увлекая за собой. Первый порыв хорошенько врезать Матвею — тому самому парню — угас быстро. Не дикарь же он какой-нибудь, в конце концов. Если Рада считала, что ей так лучше, то ее выбор нужно уважать. Даже если любому идиоту очевидно, что она достойна намного большего. Берт не поздоровался с ними, надеясь, что поток учеников надежно спрятал его от нежеланного столкновения. Завтракать больше не хотелось ни в столовой, ни в самом уютном кафе. Берт сник и помрачнел, хотя утреннее разочарование было далеко не первым в их с Радой общении. Да и не последним, что куда важнее. Долго утопать в проблемах Берт не умел и не любил. Неприятности оставались блеклым фоном для текущего момента, но не могли утянуть во мрак. Берт решил прогуляться. Долгое бесцельное блуждание по улицам наедине с грохочущей в наушниках музыкой — идеальное убежище от неласковой реальности. Обычно маршруты складывались спонтанно, но сегодня Берт целенаправленно двигался к парку, где детьми они с Радой и Эриком проводили вместе время, не успев еще накопить груз недомолвок и мелочных обидок. Берту всегда нравилась эта часть города. Не сверкающая сотнями неоновых вывесок и блестящих новостроек, не душащая помпезностью и величием старых районов, не смущающая неприглядностью разрухи, она казалась уютной и дружелюбной. По гладкой блестящей поверхности пруда размеренно плавала стайка уток, синхронно опуская головы и отряхивая перья. Берт вспомнил, как раньше они втроем бросали им хлеб, несмотря на запрещающую табличку. Отец смеялся, сидя на лавке неподалеку, и лицо его еще не огрубело, а в голосе оставалось что-то, кроме требовательной строгости. Берт неспешно двинулся вдоль пруда, прижимаясь к лесной полосе. Где-то здесь должна была остаться тропка, ведущая к одинокой лавочке. Там хорошо было прятаться от летнего зноя и беспощадного солнца — густые кроны скрывали не только от жары, но и от посторонних глаз. Для шкодливый детей это казалось очень кстати. Тропку удалось найти интуитивно, но сейчас зеленое покрывало не прятало лавочку — сквозь голые ветви проглядывались изломанные трухлявые очертания и груды мусора. В груди тоскливо кольнуло, и Берт возмущенно стиснул кулаки. Как можно мусорить в месте его счастливых воспоминаний? Неужели нельзя сделать пару лишних шагов и добраться до урны — они расставлены через каждую пару метров? Мелькнувшие сомнения надолго не задержались — других занятий все равно не было, — и Берт шагнул на тропку, но замер, краем глаза заметив что-то на лавочке. Не похоже на мусор. Книга. Явно новая, еще даже не раскрытая. Она не пролежала на улице и суток — ночью шел дождь, но страницы не размякли. Кто станет бросать в парке новенькую книгу? Зачем оставлять ее на дальней скамейке, где и подобрать никто не сможет? От любопытства зачесались ладони, и Берт, подчиняясь волне интереса, попятился назад, ломанувшись в лес и игнорируя тропинку. Спрятаться среди голых стволов — непростая задача, но ему удалось занять идеальную наблюдательную позицию. Берт опустился на корточки, прислоняясь к шершавому стволу дерева с потрескавшейся корой, и принялся ждать. Глупо. Книга может вообще ничего не значить. Может пройти куча времени, прежде чем что-то произойдет. Заняться все равно было нечем, а наработанная годами интуиция велела оставаться на месте. Берт сдался и прислушался. Долго ждать не пришлось. Берт удовлетворенно хмыкнул, когда на лавочке появилась женская фигура — интуиция не подвела, — и только потом присмотрелся. Медные волосы растрепались, пряча в спутанных прядях мелкие веточки и сухую листву. На круглых залитых лихорадочным румянцем щеках темнели грязные разводы. Над широкой левой бровью тянулся глубокий порез, и вязкая кровь капала, пачкая воротник белой рубашки. Девушка отдернула края длинного клетчатого пальто и поправила складчатую короткую юбку. В руке что-то блеснуло. Пальцы нервно поглаживали страницы стиснутой книги. Музы милостивые, она что, идиотка? Правила Академии для всех одинаковые. Нельзя нырять в книгу в общественных местах. Да к черту правила, это небезопасно. Берт попытался вспомнить, не видел ли такую ученицу раньше, но не отыскал в памяти ни одного подходящего образа. Ладно. Знать в лицо всех учеников просто невозможно. Может, она была из младших. Пытаться угадать возраст не имело смысла, все сейчас выглядели то слишком взросло, то слишком молодо. Берт знал многих младших, но далеко не всех. Она точно не из его учеников, в остальном уверенности не было. Кем бы она ни была, она нарушила целую кучу правил. Берт, конечно, не сдаст ее Совету, но замечание сделать обязан. Если она не хочет думать о других, пусть хоть о себе побеспокоится. Девушка резко распрямилась и нервно подтянула к коленям вязаные гольфы. Воровато оглянувшись, она брезгливо отшвырнула книгу, отряхивая руки. Дура. Нельзя бросать использованные книги где попало. Если ее кто-то найдет? Вот такие безответственные недоучки и сводят к нулю все усилия отдела секретности. Берт поморщился и уже сделал шаг в сторону злостной нарушительницы, но добраться до нее не успел. Двое мужчин выросли перед девушкой, бесшумно проскользнув к лавке с тропы. На них были одинаковые черные костюмы, плотно завязанные галстуки обхватывали жилистые шеи. Из обыденного образа офисных работников выбивались только длинные волосы, стянутые темными лентами на затылке. Мужчины остановились по обе стороны от девушки, бестактно вторгаясь в личное пространство, и что-то сказали. Напряженные руки сведены перед собой, взгляды пустые и прищуренные. Девушка настороженно скосила глаза и попыталась отступить назад, но увеличить расстояние не удалось — мужчины шагнули на нее. Берт напряженно сглотнул, спешно перебирая в голове варианты. Что делать? Отвлечь их на себя? Подобраться к девушке и притвориться ее давним знакомым? Бить первым, раз уж драка неизбежна? Точно она неизбежна? Пустое выражение лиц и преданный безумный блеск в глазах Берт ни с чем бы не спутал. Какой бы дурной ни была девчонка, она совсем не походила на безумную фанатичку из Организации, а вот появившиеся мужчины идеально вписывались в образ. Девушка явно была книгоходцем, а бросать своих в сложной ситуации просто бесчестно. Пригнувшись, Берт бесшумно двинулся вперед, подбираясь ближе. Придется помочь. Сначала он вытащит девчонку из опасности, а уже потом отчитает за неразумное поведение.

***

Ни одному человеку в здравом уме, обладающему инстинктом самосохранения хотя бы в зачатке, не понравится, если возле него внезапно появятся двое здоровых мужчин, бесцеремонно нарушающих личные границы. Безусловного доверия к людям во мне точно нет, да еще и путешествие в книгу не удалось — я едва смогла смыться с жуткого кровавого жертвоприношения. Порез над бровью все еще пульсирует, и руки подрагивают. Мне совсем не нравятся пустые лица незнакомцев и их навязчивые попытки приблизиться. Что делать в таких ситуациях? Звать на помощь? Едва ли поблизости есть кто-то, действительно способный помочь. Бежать? Куда? Придется прорываться сквозь них, чтобы попасть в людное место. — Вам что-то нужно? — нервно поглядывая то на одного, то на второго мужчину, пытаюсь выровнять скачущий голос. Незнакомец повыше с угольными волосами и внушительной щетиной открывает рот, протягивая бесцветным басом: — Теодора Бекарец? — не дождавшись ответа, он сводит лохматые брови. — Это Вы? Как правильно себя вести? Все отрицать? Соглашаться? Складочка перечеркивает лоб мужчины поменьше, трещиной разрушая пустую маску. Вжав голову в плечи, я быстро киваю, не желая испытывать их терпение. Второй незнакомец одобрительно наклоняет подбородок и чеканит: — Вам нужно проехать с нами. Я нырнула в какой-то бульварный детектив и забыла об этом? Может, случайно попала в приключения и влезла в основную сюжетную линию? Нет, я пока еще в своем уме. В реальной жизни нельзя просто появиться и заставлять кого-то куда-то идти. Это называется похищением. Мысль проносится в голове внезапной вспышкой. Конечно. Нужно позвонить в полицию. Как-нибудь незаметно дотянуться до телефона и набрать номер. Аккуратно опуская руку в сумку, я мысленно молюсь, чтобы незнакомцы ничего не заметили. Лучше говорить хоть что-то, чтобы их отвлечь. — Не думаю, что мне это интересно. Я даже не знаю, кто вы такие, — напряженно протягиваю, проклиная замок на сумке. Первый здоровяк настроен более миролюбиво. Он приподнимает ладонь и успокаивающе произносит: — Наш лидер очень хочет пообщаться с Вами. Не беспокойтесь, Вам ничего не угрожает. Это всего лишь дружеская беседа. Какой, к черту, лидер? Странно говорить про отсутствие угрозы, когда тебя не выпускают в людное место и настойчиво приглашают на какую-то сомнительную беседу. — Я никуда не поеду. Не знаю, о ком вы говорите, но я не катаюсь с незнакомцами, — голос предательски скачет, путая слова. Ногти царапают металлический корпус, и в груди зарождается волна облегчения, так и не разливаясь по телу. — Тебе придется поехать. Никто не спрашивал о твоих желаниях, — даже намеки на вежливость исчезают из голоса мужчины поменьше. По спине пробегается холодок. Я нервно оборачиваюсь, метнув взгляд на телефон. План незаметного звонка в полицию проваливается. Мужчина, пытавшийся хотя бы создать иллюзию доброжелательности, быстро наступает на меня, хватая за руку, и дергает на себя. Пальцы разжимаются, выпуская телефон, а вместе с ним и мою надежду на спасение. Мне едва удается удержаться на ногах и не обвалиться прямо в руки жуткому незнакомцу. Паника закручивается в желудке, уничтожая все обрывки здравых мыслей. Оглушительный грохот сердца лишает всех остальных звуков. Дыхание учащается, становясь отрывистым. Я перестаю понимать, что происходит. Пытаюсь вырвать руку, но мужчина держит крепко, намертво вцепившись в мое запястье и выкручивая его. Боль не отрезвляет, только подстегивает ужас и расплескивает внутри голосок, вопящий о том, что нужно бежать. Очередной грубый рывок сдвигает меня с места, и я инстинктивно выбрасываю вперед правую руку, чтобы удержать равновесие. Отшатнуться не получается. Мужчина бледнеет, и на его лице проступает серая тень недоумения. Хватка слабеет, и он опускает подбородок. Осознание пробивается сквозь пелену паники, но я отказываюсь верить. Пальцы сжимаются на гладкой холодной рукоятке. Дыхание перехватывает. Нет-нет-нет. Это не может быть правдой. Я напряженно опускаю голову, мысленно молясь, чтобы все это мне показалось. Отговорки и оправдания растворяются, затягиваясь алым пятном, расползающимся по мужской рубашке. Чертов магический ритуальный кинжал. Я случайно стащила его из книги, не рискнув избавляться от оружия до того, как попаду в безопасность, а теперь он вошел в живот мужчины почти до рукоятки. Я не хотела. Не планировала ничего подобного. Мужчина распахивает глаза и пытается что-то сказать, но из груди вырывается бесформенный хрип. Его рука повисает вдоль тела, выпуская меня, но теперь ужас приковывает к месту. Нужно что-то сделать. Что-нибудь. Вызвать скорую. Остановить кровь. — Дрянь, — хрипит второй незнакомец, и его речь возвращает меня в реальность. Дернувшись назад, я не справляюсь с тем, чтобы разжать окаменевшие пальцы и выпустить рукоятку кинжала. Лезвие выходит из тела с мерзким чавкающим звуком, и мужчина сгибается пополам, зажимая рану. Второй незнакомец подхватывает товарища и поднимает голову, уставившись на меня. Его глаза темнеют. Тело все решает за меня, четко уловив исходящую угрозу. Я разворачиваюсь, уже даже не мечтая попасть в парк, и бросаюсь в лес, стараясь не подсчитывать свои шансы на успешный побег. Острые ветки бьют в глаза, царапают лицо и цепляют одежду. Корни под ногами и поваленные стволы норовят утянуть на землю. Грудную клетку жжет от быстрого бега. Я не представляю, куда несусь, но не позволяю себе остановиться — слышу позади звуки погони и треск. Врезавшись плечом в дерево, отталкиваюсь от него, оцарапав ладонь, и от ужаса к горлу подкатывает тошнота. Сзади раздается выстрел. У меня закладывает уши. Адреналин в крови толкает вперед, вынуждая ускориться. Я в книге. В какой-то книге, просто забыла. Такого не бывает в реальной жизни. Да какая, к черту, разница, где я? Если меня подстрелят, результат будет одинаковым в любом случае. Мне нечем дышать. Я жадно хлопаю ртом, пытаясь глотнуть кислород, но легкие мучительно горят. Ноги дрожат и подкашиваются. Я не могу больше нестись в неизвестность. Врезавшись лопатками в широкий ствол дерева, жмурюсь и прислушиваюсь, но ничего не слышу. Сердце колотится, норовя вырваться из грудной клетки. Еще пара секунд. Я немного отдышусь и снова побегу, если смогу. Что-то врезается в меня сбоку с такой силой, что сбивает с ног. В ушах звенит — где-то поблизости раздается новый выстрел. Я ничего не понимаю и не вижу. Столкновение кидает меня вбок, и я кубарем качусь вниз, падая с обрыва. Тело дергается из стороны в сторону, бьется о крупные камни. Панический вопль так и не слетает с языка — рот зажимает широкая ладонь. Только сейчас до меня доходит, что падаю я не одна. Когда мир перестает кружиться и бесконечные удары прекращаются, я пытаюсь вывернуться в сторону, отползти, продолжая цепляться за призрачную свободу, но меня бесцеремонно утыкают лицом в землю, надавливая на затылок. В ноздри беспощадно ударяет запах гнилой листвы и прелой земли. Новая волна тошноты сжимает глотку. Медленно, но до меня все-таки доходит, что я все еще жива. Мне даже не причиняют зла, если не считать оскорбительный тычок лицом в землю. Уязвленное самолюбие в этом аду волнует меня меньше всего. Стоит перестать дергаться и вырываться, как давление на затылок слабеет. Я выдыхаю, но не рискую отплевывать листву, только аккуратно приподнимаю голову. Нужно хотя бы попытаться понять, что происходит. Надо мной склоняется парень, прижимая к губам указательный палец. Черные кудряшки спадают на высокий лоб, влажные и спутанные, и прячут настороженный медовый взгляд. Я никогда его не видела, но он не похож на тех психов, и облегчение обдает волной тепла. Я пытаюсь распрямиться и осмотреться, но парень красноречиво сводит лохматые брови и дергает подбородком, веля не шевелиться. Что, до конца дня так и лежать, надеясь на чудо? Спорить я не решаюсь. Парень подозрительно легко ориентируется в происходящем. Он сосредоточенно выглядывает из-за огромного валуна, и я только сейчас различаю легкий шорох листвы. Кто-то идет. Хочется снова малодушно уткнуться лицом в вонючую листву, но я этого не делаю. То, что таинственный незнакомец мне помог, еще не значит, что он не бросит меня здесь. Парень упирается затылком в валун и поджимает губы, беззвучно выругавшись. Его взгляд мечется по лесному пространству, а потом останавливается на моей руке. Парень быстро наклоняется и разжимает мои пальцы, выуживая из них кинжал. Лезвие с красными разводами мелькает в его руках, крутанувшись. Я все это время тащила чертов кинжал? Зачем? Как только я не воткнула его в незнакомца, пока мы падали с обрыва? Потерявшись в отдаленных размышлениях, даже не пытаюсь осмыслить, зачем парню понадобился кинжал. Он порывисто выглядывает из-за валуна, а потом подбрасывает кинжал вверх, вскидывая руку. Он решил нас выдать? Совсем идиот? И ради чего? Возмущение так и не срывается с языка, застряв в глотке хрипом ужаса. Кинжал нарушает все законы физики, меняет траекторию и устремляется к источнику шагов. Над лесом разносится короткий вскрик, а потом глухой удар. Тело падает на землю. Кинжал возвращается, и парень легко перехватывает рукоять. С лезвия срывается пара свежих алых капель. Я застываю, не справившись с поиском объяснений. Сунув кинжал за пояс, незнакомец вскакивает, дергая меня за руку. Я поднимаюсь на ноги по инерции, но не могу сделать и пары шагов. Парень раздраженно оборачивается и тянет меня за собой: — Шевелись давай! Или хочешь, чтобы они нас догнали? Догнали? Да о чем он? Он только что каким-то чудом воткнул кинжал в человека силой мысли. Едва ли эти двое сейчас способны на преследование. Парень не собирается бросать меня здесь и отпускать руку. Приходится перебирать ногами, подстраиваясь под его безумный бег. Не представляю, как мне удается удерживать равновесие. Ботинки цепляются за толстые корни, но внезапная поддержка каждый раз спасает от падения. Картинка вокруг размывается, мелькая смазанными пятнами. Не помню, как мы выбираемся из леса — голые деревья и ворох листвы сменяются серыми хлипкими зданиями. Сквозь шум в ушах пробивается гул машин и звуки города. Я не могу сориентироваться, сколько ни пытаюсь увидеть хоть что-то знакомое. Перед глазами мелькают мрачные одинаковые постройки, узкие переулки и безликие замкнутые дворики. Мне плохо удается вписываться в повороты — порой приходится врезаться то плечом, то бедром в обшарпанные каменные углы. В боку мучительно колет, словно кто-то вогнал раскаленное лезвие прямо под ребра. Хриплый кашель еще получается сдерживать, но я сомневаюсь, что меня хватит надолго. Голова кружится, и легкие болезненно пульсируют, а сердце вот-вот проломит грудину. Я бы уже давно рухнула на колени и уткнулась лбом в крошащийся треснутый асфальт, но незнакомец не позволяет. Единственный ориентир в сгущающейся вокруг темноте — теплая ладонь с застывающими разводами крови. Длинные пальцы плотно стискивают мою руку и заставляют двигаться вперед. Пожелтевшая металлическая дверь с подтеками ржавчины распахивается прямо перед лицом, и меня утягивает в темную прохладу подъезда. Лестничные пролеты с выбитыми окнами и заброшенными строительными лесами мелькают перед глазами, пока непреодолимая сила тащит меня по лестнице наверх. Сердце вздрагивает, когда я оступаюсь. Пятка съезжает в сторону, зависнув в воздухе, и я смотрю вниз. Зря. Здесь нет перил, способных защитить от случайного падения. Грубый рывок утаскивает меня наверх, не позволяя погрязнуть в ужасе. От запаха мочи, алкоголя и размокших окурков скручивает желудок. Цепкие пальцы разжимаются, выпуская мою руку, и путеводная нить обрывается, лишая меня сил. Не за что больше держаться, поэтому я бездумно оседаю на серый каменный пол прямо в строительную пыль. Ладони упираются в гниющие склизкие доски. Сил не остается. В голове разливается бездумная пустота. Все вопросы растворяются. Хочется только глубоко дышать и закрыть глаза, проваливаясь в темноту. Каждая клеточка тела ноет, наливаясь тяжестью. Парень, крутанувшись вокруг своей оси, вскидывает руки, путая пальцы в лохматых влажных кудрях. Шумно выдохнув, он поворачивается ко мне, скинув под ноги синюю куртку, и на одном дыхании гневно выпаливает: — Ты совсем спятила? Правила Академии для того и нужны, чтобы не попадать в такие ситуации. Это же додуматься надо — прямо посреди парка! Теперь хотя бы уяснила? Я не могу осмыслить его беспрерывный поток речи. Какие правила? О чем он вообще? О, нет. Он не может оказаться психом. Я еле как сбежала от двух не для того, чтобы забраться в недостроенную полуразрушенную высотку с таким же чокнутым. Попытка успокоиться обречена на провал. У меня нет причин не доверять ему — он мне, похоже, жизнь спас, — но и для доверия особых поводов нет. Мало ли, зачем ему это понадобилось. Парень истолковывает мое молчание по-своему. Он тяжело вздыхает и опускается на корточки рядом, миролюбиво улыбаясь: — Да расслабься. Я тоже из Академии. Странно, что раньше не пересекались, — незнакомец наклоняет голову, окутывая меня дружелюбным медовым взглядом. Я бездумно рассматриваю прямой нос с широкими крыльями. Какая, к черту, академия? О чем он толкует? Что за чушь? Единственная академия в городе, которая приходит на ум, — это академия культуры и искусств, но едва ли ее студенты постоянно вынуждены убегать от вооруженных психопатов и умеют метать ножи. — Я не понимаю, о чем ты говоришь, — настороженно протягиваю, внимательно следя за действиями парня. Он наклоняется слишком близко. Я вспоминаю мрачного мужчину, точно так же приближавшегося ко мне, и не выдерживаю. Дернувшись назад, упираюсь спиной в стену, а парень хмурится, внимательно всматриваясь в мое лицо: — Где ты учишься? — устало уточняет он, будто этот вопрос способен все прояснить. — В университете на библиотекаря, — отрешенно отзываюсь, бросив попытки осмыслить безумный разговор. Если так хочет знать, пожалуйста. Информация бесполезная, но безобидная. Черные лохматые брови удивленно приподнимаются, и парень заводит руку за голову, почесывая затылок: — Погоди-ка. Ты что, серьезно ничего не знаешь про Академию? Терпение, и без того надломленное всеми безумствами последнего часа, трескается, прорываясь лавиной возмущения: — Да какая академия? Ты кто вообще такой? Лицо парня смягчается. Он понимающе кивает — хотя мне вот ни черта не понятно — и улыбается, протягивая руку: — Альберт, но лучше просто Берт. Я книгоходец, как и ты. Ясно. Все-таки псих. Нужно как-то выбираться отсюда. Аккуратно, чтобы не спровоцировать Берта. Вернуться домой, захлопнуть дверь и оставить позади весь этот бред. Незаметно осмотревшись, я медленно поднимаюсь на ноги, благодаря стену за опору. Колени дрожат, правое плечо простреливает странной болью, но куда сильнее меня сейчас беспокоит близость к сумасшедшему, от которого можно ожидать чего угодно. Недавно он спас меня, а сейчас решит сбросить с двенадцатого этажа. Никто не застрахован от чужого безумия. Выдавливая улыбку, я незаметно смещаюсь в сторону, двигаясь вдоль стены, и протягиваю, пытаясь отвлечь Берта разговором: — Понятно. Знаешь, приятно было познакомиться, спасибо за помощь, но мне пора. Нужно торопиться, извини. Он шагает со мной, преграждая путь к лестнице, и усмехается, мотнув головой так, что прилипшие ко лбу пряди приподнимаются: — Да брось, я не сумасшедший, и ты прекрасно это знаешь. Как бы не так. Я не знаю о нем вообще ничего. Заметив, что убедить меня не удается, Берт приподнимает брови и скрещивает руки на груди, окатив меня смеющимся взглядом: — Это просто глупо. Я видел, как ты вернулась из книги. Я это прекрасно понял, потому что тоже так могу. Я замираю, хотя внутренний голос все еще приказывает убираться отсюда побыстрее. Может, это мой шанс узнать что-то полезное? Я впервые встречаю человека, который говорит, что понимает. Во всех моих книжных путешествиях приходилось разбираться по наитию и в одиночку. Почти. Первое хоть сколько-нибудь осознанное погружение произошло в пятом классе. Я читала учебник по истории и буквально засыпала от скуки. Строчки поплыли перед глазами, а потом я оказалась посреди бескрайней пустыни прямо под безжалостно палящим солнцем. Толпы людей волокли за собой огромные каменные блоки, песок перед ними поливали водой. Я жутко испугалась и ничего не понимала. Бежала куда глаза глядят и скиталась, пока не выбралась наконец к реке. Я думала, что умру от ужаса, истощения и жажды, но хотя бы воду нашла. Напившись, я смирилась со своей участью и свернулась на земле, беззвучно ожидая неизбежного. Очнулась я в своей комнате, а, когда вышла оттуда, увидела сокрушающуюся маму с заплаканными глазами и успокаивающую ее тетю Диану. Оказалось, что я исчезла на двое суток. Все требовали от меня объяснений, но их не было. Не нужно быть взрослой, чтобы понимать, что такой рассказ в лучшем случае примут за фантазии, а в худшем — за симптом. Я молчала и ничего не говорила. Тогда Диана шепнула, что, если я захочу поболтать о чем-нибудь, двери ее дома всегда открыты, и уехала. Мама перестала плакать и начала кричать. Меня хватило на неделю бесплодных попыток осмыслить произошедшее, и в конце концов я оказалась в доме тетки. Она выслушала меня внимательно и серьезно. Смеяться не стала. Тогда-то Диана и сказала, что уметь кое-что, чего не умеют другие, — очень даже здорово, но вопить об этом на каждом шагу не стоит. Лучше, чтобы вообще никто не знал. Я следовала ее совету почти десять лет и не собираюсь нарушать его сейчас ради какого-то сумасшедшего. — Не представляю, о чем ты говоришь, — вежливо улыбнувшись, медленно выдыхаю и продвигаюсь вперед. — Мне пора. Мне удается сделать пару шагов в сторону лестничной клетки, но, когда вздох облегчения уже вибрирует на языке, в спину ударяется недовольный голос: — Погоди. Пальцы сжимаются на запястье, и этот жест оказывается последней каплей. Уставшее растерянное сознание не выдерживает, взрываясь яростными всполохами буйной паники. — Отпусти! Отпусти меня! — вскинувшись, пытаюсь вырваться, но ничего не выходит. Хватка только усиливается. Я дергаюсь из стороны в сторону, вертя головой. Руки наливаются тяжестью и едва двигаются, но я все равно размахиваю ими, защищаясь. Не знаю, сколько бы это продлилось, если бы Берту не надоело уклоняться от неумелых, но настойчивых ударов. Он стискивает мои плечи и толкает к стене. Воспользовавшись секундной растерянностью, он легко перехватывает оба запястья одной рукой, лишая меня последнего способа защиты, и заводит вторую за спину. В голове мелькает ужасная мысль. У него остался мой кинжал. Он сейчас достанет его и заколет меня. И стоило сбегать с жертвоприношения, если в реальности меня ждала такая же участь? По задней поверхности шеи сбегает ледяная капля, и я собираю остатки сил и дергаюсь в сторону, отчаянно взвыв: — Отвали! — Вот! — Берт вскидывает руку, зажав что-то в пальцах, и кивает на мою шею. — У меня точно такие же, как у тебя. Посмотри. Часы. В его руке зажаты карманные часы. Серебристые, с узором. Даже камни на крышечке расположены похоже. Может быть такое странное совпадение? Сколько людей вокруг таскают с собой карманные часы? — Слушай, — Берт доверительно наклоняет подбородок и медленно проговаривает каждое слово. — Я сейчас тебя выпущу. Давай договоримся, что ты не будешь на меня бросаться и убегать. Ладно? Выжидающий взгляд заставляет кивнуть. Берт медленно разжимает пальцы, неспешно поднимая руки ладонями вперед, и отступает, прекратив вжимать меня в стену. Я устала. Невыносимо. Адски. Ноги больше не держат. Я сползаю по стене вниз, и волосы под затылком пушатся и задираются. Я опускаюсь обратно в грязь и размокшие картонки. Берт присаживается рядом, рухнув прямо в слой пыли. Он не спускает с меня настороженный взгляд и виновато пожимает плечами, словно пытается извиниться, хотя извиняться стоит мне. Молчание не помогает собраться с мыслями. Как бы я ни пыталась напрячься, в голове остается звенящая пустота, и я протягиваю Берту руку, устало выдохнув: — Теодора. Он усмехается, бережно пожимая мои пальцы, и хмыкает: — Приятно познакомиться, Теодора. Сомневаюсь, что знакомство при таких обстоятельствах можно назвать приятным, но Берт улыбается так легко и искренне, что я готова поверить. Он отпускает мою ладонь, а потом резко подается вперед, уверенным движением стягивая с моего плеча пальто. Опешив от внезапной наглости, я отшатываюсь назад, но сил на реальный страх уже не остается. — Какого черта ты делаешь? — голос сухой и безразличный. Берт замирает, поднимая голову, и, наткнувшись на мой взгляд, округляет глаза. Неловко отдернув руку, он пристыженно произносит: — Прости. Я не хотел ничего такого, — после всего, что сегодня произошло, смущаться ему точно нечего, но Берт неловко поводит подбородком, кивнув. — Тебе плечо задело пулей. Я думал, ты поймешь. Похолодев, я откидываю рукав, с ужасом заметив алые разводы и длинный разрыв в ткани. Приходится выкрутить руку, и взгляд наконец-то цепляется за косую кровавую линию на коже. К горлу подкатывает тошнота, и в сознании вспыхивает боль, словно рана появилась, только когда я о ней узнала. Я безвольно киваю на вопросительный взгляд Берта, не найдя ни одной причины отказывать ему. Он снова наклоняется и, раздвинув края разорванного свитера и рубашки, сосредоточенно хмурится. Пальцы у него теплые, а прикосновения аккуратные и бережные. — Тебе нужно в Академию, Теодора. Я в таком не очень хорош, но Рада сможет помочь. Да и вообще, тебе действительно… Понятия не имею, в чем он не очень хорош, но ни в какую Академию мне точно не хочется. — Если мне куда-то и нужно, так это домой, — перебиваю, осторожно высвобождая руку из чужих пальцев. — Или к врачу. Но лучше домой. Берт тяжело вздыхает и отстраняется. Сейчас на меня обрушится шквал аргументов, но вместо этого Берт вытаскивает из-за пояса кинжал и кладет его между нами: — Где ты это взяла? Лезвие тут же прячется в грязи, но я все равно вижу засохшую кровь. Пытаясь не думать о двух незнакомцах и их дальнейшей судьбе, пожимаю плечами и отрешенно протягиваю: — Стащила случайно из книги. У меня было не самое спокойное возвращение, и я побоялась избавляться от него заранее. Лавина кристальной тишины захлестывает. После бодрого вибрирующего голоса Берта немая пауза сбивает с толку, и я поднимаю подбородок. Берт застывает, приоткрыв рот. Напряженный наклон головы и прищуренный взгляд рассыпают по коже холодные мурашки. — Что, прости, ты сделала? — вкрадчиво переспрашивает он. Длинные паузы между словами напрягают. Почему он так странно реагирует? — Ты же сказал, что ты такой же, — с упреком напоминаю, беспокойно всматриваясь в лицо Берта. — Подумаешь, прихватила с собой ритуальный ножик. Они и без него прекрасно справляются. С губ Берта срывается короткий смешок, а потом он вскидывает руку, вцепляясь пальцами в волосы: — Музы милостивые, ты это серьезно? Поверить не могу. Тебе точно нужно попасть в Академию. Да что за Академия, о которой он без умолку болтает? Неужели не ясно, что я вообще ничего не понимаю? В глубине души зарождается желание смириться и согласиться, чтобы он от меня отстал, но здоровая настороженность не позволяет кивнуть и отдаться течению. Берт щурится, разглядываемая меня с неприкрытым интересом, и задумчиво проговаривает: — Слушай, я могу назвать кучу причин, по которым тебе действительно стоит пойти со мной, но так мы просидим здесь до ночи, а ты вряд ли этого хочешь. Поверь, люди, с которыми ты столкнулась, обязательно вернутся, а в Академии тебе помогут. Ты одна из нас, значит, всегда можешь рассчитывать на защиту и убежище. Сомнения вздрагивают, уступая место вороху вопросов. Эти двое действительно могут вернуться? Что им вообще было нужно? Я смогу найти ответы в этой чудесной Академии? — Ты знаешь, кто это был? — любопытство пересиливает и недоверие, и желание поскорее оставить позади сегодняшний день. Берт задумчиво хмурится, и на его лбу появляется маленькая складочка: — Не могу утверждать наверняка, но есть все основания полагать, что да. В Академии лучше объяснят. Не нужно мне в это ввязываться. Ни к чему хорошему это не приведет. Никогда не приводит. Я прочитала достаточно книг, чтобы учиться на чужих ошибках, а не набивать собственные. Все же выяснить, что происходит, было бы очень кстати. Словно ощутив мои колебания, Берт вздыхает и поднимается на ноги, подавая мне руку: — Не беспокойся, ты сможешь уйти в любой момент. Если кто-то решит тебе помешать, я лично тебя вытащу и верну домой. Заманчиво. Я задумчиво разглядываю протянутую ладонь, и гул сомнений постепенно затихает в голове. Хуже уже не будет. — Кто-то может решить мне помешать? — вопрос слетает с языка, хотя я хватаюсь за теплую ладонь и, подчиняясь рывку, распрямляюсь. Берт хмыкает и наклоняется, поднимая ритуальной кинжал и возвращая его за пояс: — Мы живем в безграничном пространстве вероятностей. Ничего нельзя исключить наверняка, — окинув меня веселым взглядом, он извлекает из кармана старенький телефон и кивает. — Я вызову такси. Стоит написать маме или Киру, что я задержусь. Просто на всякий случай, чтобы они не решили свалить на меня какое-нибудь очередное дело. Набросив на плечи грязное пальто, я дергаю ремешок сумки и раздраженно перебираю тетрадки, конспекты, ручки и пустые листы бумаги. Проверив несколько раз, я обреченно вздыхаю и прикрываю глаза: — Черт. Я, похоже, обронила где-то телефон. Берт отрывается от экрана и мгновенно предлагает: — Хочешь кому-то позвонить? Возьми мой. Я хочу? Да к черту. И маме, и Киру совершенно плевать, что у меня случилось. Зачем самовольно обрекать себя на упреки? Скажу, что просто задержалась на занятиях. Если кто-нибудь вообще спросит. Не буду лишний раз омрачать их радостный день своим присутствием. Мотнув головой, я смотрю под ноги, бормоча: — Да не нужно, спасибо. Сомневаюсь, что мое отсутствие вообще заметят. Берт окидывает меня быстрым взглядом и понимающе поджимает губы. Ничего не говорит, но мне впервые за долгое время кажется, что кому-то не все равно.