Lifeline

Такси останавливается, выпуская нас, и Берт галантно подает мне руку, помогая выйти. Мы не обменялись и парой слов, пока добирались. Я внимательно следила за каждым поворотом в тщетных попытках запомнить дорогу, а Берт беспрерывно строчил что-то в телефоне. Я не так часто бывала в этой части города, а теперь завороженно озираюсь. Современные высотки соседствуют с монументальными старыми зданиями, яркие вывески контрастируют со сдержанными многолетними табличками. На первый взгляд широкая шумная улица вмещает все необходимое — жилые дома, ресторанчики, магазины и места для развлечений. Через дорогу даже мелькает вывеска театра. Разрухи здесь совсем нет, или она умело спрятана за нарядными фасадами, любопытными прохожими и радостной музыкой, льющейся из уличных колонок. — Идем, Теодора. Нас уже ждут, — Берт нетерпеливо тянет меня за руку, отрывая от завороженного рассматривания улицы. Направление, в котором меня тащит Берт, не подчиняется никакой логике. Пальцы прикрывают открывшийся рот, и я застываю, недоверчиво уставившись перед собой. Взгляд упирается в темно-серое сооружение из нескольких корпусов. От главной башни высотой этажей в двадцать отходят менее высокие постройки, напоминая крылья. Прямо перпендикулярно пристроилась еще пара зданий, замыкая ансамбль. В завершении башни блестит в закатном солнце золотистый шпиль на бельведере. Строгая симметрия создает торжественную обстановку. Фасады украшены сюжетными барельефами и мозаикой, и хочется рассматривать каждую деталь. Керамические плиты, мрамор и гранит облицовывают строение, сочетая бежевый, коричневый и серый цвета. Мы серьезно идем именно сюда? Или это злая шутка? Словно прочитав мои мысли, Берт довольно хмыкает: — Лучший способ что-то спрятать — поместить у всех на виду. Впечатляет, правда? Я отрешенно киваю, не находя подходящих слов, и зачарованно разглядываю причудливые мозаичные узоры, пока мы поднимаемся по широкому гранитному крыльцу. Над парадным входом выступает мудреная лепнина, но Берт не оставляет времени насладиться величественной красотой. Он открывает тяжелую дверь и пропускает меня вперед. Просторный холл встречает нас блестящим мраморным полом и внушительной высотой — каждый шаг отдается эхом. Потолок расписан в темно-синих тонах и украшен хрустальными огромными люстрами, а в самом центре располагается широкая каменная лестница с изящными перилами. Она плавно поднимается и расходится в разные стороны, устремляясь в правое и левое крыло. Хаос голосов и топот окружают со всех сторон. По холлу группами перемещаются люди. Кто-то переговаривается, другие на ходу листают книги. Бегают дети, устроив догонялки вокруг круглого белоснежного фонтана. В центре него — скульптуры женщины и мужчины с книгами в руках. Сколько же здесь людей? Что это вообще за Академия такая? — Если захочешь, ты еще сможешь все рассмотреть, но сейчас нас ждут, — напоминает Берт, уводя меня в сторону от лестницы. Пока мы идем к массивному лифту с фигурной раздвижной решеткой, люди улыбаются, здороваются с Бертом и бросаются дружелюбными фразами. — Как дела? — Давно не виделись. — Хорошо день провел? Вопросы звучат со всех сторон, но Берт легко в них ориентируется. Улыбается милой девушке с двумя косичками, на ходу пожимает руку вытянутого широкоплечего парня и треплет по голове проносящегося мимо мальчишку. Неудивительно, что Берт говорил про Академию с таким энтузиазмом. Я бы тоже всем сердцем полюбила место, где меня встречают так тепло. Мы проходим в просторный лифт, и дверцы почти закрываются, но в узкую щелочку удается проскользнуть коренастому парню. Он окидывает нас быстрым любопытный взглядом, хмыкает и пожимает Берту руку: — Надеюсь, не помешаю? — поймав отрицательное движение головы, он прислоняется к стенке лифта и щурится, складывая губы в язвительную улыбку. — Наконец-то привел подружку? Лифт дергается и двигается вверх. Берт спокойно откидывает вьющуюся челку и отзывается: — Вроде того. — Давно пора, — парень понимающе усмехается и засовывает руки в карманы серых брюк. — Это Теодора. Познакомься, — не реагируя на насмешливые интонации, кивает Берт. Парень тут же склоняет голову набок, окинув меня оценивающим взглядом. Никому не понравится, когда на тебя так смотрят, но я слежу за сменой этажей за стеклянными стенками, слишком поглощенная зрелищем, чтобы огрызаться. — Имеет смысл запоминать? Или мы больше никогда не увидимся? — нахальная ухмылка все-таки прорывается сквозь барьер любопытства. Второй вариант меня вполне устраивает, и я собираюсь об этом заявить, но Берт невозмутимо пожимает плечами, опережая меня: — Это полностью зависит от желаний Теодоры, но я бы на твоем месте не стал пренебрегать новыми знакомствами. Взгляд неприятного парня неуловимо меняется. Он приподнимает брови, но все-таки протягивает руку: — Юрий, — так лениво и пренебрежительно, словно одолжение делает. Интересно, он ждет, что я с восхищением начну ему в ноги кланяться? Лифт тормозит, и по телу проносится лавина волнительного жара. Я рассеянно пожимаю протянутую ладонь и поспешно выскальзываю за Бертом. В коридоре пусто. Оживленности первого этажа можно только позавидовать. Высокие стены с темными деревянными панелями украшены картинами в позолоченных рамах, гранитный пол устилают бордовые ковры. По пути встречаются бесконечные одинаковые двери, журнальные столики с узорчатыми цветочными вазами и тонкие торшеры с бархатными абажурами, разносящие теплый желтый свет. Берт уверенно лавирует в коридорах, легко сворачивая на развилках, и мне остается только спешно семенить за ним. На языке вертятся вопросы. Куда мы идем? Кто нас там ждет? К чему стоит подготовиться? Я бы спросила у Берта хоть что-то, но вместо этого глубоко вдыхаю и медленно выдыхаю, постукивая пальцами по бедру. Меня не покидает ощущение, что сейчас происходит что-то очень важное, хотя вообще-то не происходит практически ничего. Затормозив перед одной из дверей, Берт коротко стучит и приглашает меня войти, но, заметив нервное движение головой, проскальзывает внутрь первым. По коричневым стенам тянутся извитые узоры. Тяжелые бархатные шторы закрывают окна, а перед ними высится массивный стол из красного дерева. Русоволосый парень сидит в бархатном кресле, скучающе запрокинув голову, а с подлокотника появлении вскакивает хрупкая девушка с нежными чертами лица. Она всплескивает тонкими руками и устремляется к нам: — Почему вы так долго, во имя муз! Мы заждались, — светлый серый взгляд перескакивает на меня, и девушка смягчается, обеспокоенно сводя белесые брови. — Что-то случилось? Берт не торопится отвечать. Он щурится, метнув взгляд на парня в кресле, и неприязненно морщится: — Что он тут делает? Я же сказал, что это секретно. Плечи передергиваются от кривой ухмылки парня и снисхождения в зеленых искрящихся насмешкой глазах. Он лениво приподнимает брови и открывает было рот, но девушка встает между ним и Бертом и хмурится: — Прекрати, Берт. Я была с Матвеем, когда ты написал. Он согласился помочь, — она с вызовом задирает острый подбородок и сжимает края короткой пышной юбки, пряча пальцы в темных фиолетовых складках. Берт замирает, приоткрыв рот, но глотает недовольство и опускает голову, поворачиваясь ко мне: — Это Рада, она тебе поможет. Я скоро вернусь. Я не успеваю даже осознать его слова. Берт разворачивается и шагает к выходу, действительно собираясь меня оставить. Я не была к такому готова. По пальцам проходится дрожь, и я обнимаю себя за плечи, невольно двинувшись за Бертом. С ним было спокойнее, словно я успела свыкнуться с мыслью, что ему можно доверять. Порывистый выдох заставляет Берта обернуться. Он замечает мое нелепое движение и останавливается, одарив меня ободряющей улыбкой: — Все в порядке. Я скоро вернусь, а пока ты в надежных руках, — он быстро касается моего плеча, но тут же отдергивает руку. — Раде можно доверять. Мне совсем не нравится, что говорит он только о девушке, нарочито игнорируя парня. Мы так не договаривались, но возмутиться я не успеваю — Берт скрывается за дверью, оставив меня растерянно пялиться на позолоченную ручку. — Не волнуйся, — нежно протягивает Рада, и я оборачиваюсь на звук ее ласкового голоса. Она складывает лиловые губы в мягкую улыбку и протягивает мне стакан воды. — Берт сейчас все объяснит Главе, и они вернутся. Глава к нему прислушается. Берт все-таки его сын. Глоток воды встает поперек горла, и я закашливаюсь, жадно хватая ртом воздух. Сын, значит? Могу ошибаться, но это одна из тех деталей, о которых стоит предупреждать заранее. Встрепенувшись, Рада хлопает себя по лбу и выдвигает стул с резной спинкой: — Теодора, значит? — она приглашающе кивает на мягкое обтянутое коричневой кожей сиденье. — Садись. Берт написал, что что-то случилось с твоей рукой. Интересно, что еще он успел настрочить? Как вообще возможно это объяснить и почему все ведут себя так, словно помощь незнакомцам — их ежедневная рутина? Вопросы даже в голове звучат сомнительно, и я не решаюсь их задавать. Послушно опускаюсь на стул, наблюдая за склонившейся надо мной Радой. Ее белые волосы заплетены в объемную косу с черной лентой между прядями, но пара локонов выбивается на лицо. Рада аккуратно забирает из моих рук сумку — я отдаю без особых переживаний, уже смирившись со всем, что будет происходить — и бережно стягивает с меня пальто. — Пресвятые пегасы! — она шумно втягивает носом воздух и яростно щурится. — Берт сказал, там просто царапина. Ты как вообще? Нормально себя чувствуешь? Я рассеянно киваю, неловко двинув плечом — неприятно, но на этом все. Рада говорит много и быстро, но я едва могу сконцентрироваться на ее словах. Пристальный неотрывный взгляд Матвея проходится по мне скальпелем. Хочется сжаться и спрятаться. Я натужно сглатываю и опускаю голову. — Можешь снять джемпер? — виновато улыбнувшись, Рада разводит руками. — Так будет куда проще разобраться с твоей рукой. Задаваться вопросами я уже не могу и послушно стягиваю джемпер, радуясь секундной возможности спрятаться в ворохе ткани и волос. В нос проникает резкий запах спирта. Рада раздвигает края разрыва на рубашке. В ее пальцах мелькает влажный ватный шарик, и плечо мгновенно взрывается острой болью, выталкивая из груди сдавленное шипение. Щиплет до слез, но я стискиваю зубы, проглатывая рвущиеся звуки. — Не просто тебе пришлось, да? — Рада дует на рану, бережно стирая кровь. Ее быстрая мелодичная речь отвлекает, не позволяя зациклиться на жжении в плече. — Но теперь ты в безопасности. Не волнуйся, Глава не позволит никому тебе навредить. Он только с виду кажется строгим и серьезным. На самом деле, он добрейший человек и заботится о каждом книгоходце. Воспринимать информацию непросто — острая иголочка боли колет в сознании, путая и искажая смысл, но я жадно ловлю каждое слово, надеясь узнать что-нибудь полезное. — Прекрати обнадеживать, Рада, — фыркает Матвей из кресла. — Можно так считать, когда ты его воспитанница, но к реальности это никакого отношения не имеет. Глава не святой, он поступит так, как лучше для Академии. Не для нее. Логично, но в груди все равно змейкой сворачивается досада. Я здесь чужая. С чего вообще я решила, что незнакомые люди станут мне помогать? Берт — скорее исключение из правил. Ватка слишком сильно вжимается в рану. Холодок пробегает по коже, и у меня на мгновение темнеет в глазах. Рада яростно вскидывает голову, и ее большие глаза гневно сужаются: — Заткнись, Матвей. Теодора — одна из нас. То, что лучше для нее, лучше для Академии, — мягкий голосок вибрирует, но Рада быстро берет себя в руки, продолжая бережно обрабатывать рану. Со стороны Матвея вылетает едкий смешок: — Тебе пора повзрослеть, Рада. Посмотри правде в глаза. Я возмущенно дергаюсь, но Рада перехватывает мое плечо, не давая обернуться. Почему он позволяет себе такое? Мне казалось, между ними довольно теплые отношения. Хотя, конечно, я вполне могла ошибиться. Я вижу их впервые, а поспешные выводы — моя самая любимая ошибка. На лице Рады ни на секунду не проскальзывает ни обида, ни разочарование. Она меняет ватный шарик и сухо бросает: — Можешь пойти и заняться своими делами. Я тебя ни о чем не просила. Я поджимаю губы, пряча улыбку. Спокойствие и уверенность в голосе Рады заслуживают уважения. За спиной раздается короткий шорох, и боковое зрение цепляет фигуру Матвея. Он останавливается возле письменного стола и скрещивает руки на груди. Снисходительное высокомерие тенью откладывается на острых чертах лица, и Матвей развязно усмехается, поигрывая бровями: — Хочешь, чтобы я ушел? Он словно ни на секунду не сомневается в ответе, но Рада не поддается на провокацию, легко пожимая плечами. Даже не оборачивается. — Да, это было бы кстати, если не собираешься помогать. Незачем запугивать Теодору, — она ласково улыбается мне и наклоняется. — Не обращай внимания. Он просто рисуется, вот и выглядит, как придурок, — картинно округлив глаза, Рада фыркает. Улыбка все-таки растягивает мои губы. Поначалу мне кажется, что Матвей и вправду сейчас уйдет. Когда он отталкивается от стола, лениво пересекая комнату, из меня даже вылетает облегченный выдох, но Матвей останавливается возле нас. Взгляд упирается в кожаный ремень на его брюках, и я неловко отворачиваюсь. Матвей хмыкает, легко считав мое смущение, отодвигает Раду в сторону, отводя ее руку, и наклоняется ко мне. Я старательно сверлю взглядом ножку стола, но долго оставаться в таком положении не выходит. Длинные пальцы вцепляются в мой подбородок, дергая наверх. Мне приходится поднять голову и столкнуться с внимательным зеленым взглядом. Первый порыв возмутиться и отшатнуться так и остается пустой мыслью. Матвей поднимает вторую руку, надавливая подушечками пальцев на порез над бровью. Я уже забыла о нем, а сейчас задыхаюсь острой вспышкой боли, но все проходит через мгновение. Кожа покалывает вслед за аккуратными прикосновениями, и края словно сходятся, а Матвей уже касается раны на плече. Дыхание спирает. В глазах на мгновение темнеет, но теплое покалывание отгоняет боль, и я сдавленно выдыхаю. Что за чертовщина? Что только что произошло? Утопая в жутких догадках, я настороженно повожу плечом. Оно двигается легко, словно и не было никакой раны. Матвей наклоняется ближе, игриво улыбаясь, и проговаривает: — Ну вот и все, — подушечка большого пальца оглаживает мой подбородок, и я все-таки дергаюсь назад от этого неуместными прикосновения. Матвей усмехается, зачесывая русые волосы набок, и поворачивается к Раде. — Довольна? Тяжелый вздох красноречивее любых ответов. Рада закатывает глаза, покачивая головой: — Игнорируй его. Он просто хочет тебя впечатлить. У него получилось. Не знаю, как у них, но в моем мире ссадины не исчезают от прикосновений. Кожа все еще покалывает, и я растерянно киваю Раде. Вместо очевидных вопросов из меня вылетает смущенное: — Спасибо. Матвей окидывает меня долгим взглядом и хмыкает, довольно поигрывая бровями: — Сочтемся, птичка. Следовать совету Рады не так просто. В опустившейся тишине я все еще слышу бархатные нотки его голоса и прикрываю глаза, борясь с желанием мотнуть головой, чтобы прийти в себя. Слишком много впечатлений для одного дня. Слишком много странностей. Где вообще Берт? Он обещал, что скоро вернется, но прошла уже целая вечность. — Слушай, Теодора, — Рада подходит ближе, переминаясь с ноги на ногу. Она порывисто наклоняется и заговорщицки шепчет. — Это правда? То, что Берт написал, — Рада быстро облизывает губы, и любопытство сочится из ее взгляда серым туманом. Осознав, что я совсем не понимаю вопрос, она добавляет. — Про ритуальный кинжал. Я медленно выдыхаю и закусываю губу. События в парке кажутся далекими. Словно и не со мной это было. Может, и не было ничего. Заманчиво, но все-таки я сделала то, что сделала, сколько бы ни пыталась это отрицать. Рада ждет ответ, затаив дыхание, и я неуверенно пожимаю плечами: — Я случайно. Я испугалась, и рука сама дернулась. Я не хотела никого ранить, он сам подошел, — задохнувшись оправданиями, я опускаю голову, рассматривая серебристый узор на синем ковре. Тишина звенит. Я беспокойно скребу ногтями ладони, ожидая приговор. Рада переводит на Матвея тяжелый взгляд. Он смотрит на нее в ответ пару секунд, а потом взрывается громким заливистым смехом: — Она даже не понимает, о чем ты говоришь, — Матвей делает шаг ко мне и опускается на корточки, вглядываясь в мое лицо. — Ты просто прелесть, птичка. Хочется треснуть его чем-нибудь тяжелым, чтобы стереть с лица снисходительную торжественную ухмылочку, но вместо этого я непонимающе наклоняю голову. Может, хоть он объяснит, в чем дело. Осуществиться моим надеждам не суждено. Дверь открывается, донося обрывки фразы, явно нам не предназначенной: — …если ты вечно создаешь проблемы. Нельзя просто тащить в Академию кого попало, — чеканит низкий отрывистый голос. Я оборачиваюсь, напряженно сжимаясь. В комнату входит Берт и еще один парень, до жути его напоминающий. Те же широкие брови, четкий овал лица и яркие черты лица, только вьющиеся волосы не торчат хаотично, а аккуратно уложены назад. В медовых глазах нет и намека на веселье и непринужденность Берта, движения выверенные и четкие, ни одного лишнего жеста, никакой неоправданной торопливости. Они одинаковые на первый взгляд, но отличия бросаются в глаза. Братья? Близнецы? Самые непохожие близнецы, которых я встречала. Впрочем, встречала я не так уж и много. Берт сконфуженно морщится — вряд ли он хотел, чтобы кто-то услышал их разговор, — и кивает мне: — Теодора, это Эрик. Эрик, Теодора. Эрик смеряет меня тяжелым коротким взглядом и сухо кивает, проходя в комнату. Я даже не успеваю кивнуть в ответ и приподнимаю брови. Да и пожалуйста. Я не друзей сюда заводить пришла. А зачем вообще я сюда пришла? Эрик опускается в кресло и, не тратя время на вежливость, коротко поясняет: — Старший Совет занят. Отец скоро подойдет. Значит, все-таки братья. Об этом тоже можно было предупредить. Взгляд Эрика останавливается на Матвее. Он распрямляется, перестав пристально и пугающе рассматривать меня, но отходить не торопится. — Тебе совсем не обязательно присутствовать, — холодно заявляет Эрик. Грубость вызывает у Матвея ленивую улыбку, и он наконец-то отходит, вальяжно опускаясь в кресло напротив: — Повезло, что у меня нет более важных дел, — легко зачесав русые волосы набок, Матвей спокойно встречает взгляд Эрика и хмыкает. — Жаль, что ты не можешь меня выставить, а? Миленько у них тут. Атмосфера дружелюбия и взаимовыручки просто витает в воздухе. Рада закатывает глаза и опускается на коричневый диванчик. Она бездумно вытягивает лист бумаги из стопки на стеклянном журнальном столике, и ее пальцы быстро двигаются, проглаживая сгибы. Я завороженно наблюдаю за уверенными движениями тонких пальчиков, когда на мое плечо опускается теплая ладонь: — Ты как? Смотрю, Рада справилась отлично, — Берт виновато улыбается, разглядывая порванный рукав рубашки. Он бегло касается места, где еще недавно кровила рана, но тут же отдергивает руку. Возвращение Берта развязывает плотный узел напряжения, и я даже забываю, что он оставил меня одну. Главное, что он вернулся, и теперь мне не приходится быть третьей лишней с Радой и Матвеем. Рада задирает голову, растягивая лиловые губы в улыбке, и, отложив журавлика из бумаги, тянется за новым листом: — Вообще-то это сделал Матвей. Он хотел помочь. Едва ли он действительно хотел. Вряд ли дело в искреннем альтруизме. Берт досадливо морщит лоб, переводя взгляд на Матвея. Тот усмехается и пожимает плечами: — Не стоит благодарности. Рада напомнила, что все мы здесь помогаем друг другу. Нужно держаться вместе, верно? — он подмигивает мне и как ни в чем не бывало откидывается на спинку кресла. Напряженная тишина потрескивает. Интересно, что между ними произошло. Сложно упрекать Берта и Эрика — Матвей и сам ведет себя вызывающе, но вряд ли он делает это просто так. Выяснить, чем может закончиться мрачное молчание, не удается. В кабинет входит высокий широкоплечий мужчина, и я удивленно моргаю. Когда все говорили о Главе Академии, я представляла кого-то, похожего на нашего университетского ректора — возрастного сгорбленного мужчину в пыльном старом костюмчике с очками на носу и с пробивающейся сквозь седину лысиной. Единственным, что хоть как-то можно соотнести с моими ожиданиями, оказывается строгая темно-синяя рубашка и широкий галстук в косую полоску. Берт и Эрик не кажутся его копиями, но определенное сходство нельзя отрицать — те же вьющиеся черные волосы, только коротко подстриженные, и те же медовые радужки. В глаза бросается бледный длинный шрам на щеке — густая черная щетина на нем не растет. Глава окидывает комнату цепким взглядом и двигается к столу. Его подернутое усталостью лицо не выражает совсем ничего, и я неуверенно приподнимаюсь со стула из вежливости, но Берт надавливает на мое плечо, не позволяя встать. Глаза прикрываются в немой благодарности. Берт не просто остался стоять рядом, его пальцы все еще лежат на моем плече, невесомым прикосновением рассылая теплоту по телу. — Можно считать, что у нас тут собрание Младшего Совета, — твердо произносит мужчина, сложив пальцы домиком. — Агаты не хватает, — тут же отзывается Рада, откладывая на журнальный столик очередного журавлика. Там уже целая стая. Взглянув на Раду, мужчина моментально смягчается — у него разглаживается складочка на подбородке и уголки узких губ приподнимаются: — Я могу рассчитывать, что ты ей все детально передашь? Рада с готовностью кивает и ласково улыбается. Берт рядом откашливается, привлекая к себе внимание, и начинает: — Это Теодора. Я о ней говорил… Легкое движение подбородком прерывает его рассказ, и Глава смотрит на меня: — Здравствуй, Теодора. У тебя, наверное, накопилась куча вопросов. Можешь задать их, а я постараюсь ответить. Неожиданно дружелюбное обращение сбивает с толку, путая мысли в голове. Вопросы? Их у меня целый ворох. Что это за Академия? Кто все эти люди? Почему под пальцами Матвея у меня исчезли раны, даже шрамов не осталось? Кто на меня напал? Да что вообще происходит, в конце концов? Набрав в грудь побольше воздуха, собираюсь выпалить сразу все, но вместо этого глубокомысленно выдаю: — Э-э-э. Матвей хмыкает. Рада ободряюще улыбается. Эрик скучающе отворачивается. Берт сжимает пальцы на моем плече. Мне же под землю хочется провалиться от стыда. Глава понимающе кивает: — Хорошо. Я попробую тебе рассказать кое-что, а ты сможешь по ходу задавать вопросы. Идет? — он действительно ждет мой ответ, и я киваю, приготовившись слушать внимательно. — Меня зовут Родион, и сейчас я занимаю пост Главы Академии книгоходцев. Знаешь, что это за место? — Родион продолжает, только когда я мотаю головой. — Здесь мы собираем всех людей, которые способны перемещаться в книжную реальность, и обучаем их, заодно обеспечивая защиту. Ученики попадают в Академию по-разному: у кого-то родители книгоходцы, и они приводят своих детей в Академию, кого-то мы находим по всплескам энергии, другие пытаются разобраться в происходящем и сами нас разыскивают, — он выдерживает паузу, позволяя мне усвоить информацию. — Альберт утверждает, что ты одна из нас. Как так вышло? Ты никогда не пыталась выяснить, что с тобой происходит? Не удержавшись, оборачиваюсь к Берту, нервно облизнув губы. Он улыбается одними глазами, и я настороженно пожимаю плечами: — Видимо, я не очень любопытная. Рассказывать о Диане не стоит. Если я решила пренебречь ее советом, то это только мои проблемы. Вовсе не обязательно утягивать за собой и ее. Родион задумчиво кивает, внимательно всматриваясь в мое лицо: — Крайне редко случается, что книгоходцы появляются в обычной семье. Подумай, может, кто-то из твоих родственников все же обладает такими же способностями. Не думаю, что Диана может. Она наверняка что-то знает, но разве стала бы скрывать от меня, если бы умела? Неважно. Я все равно решила ничего о ней не говорить. — Вряд ли. Мама и брат книги даже не открывают. Я бы заметила. Хмурые брови Родиона приподнимаются: — А отец? С губ слетает смешок. Слова вырываются из меня быстрее, чем я успеваю осознать, что и кому говорю: — Заманчиво предполагать, что он никогда меня не навещал, потому что заблудился в книге, но что-то мне подсказывает, что все куда прозаичней. Повисшая тишина прерывается коротким смешком. Не сомневаюсь, что он принадлежит Матвею. Прикусив кончик языка, виновато опускаю голову. Говорить об отце с мамой гораздо проще — я уже привыкла делать вид, что мне все равно. Мне уже не двенадцать, чтобы плакать по папочке, которого я и не знала. — Академия занимается не только этим, — тактично проигнорировав мой неуместный выпад, продолжает Родион. — Видимо, ты с таким не сталкивалась. Если некоторые могут проникать в книги, то и в обратную сторону это работает. Иногда в нашу реальность попадают существа из книг. Некоторые студенты и преподаватели восстанавливают баланс. Я недоверчиво моргаю, пытаясь осмыслить услышанное. Как так вышло, что ни одна такая история не просочилась в массы? — Те люди, которые напали на меня сегодня, — запинаюсь, надеясь, что Берт рассказал все в подробностях. — Может, они тоже из какой-то книги? Глава постукивает пальцами по лакированной столешнице, и шрам на его щеке дергается. — Судя по всему, это люди из другой организации книгоходцев. У нас с ними разные цели и непримиримые разногласия по некоторым вопросам, — расплывчато поясняет Родион. — Они иногда пытаются привлечь членов Академии на свою сторону. Эрик неприязненно поджимает губы. У них что, какая-то ожесточенная борьба? Что вообще за непримиримые разногласия? — Я не член Академии, — осторожно напоминаю, поерзав на стуле. — Что им от меня было нужно? Родион щурится, окунув меня в карюю задумчивость, и неопределенно поводит широким подбородком: — Тебе лучше знать, Теодора, — выдыхает он, не сводя с меня внимательный взгляд. Отличный ответ. — Тебе не о чем переживать. Если решишь остаться, Академия обеспечит тебе безопасность. Сможешь получше разобраться в своих способностях, освоишь новые навыки. Мое непоколебимое решение уйти пошатывается. Найти людей, которые знают больше тебя и готовы поделиться этими знаниями, — подарок судьбы. — Оставайся, Теодора. Среди таких же, как ты, всегда проще освоиться, — радостно заверяет Рада. Я оборачиваюсь на звук ее голоса и тут же натыкаюсь на мягкую сияющую улыбку Берта. Он, похоже, и не думает, что я могу отказаться. В чем-то Рада определенно права. Я и дня не знаю этих людей, но с ними легко. Не сказать, что тут царит атмосфера дружелюбия и согласия, но меня не покидает ощущение, что они хотя бы теоретически могут разговаривать со мной на одном языке. Разве мне есть что терять? Едва ли в моей привычной жизни найдется хоть что-то, за что стоит цепляться. Недоверчивый голосок в голове шепчет, что где-то должен быть подвох. Да и разве так плохо я живу? Спокойствие в разы лучше безумных пробежек по лесу. — Просто взять и остаться? — облизнув губы, переспрашиваю я. — Должны же вы тоже что-то получить? Сложно представить, что что-то дается просто так. В уставшем взгляде Главы мелькает насмешливая искорка, и я только сейчас понимаю, как нелепо звучит мой вопрос. Зачем я это спросила? Что они могут получить от какой-то девчонки? — Обычно так это и работает, Теодора, — спокойно поясняет Родион. — Ученики иногда помогают поддерживать баланс, но никто их не принуждает. Хотя ты, конечно, права. Твой случай немного отличается. Вот оно. Я прекрасно знала, что какой-то подвох есть. Сложив ладони на столешнице, Родион начинает издалека: — Поддержание баланса сопряжено со многими рисками и опасностями. Как, впрочем, и сами погружения в книги. Ты наверняка прочувствовала это на себе, — он красноречиво оглядывает меня, и я тут же вспоминаю о сегодняшнем путешествии. Прочувствовала — не то слово. — Для обеспечения безопасности мы наделяем наших учеников элементарными магическими способностями — всего лишь попытка немного уравновесить силы. Нашей реальности магия чужда, поэтому ее пришлось достать из книг и поместить в источник. Запасы, конечно, не бесконечны. Странная траектория ножа и чудесное исцеление тут же обрастают новым смыслом. Интерес зарождается на задворках сознания, но беспокойный укол предчувствия душит его, отгоняя. — Альберт сказал, что ты принесла из книги кинжал, — Родион выкладывает на стол ритуальный клинок, и тревожный голосок усиливается. — Среди нас давно не встречалось книгоходцев, которые на такое способны, Теодора. Последний исчез около двадцати лет назад. До того, как успел принести Академии новый источник магии. Дальше даже слушать не нужно. Я читала достаточно книг, где после таких непрозрачных намеков все катилась в пекло. Тревожно царапнув ногтями подлокотники, я вскидываю голову и свожу брови: — Что это значит? Как исчез? Вы же сказали, что Академия гарантирует безопасность. Взгляд Родиона мрачнеет. Он касается рукоятки кинжала и отталкивает его в сторону: — Мы не знаем, что произошло. Ему предлагали и защиту, и помощь, но Филипп предпочел принимать решения и нести ответственность за них самостоятельно. Меня не трогает ни траурный тон, ни грустная история. Едва ли жизнь какого-то Филиппа вообще меня касается. Куда важнее, что их обещания безопасности — всего лишь пустой звук. — Если рассказ Альберта правдив, мы можем надеяться, что ты поможешь нам в ответ. У меня дергаются уголки губ, и глухой смешок вырывается из груди: — Я, конечно, не специалист, но что-то мне подсказывает, что стащить из книги ножик и вынести абстрактную магию — совсем не одно и то же. Тяжелый вздох скручивает мышцы, и я осекаюсь, сбросив с лица улыбку. Родион медленно кивает пару раз и отвечает: — У тебя будет достаточно возможностей усовершенствовать свои способности и попрактиковаться. Это не обязательное условие. Долгосрочная просьба, если найдешь в себе силы и желание. Восхитительная перспектива. Ложная безопасность и серьезная ответственность вдобавок к полному разрушению спокойной и размеренной жизни. С чего вообще меня должны волновать эти проблемы? Помотав головой, я поднимаюсь на ноги и отшагиваю от Берта, упорно избегая пересекаться с ним взглядом: — Простите, но, боюсь, я совсем не тот, кто вам нужен, — мрачная тишина разливается за моими словами. Вся притягательность этого места исчезает. — Мне нужно вернуться домой, если не возражаете. — Теодора! — Берт хватает меня за плечи, возмущенно разворачивая к себе. Я отшатываюсь, зацепившись за ножку стула, но удерживаюсь. Берт уже открывает рот, чтобы обрушить на меня поток аргументов, но твердый спокойный голос не позволяет ему высказаться: — Мы никого не держим насильно. Ты можешь идти. Пальцы Берта разжимаются медленно и неохотно. Мне хватает опущенных уголков губ и секундного расстроенного взгляда, чтобы настойчивый укол вины толкнулся в сознание. Что за глупости? Я никому ничего не обещала. Не находя в себе сил смотреть на Берта, я поворачиваюсь к столу, неуверенно протягивая: — Спасибо, что уделили мне время. И за помощь спасибо, — мне бы стоило хотя бы взглянуть на Раду и Матвея, потому что благодарность предназначена и для них, но я не могу. Родион кивает, и даже крохи интереса исчезают из его взгляда. Удерживать меня действительно никто не собирается. Подхватив порванное пальто, джемпер и сумку, я спешно двигаюсь к двери, надеясь поскорее скрыться от разочарованных и непонимающих взглядов. Откуда в груди сворачивается тоска? Будто впервые приходится не оправдывать ожидания. — Погоди, Теодора. Я провожу, — заявляет Берт, и я послушно торможу. Он делает шаг в мою сторону. — Нет. Ты остаешься в Академии, Альберт. Ты нарушил достаточно правил на сегодня, — в словах Главы не остается и намека на дружелюбие. Я закусываю губу и неуверенно оборачиваюсь. У Берта будут проблемы из-за меня? Это просто несправедливо. Он же буквально спас мне жизнь. За такое должны награждать, а не наказывать. — Да на нее же могут снова напасть, — Берт возмущенно вскидывает руки, только усиливая во мне удушливую волну вины. — На улице стемнело. Это просто невежливо, в конце концов. Он больше не смотрит на меня. Замирает вполоборота, гневно глядя на отца, но тот даже бровью не поводит: — Эрик проводит Теодору домой. Не сомневаюсь, что этот странный молчаливый парень откажется или хотя бы поспорит, но он коротко кивает и встает, шагая ко мне. Я вполне в состоянии добраться домой самостоятельно, но вспоминаю, что у меня даже телефона нет, а я плохо представляю, в какой части города нахожусь. — Идем, — отрывисто бросает Эрик, подталкивая меня к двери. Похоже, путь домой будет не из приятных. Подчиняясь легкому толчку в спину, я выхожу из кабинета, даже не попрощавшись.