As Far as I Remember

Радостная улыбка так и рвалась наружу. Уголки губ упорно тянулись наверх, и Берт едва справлялся, чтобы не светиться от счастья так явно. Поводов было немало. Они с Эриком провели вместе весь день. Разбирали бумаги, пообедали, а потом тренировались. Несколько часов полезной и эффективной тренировки, да еще и с братом. Такого не было с момента, как общие тренировки перестали быть обязательной частью программы. Берту нравилось происходящее. У них даже выходило разговаривать. Эрик не превратился в беспечного болтуна, легко делящегося своими мыслями, но и не обходился угрюмым молчанием. Берт прощупывал границы, с азартом подкидывая вопросы. Напоминало хождение по минному полю. Сегодня ему везло. — Да ладно тебе, — Берт свел брови и скосил взгляд на брата. — Что вы с Теей не поделили? Они вышли из лифта, и Эрик вырвался вперед, бросая через плечо: — Не лезь в это. Ничего интересного. Если бы Эрик действительно не хотел говорить, он бы уже сбежал от разговора. Берт задумался на мгновение, не станет ли это перебором, но быстро отмахнулся и выпалил: — Я же вижу. Вы оба ведете себя, как дети, и думаете, что это незаметно. Дуетесь друг на друга, ходите недовольные, а достаточно было бы просто поговорить, — Берт фыркнул и назидательно кивнул. — Ни на кого я не дуюсь, — тут же шикнул Эрик. — Ты что-то неправильно понял. Теодора выглядит вполне довольной. Ее все устраивает. Коридор свернул, и Берту пришлось прибавить шаг, чтобы поравняться с братом. Вот, значит, в чем дело. И когда это Эрик умудрился превратиться в джентльмена, пекущегося о других? Про то, что его все устраивает, он не сказал ни слова. — Ну конечно, — Берт кивнул и сощурился, пряча улыбку. — Тея просто счастлива. Только не могу понять, как так вышло. Она шла поговорить с тобой, а на следующее утро оказалась с Матвеем, — Берт прикусил язык и порывисто отвернулся. Нужно что-то предпринять. Как-то отвлечь Эрика. Он выпалил. — Что ты такое ей сказал, умник? Эрик остановился так резко, что Берт по инерции прошагал вперед, а, когда обернулся, наткнулся на удивленный взгляд брата. — Ничего я ей не говорил, — растеряв всю отрешенность, нахмурился Эрик. — Я вообще ее не видел. Берт недоверчиво свел брови. Если Эрик так пытается откреститься от своих ошибок, то ничего не выйдет. Поверить в то, что он наговорил Тее гадостей, вполне можно было, а вот в то, что она просто передумала по пути — нет. — В смысле? — скептически переспросил Берт. — Хочешь сказать, вы даже не встретились? Чем ты вообще занимался? Эрик раздраженно повел плечами и зашагал по коридору. Он поморщился, и даже голос стал резче: — Мне позвонила ее однокурсница, сказала, что срочно нужна помощь. Пришлось пригласить ее, — Эрик мотнул подбородком и добавил. — Пегас меня дернул с ней связаться. Она мне проходу не давала. Сумасшедшая. Смешок вырвался из Берта прежде, чем он смог что-то осмыслить. Не эта ли девушка так упорно названивала Эрику? Вдруг Тея встретилась с ней и нафантазировала себе музы знает что? С этими девчонками вечно так. А ведь можно было просто поговорить. Идея простая, но гениальная, и Берт тут же решил ее озвучить: — Вам нужно просто… Слова застряли в глотке. Эрик толкнул дверь, шагая в свою спальню, и Берт двинулся за ним. Обстановка выбросила из головы все посторонние мысли. Комната превратилась в поле боя. Весь пол усыпали книги — раскрытые, порванные, выпустившие на свободу пожелтевшие страницы. И ничего больше. Все остальное сохранилось целым. — Какого пегаса? — процедил Эрик, торопливо пересекая спальню. Берт мотнул головой и шагнул за ним, аккуратно переступая через книгу. Взгляд метался по обложкам, но понять ничего не выходило. Что это за необоснованный акт вандализма? Кому вообще такое в голову могло взбрести? — Проверь, все ли на месте, — напряженно выдохнул Берт, все еще пытаясь собрать разбредающиеся мысли. Эрик раздраженно отмахнулся: — Нечего здесь воровать. Вот это отношение к своим вещам. Можно только позавидовать. Пока Берт осторожно осматривался, Эрик обошел всю комнату. Двигался он порывисто, но аккуратно. Он быстро опустился на корточки возле письменного стола и что-то поднял. Напряженный вопрос окончательно сбил Берта с толку: — Теодора сегодня была в черном, да? Серьезно? И он еще будет отрицать, что Тея ему важна? Берт не мог вспомнить, во что она была одета, как ни старался. Вроде, в какую-то юбку. А, может, в платье. Что вообще они там обычно носят? Эрик вскинул руку, уставившись на Берта, и тот растерянно повел подбородком. В пальцах брат сжимал клочок ткани. Да, кажется, что-то такое сегодня и было на Тее. Мысль не успела оформиться. Дверь шумно распахнулась, врезаясь ручкой в стену. В комнату влетела Рада — бледная, с огромными, полными ужаса глазами. Она шумно глотнула ртом воздух и, держась за дверной косяк, выпалила: — Вы в курсе, что случилось? Третий этаж, запертый кабинет. Вознесс и Агата мертвы. Берт резко развернулся. Какого дьявольского пегаса? Как это возможно? Нужно поднимать тревогу. Вопросов и мыслей оказалось больше, чем он мог озвучить. Он и не успел. Рада захлопнула рот и, переводя дыхание, осмотрелась. Лицо ее вытянулось, и белесые брови поползли на лоб. — Что здесь… — Где Тея? — рявкнул Эрик, распрямляясь. Он вцепился взглядом в Раду, словно надеялся, что она сейчас развеет все подозрения, но она напряженно пожала плечами. Берт стиснул челюсти и прикрыл глаза. Нет. Нет, музы! Как они умудрились просмотреть? Как позволили увести ее прямо у них из-под носа? Что с ней? Она в порядке? Как со всем этим связаны Вознесс и Агата? — Она была здесь? — сипло протянула Рада. — Тея. Берт открыл глаза. Эрик дернул сжатой в пальцах тканью. У Рады дрогнули губы. Мягкий серый взгляд заострился, прыгая от книги к книге. Рада осматривала комнату сантиметр за сантиметром, быстро сортируя детали на важные и бесполезные. Она порывисто опустилась на корточки. Подняла с пола одну книгу, вторую, третью. Бережно провела пальцами по корешку. Берт заметил раньше, чем Рада озвучила, и обернулся в поисках подтверждения. Да, все верно. На всех книгах вдоль корешков расползались длинные трещины. Какого пегаса? Рада распрямилась. Ее шатнуло, и она ухватилась за комод, отбрасывая книгу. Лицо у нее стало пепельным, и она дернула подбородком, словно отказываясь верить. Лиловые губы дрогнули, и треснувший голос выдал приговор: — Матвей предатель. Что? Почему? Музы ее знают, с чего Рада это взяла, но ошибалась она редко. Поводов не доверять не было. Берт стиснул кулаки. Этот придурок за все ответит. Они найдут его. Найдут Тею. — Я убью его, — пугающе спокойно выдохнул Эрик. Берт резко обернулся к брату. Вдоль позвоночника скользнул холодок. Эрик стоял, не двигаясь. У него потемнели глаза. — Мы найдем ее, — попытался заверить Берт, но в голосе скользнуло сомнение. Что, если уже поздно? Что, если они не успеют? Глупости. Конечно, они ее найдут. — Да, — твердо кивнула Рада. — Я попробую отследить ее компас, — поймав непонимающие взгляды, она замялась и спешно пояснила. — Тея сказала, что полностью доверяет мне выбор рун. Я добавила поисковую. Просто на всякий случай. Гений. Рада всегда так делала. Даже случайные детали на деле оказывались предусмотрительно заброшенными спасательными кругами. Восторженно пялиться на Раду можно было бесконечно, но Берт одернул себя, подытоживая: — Нужно оповестить Старший Совет. Собрать людей. Набросать план. Мысли уже закрутились в голове. Берт прикидывал, что нужно взять с собой, когда Эрик спросил: — Сколько на это нужно времени? Рада пожала плечами и задумчиво нахмурилась: — Не больше пары минут, если дадите карту. Эрик отрывисто кивнул и бросил: — Нет времени на сборы и разговоры. Я иду прямо сейчас. Можете всех предупредить. На стол опустилась карта, и Рада шагнула к ней, не дожидаясь приглашения. Берт тяжело вздохнул. Не думал же Эрик всерьез, что они отпустят его в одиночку? Раз времени нет, они идут втроем.

***

Голова раскалывается. Такая тяжелая, что я двинуться не могу. Во рту сухо, словно туда насыпали песка. Опухшие веки не желают подниматься, защищая меня от неприятного пробуждения. Открыть глаза все-таки приходится — обрывочные воспоминания рывком вытягивают меня из темноты. Нужно что-то делать. Бежать, защищаться, сражаться. Быстро-быстро-быстро. Настойчивые приказы, нагнанные паникой, с трудом удается подавить. Никаких резких движений. Пока я не знаю, где я, что вокруг и есть ли кто-нибудь рядом, не стоит оповещать потенциального наблюдателя о моем пробуждении. Обзор небольшой, но мне удается понять, что я лежу на широкой кровати с резными столбиками и расшитым покрывалом. Пошевелить руками и ногами могу, но пока не рискую. Через крошечную щелку приоткрытых век получается рассмотреть простые белые стены и небольшой деревянный шкаф. Я не чувствую никакой угрозы. Тишина не выдает постороннего присутствия, и я аккуратно двигаюсь, открыв глаза. Плотные шторы закрывают окна, не позволяя даже примерно определить время. На светлом письменном столе стоит набор нетронутых ручек и белой бумаги. Вся комната кажется вылизанной и нежилой. — Неужели нельзя было просто сделать, как я велел? Довериться и не дергаться? — тяжелый вздох заполняет комнату уставшим бархатным голосом. Я резко распрямляюсь и толкаюсь ногами в покрывало, врезавшись лопатками в спинку кровати. Взгляд дергается к источнику звука. Матвей сидит неподалеку, перевернув кожаный стул и уперевшись в спинку локтями. На глаза спадают русые пряди, и он неотрывно смотрит на меня сквозь них. В зеленых радужках плещется усталая тоска. Утонув в ворохе подушек, я стискиваю покрывало и с вызовом вскидываю подбородок: — Где мой брат? — голос — острее лезвия, взгляд вцепляется в лицо Матвея клещами. Плевать я хотела на его болтовню. Матвей смотрит на меня так, словно это я его предала, и морщится: — Нам больше поговорить не о чем? — прежде чем я осыпаю его градом проклятий, он поводит подбородком и добавляет. — Не волнуйся, птичка. Ты скоро его увидишь. Он цел, невредим и вполне доволен жизнью. Что это вообще значит? Они его похитили. Чем он там может быть доволен? Задать логичный вопрос я не успеваю. Матвей покачивает головой и добавляет: — Меня немного удручает твое беспокойство о нем. Надо признать, твой брат тот еще придурок, и то, как он тебе отзывается… — Да пошел ты! — рявкаю, расправив плечи. — Тебя это вообще никак не касается. То же мне, защитник. Кир, может, и редкостный придурок, но он хотя бы не прикидывается хорошим. Матвей цокает и щурится: — Вообще-то касается. Не могу спокойно смотреть, когда тебя обижают. Чего? Он это всерьез? Возмущение выталкивает из меня нервный смешок, и я сплевываю: — Защищать меня решил? Начни с себя. Мимо. Матвей даже не морщится. Поднимает уголок рта и вскидывает брови: — И чем же я тебя обидел, птичка? У меня столько вариантов, что не получается озвучить ни один. Он не может не понимать. Это просто безумие. Зачем устраивать этот абсурдный разговор? Передернув плечами, выпаливаю: — О, даже не знаю, — губы двигаются в раздраженной ужимке. — Как насчет, скажем, бесконечной лжи? Ты… — Я никогда тебе не лгал, — холодно бросает Матвей. Черты его лица заостряются, и во взгляде мигают стальные искры. Какой грозный. Я должна испугаться или беспрекословно согласиться? Страха во мне не остается. Он вытесняется бесконечной желчью, которая льется через край. Я не могу ее сдерживать и, натянув ухмылку, взволнованно уточняю: — Да? Ты, должно быть, просто забыл упомянуть о своем отце. Понимаю, бывает. Издевка застывает в воздухе и действует на Матвея куда сильнее остального. Он поджимает губы и щурится: — Уже знаешь? — дернув подбородком, он тяжело вздыхает. — Ева никогда не умела держать язык за зубами. Серьезно? Даже сейчас он собирается винить других за правду, а не извиняться за свою ложь? Да какая разница? Мне не нужны его извинения. Они ничего не изменят. Нет таких слов, которые могли бы исправить этот ворох накопившегося вранья. Матвей прикрывает глаза и, смягчившись, опускает руки: — Кое-что я тебе действительно не договаривал, но только ради твоего же блага, — от бессмысленного оправдания меня передергивает, а Матвей продолжает. — Но все, что я говорил тебе, — правда. Каждое слово. Не выдержав, я всплескиваю руками и потираю переносицу. Идиотский разговор. Почему где-то в груди теплится желание просто плюнуть на все и поверить? Я не хочу — не готова — признавать, что все это время Матвей лгал, манипулировал и делал все только ради своей выгоды. Как я могла быть настолько слепой? Как могла ничего не замечать? Неужели все — до последнего звука — было просто игрой? — Я должна тебе поверить? — усмехаюсь через силу, хотя ничего забавного в происходящем нет. Предложение заманчивое. Если бы я была готова его принять, то стоило бы послушать Матвея раньше, не дергаться и просто ждать. Делать так, как он велел. Матвей кивает, подвигав губами, и спокойно говорит: — Должна. Потому что так и есть. От этой его непробиваемой уверенности хочется выть. Что с ним не так? Ни один человек в своем уме не станет так себя вести. Силы на словесные баталии заканчиваются. Мне не хочется ни огрызаться, ни язвить. Я опускаю плечи и отрешенно качаю головой: — Ты ведь все подстроил, — взгляд падает на ладони, и я слепо смотрю на свои белые дрожащие пальцы. — С Эриком тоже? — Он тебе не нужен! Настроение меняется так резко, что я испуганно отшатываюсь. Ножки стула шумно проезжают по полу, и Матвей порывисто встает, делая шаг ко мне. На горле сжимается паника, и я выпаливаю, надеясь, что слова его остановят: — Ты даже не дал мне выбора! Нижняя губа кривится, плечи горбятся. На меня обрушивается весь ужас ситуации. С чего я решила, что Матвей чем-то отличается от остальных? Он заставлял меня чувствовать себя особенной, просто потому что ему это было нужно, а я повелась. Дура. — Ты запуталась, Тея, — напряженно заявляет Матвей, осторожно подступая к кровати. — Я не решал за тебя. Только помог тебе самой сделать правильный выбор. В чем разница? Красивые формулировки маскируют суть, но не меняют ее. В голове становится тихо и пусто, и я обреченно выдыхаю, облизнув пересохшие губы: — Так не поступают, когда любят кого-то. Крылья носа вздрагивают. Я сама только что вложила в руки Матвея пистолет. Даже затвор передернула. Ему осталось только выстрелить. Никто ведь и не говорил о любви. Никогда. Ни слова. Кровать проседает и скрипит. Я вскидываю голову, уставившись на Матвея. Он опускается рядом и тянется ко мне. На лбу прорезается тревожная складочка, а зеленый взгляд нежно оглаживает мою сгорбившуюся фигуру. — Ну конечно поступают, птичка, — Матвей вытягивает подбородок и облизывает губы. — Тебе ведь было хорошо. Нам было хорошо, верно? Какая разница, как и почему мы к этому пришли? Хочется закрыть глаза и провалиться обратно в темноту. Там было спокойно, а теперь я не знаю, что ответить. Просто смотрю на Матвея, нелепо распахнув рот, и задыхаюсь непониманием. Он не может быть прав. Цели не всегда оправдывают средства. Путь к результату не менее важен, чем сам результат. — Родион и Диана, — голос хрипит и ломается. Слова цепляются за глотку, не желая озвучиваться. — Ты их убил. По приказу отца. Так очевидно, что желудок скручивает. Вот оно — самое логичное объяснение всему случившемуся. Как можно было упрямо не замечать элементарных вещей? Матвей не сводит с меня взгляд. Нет в нем ни вины, ни сожалений. Он молчит так долго, что я начинаю верить, что время замерло, но Матвей медленно кивает. Всего лишь крошечное движение головой, а у меня сжимаются легкие. Глаза начинает щипать. — Родион — да. Случай подвернулся удачный. Нельзя было им не воспользоваться, — Матвей говорит так спокойно, словно я должна понять его и согласиться. Я не понимаю. Не хочу такое понимать. Руки безвольно повисают вдоль тела, а Матвей продолжает: — Но с Дианой все было иначе. Отец хотел вернуть ее. Он запретил ее убивать. Она действительно попросила сделать то, что пришлось, — он пытается перехватить мой взгляд, но я упорно рассматриваю золотистые зигзаги на покрывале. — Она хотела защитить тебя. А еще она знала, что это лучше, чем вернуться к нему. Она сделала свой выбор. Я поступил так, как было лучше и для тебя, и для нее. Звон в ушах разливается так быстро, что я удивленно моргаю. Челюсти лязгают, сомкнувшись. Благодетель чертов. Может, мне еще ему ноги целовать и рассыпаться в благодарностях? Рука взметается в воздух непроизвольно, и ладонь, врезавшись в щеку Матвея, вспыхивает. У него дергается голова, а я подаюсь вперед и сплевываю: — Ты сам себя слышишь? Что ты несешь? Все, что делал Матвей, он делал только ради себя. Я больше не поведусь на эту чушь. Хватит. Дыхание сбивается, и я сжимаю кулаки, царапая ногтями ладони. Хочет доказать, что смерть моей тетки — лучшее решение? Пусть попробует. Матвей медленно поворачивает ко мне голову, двинув челюстью из стороны в сторону. Он мог бы щелчком пальцев сломать мне шею в ответ, но даже не пытается меня напугать. Тоскливая зелень укутывает, утягивая из объятий ярости и бросая в пустоту. Я не понимаю, почему все еще сижу, слушая этот бред. Почему не бросаюсь на него с голыми руками? Я не найду причин и аргументов, чтобы зацепиться за них и махнуть рукой на все, что сделал Матвей, сколько бы ни искала. Он поводит подбородком и зачесывает набок русую челку, твердо проговаривая: — Ты еще не во всем успела разобраться, птичка, — голос у него хрустит сожалением. Матвей смотрит на меня так, словно все наши проблемы и разногласия связаны только с нехваткой времени. Будь его чуть больше — все сложилось бы иначе. Я точно знаю, что времени на правду было достаточно. — Академия — не самые добропорядочные и приятные люди, — поморщившись, продолжает Матвей. — Но Организация хуже. Мы оба — и я, и твоя тетка — знали, что тебе нельзя попадать к ним в руки. И мы делали для этого все, что могли. Каждый из нас. Я не могу его слушать, но сижу, не двигаясь. Неужели Матвей действительно считает, что это его оправдывает? Мне рассыпаться в благодарностях и радоваться, что чаша весов с моей жизнью перевесила чужие? Стоило хотя бы узнать, что я об этом думаю. — Их требование — заметь, никаких просьб — может для тебя плохо кончиться, — тихо признается Матвей. — Ты не сможешь отказаться от их предложения. Поверь, они умеют убеждать. Голова идет кругом. Их? Они? Почему Матвей говорит так, словно не имеет к происходящему никакого отношения? Он сам-то знает, на чьей стороне? — Что вообще им нужно? — осторожно уточняю, приняв правила игры. Если Матвей хочет откреститься от своего отца и Организации, я могу его понять. Хотя бы в этом. Долгая тишина не предвещает легкие объяснения. Зеленый взгляд скользит по стене за спиной, упорно обтекая мою фигуру, но Матвей все-таки начинает: — Есть предание. Одна очень старая книга, передававшаяся в моей семье несколько поколений, — еще ни одна история, начинавшаяся так, не заканчивалась хорошо. — Отец считает, что она — самый ценный артефакт, который когда-либо попадал в руки книгоходцев. Музы знают, как эта книга появилась, но в ней написано о Богине — покровительнице книгоходцев — Минеде. Говорится, что однажды книгоходцу удастся вызволить ее из книги, и в благодарность она щедро одарит всех причастных. Поделится своей силой, и настанет новая эпоха в жизни книгоходцев. Матвей замолкает, отводя взгляд. Я ничего не могу с собой поделать. Фыркнув, выпускаю из груди нервный смешок: — Какая чушь, музы. Они все это устроили ради какой-то сказки? Какой идиот во все это поверит? Почему за столько лет никто даже не попытался вызволить Богиню? Хотя бы ради того, чтобы доказать, какие все это глупости. Я отказываюсь в это верить. Матвей пожимает плечами: — Как знать, — нет в его словах ни фанатичной веры, ни отрицания. — Может, и чушь, но никто из этой книги еще не вернулся. Я осекаюсь, напряженно вскинув брови. То есть они буквально собираются прикончить меня в надежде, что сыграет малейшая вероятность и мне удастся вытащить в реальность какую-то непонятную Богиню? Чудно. Я пас. — Я не буду этого делать, — скрещиваю руки на груди, пожав плечами. — Вы меня не заставите. У Матвея дергается щека, но он быстро кивает: — Очень на это надеюсь, птичка. Я сделал для этого все возможное. Было бы чудно, если бы ты сама не лезла в переплет, но уже ничего не исправить, — Матвей поднимается и кивает в сторону двери. — Идем. Я должна встать и послушно пойти? Почему он ведет себя так, словно действительно не понимает, что все изменилось? Я больше не пойду за ним вслепую, не задавая лишних вопросов и принимая все как неоспоримый факт. — Куда? — настороженно уточняю, но все равно опускаю ноги с кровати. Матвей морщится так, словно всерьез надеялся, что я не стану спрашивать. Отвечает он, едва размыкая губы, хоть и пытается привычно легкомысленно растягивать слова: — Я не хотел, чтобы ты это видела, но отец велел тебя привести. Не тот повод, чтобы с ним спорить. Прости, птичка. Увидишься с братом. Зацепившись за последнюю фразу, я напрочь забываю обо всем остальном и вскакиваю с кровати, порывисто шагая за Матвеем. Глупо считать, что в моих силах что-то противопоставить Организации — я видела, на что они способны и как действуют, — но хотя бы попытаться защитить Кира я должна. Матвей оборачивается и лениво двигает пальцами. Мои руки тут же сводятся за спиной, и в запястья впиваются веревки. Прежде, чем я успеваю возмутиться, Матвей спокойно пожимает плечами: — Всего лишь мера предосторожности. Надеюсь, ты понимаешь. О, я понимаю. Прекрасно понимаю. Только, боюсь, Матвей рассчитывает на какое-то другое понимание. Фыркнув, сужаю глаза и окидываю Матвея насмешливым взглядом: — Боишься, что я обрушу вам на голову ваше злодейское логово? Каждый словесный удар вылетает из меня из чистого желания уколоть побольнее. Больше я ничего не могу сделать, и мстительное удовольствие вспыхивает в сознании каждый раз, когда Матвей пытается сделать вид, что я промахнулась. — Не хочу, чтобы ты пострадала, — тихо отзывается он. — Твоя магия под моим контролем, но ты вполне способна и с голыми руками на кого-нибудь броситься. Жаль, что я не могу оценить его милую заботу. Закатив глаза, я покорно плетусь за Матвеем. Мы выходим из комнаты, попадая в пустой узкий коридор. Безликие белые стены и мигающие под потолком лампы нервируют, заставляя озираться по сторонам. Я пытаюсь запомнить маршрут, чтобы сделать хоть что-то полезное, но не выходит. Абсолютно одинаковые повороты путаются в памяти и сбивают с толку. Взгляду не за что зацепиться. Никаких опорных точек. Широкую белую лестницу мы преодолеваем быстро. Шагаем наверх, пока не оказываемся на нужном этаже — я не могу даже в окно выглянуть, чтобы примерно понять, на каком, — и Матвей ведет меня по очередному коридору, пока мы не упираемся в высокую двухстворчатую дверь. — Умоляю, Тея, не лезь в неприятности, — обернувшись, просит Матвей. — Постарайся просто молчать. Послать бы его со всеми его советами, но я просто игнорирую слова Матвея. Он вздыхает и, качнув головой, нехотя толкает дверь, шагая вперед. Я двигаюсь за ним. Я ожидала чего угодно, но не этого. Потолки в комнате просто огромные. Сама она вытянутая и узкая. По центру змеится бархатный ковер с золотистыми узорами, по бокам от него стоят деревянные скамьи, усеянные людьми. Стоит нам появиться, как все синхронно оборачиваются. Одинаковые пустые взгляды рассыпают по коже мороз. Мышцы напрягаются. Я пытаюсь пересчитать людей, но сбиваюсь и бросаю это занятие. Достаточно неизящного «очень много». Цифры ни к чему. Я бы застыла на месте, не в силах двинуться под гнетом молчаливых взглядов, но Матвей бережно обхватывает мое плечо, подталкивая вперед. Узоры на ковре плывут перед глазами, и я сглатываю острую сухость во рту, когда по залу разливается гулкий гипнотический голос: — Здравствуй, Теодора. Я очень рад видеть тебя снова. Жаль, что при таких обстоятельствах. Я вскидываю голову на звук. В конце зала возвышается небольшой помост, и взгляд живо нашаривает говорящего. Артур в белом костюме стоит за деревянной трибуной, испещренной рунами. Прямые русые волосы. Колкие зеленые глаза. Те же острые черты лица, разве что у Матвея нет болезненно впавших щек. Как можно было не замечать это сходство? Задохнувшись открытием, я отворачиваюсь — не могу смотреть на него — и тут же застываю. Кир сидит в кожаном кресле рядом с Артуром, закинув ногу на ногу. Легкие болезненно сжимаются, и я дергаюсь вперед, гаркнув: — Кир! — Матвей перехватывает меня за запястья, не позволяя оказаться рядом, и мне остается только метать яростные взгляды на Артура, требуя. — Отпустите брата! Отпустите его. Он вам не нужен. Матвей аккуратно тянет меня назад. Подушечка большого пальца успокаивающе поглаживает запястье, но мне все же удается продвинуться на пару шагов вперед. Я не оставляю попыток высвободиться, дергаясь, а Артур удивленно приподнимает брови. Он пожимает плечами и легко парирует: — Да его никто и не держит, — обернувшись, Артур мягко улыбается. — Верно, Кир? Голова брата порывисто опускается, и ледяной, полный презрения ореховый взгляд вцепляется в мое лицо: — Мне не нужна твоя защита. Ты лгунья, Тея. Едва не запнувшись о ковер, я останавливаюсь. Ноги врастают в пол. Мне словно с размаху влепили яростную пощечину. В ушах разливается звон, и щеки пульсируют жаром, в груди что-то обрывается, камнем падая в желудок. Шаг вперед выходит автоматически. Голос сипнет и кажется чужим: — О чем ты? Я едва удерживаю дрожащие губы. Утешающее прикосновение Матвея не ощущаю. Только смотрю на Кира, умоляюще сводя брови, но он фыркает и, сузив глаза, процеживает: — Мне все рассказали, — Кир выдерживает паузу, словно эта безумная фраза способна все объяснить, а потом порывисто встает и, ядовито улыбнувшись, сплевывает. — Тебе так нравится быть особенной, да? Любишь, когда никто тебя не понимает? — он поднимается, делая шаг ко мне, а я отшатываюсь, врезавшись спиной в Матвея. Не верю, что Кир это говорит. — Черта с два. Это нечестно. Придется делиться, Тея. Матвей обнимает меня за плечи, и я не пытаюсь сопротивляться. Мысли текут в голове мерзкой смешавшейся кашицей. Что он несет? Что они с ним сделали? — Что? — глухо протягиваю, не найдя более исчерпывающего вопроса. — Посмотри, птичка, — бархатный шепот вползает в сознание, раздаваясь над ухом. — Ты не обязана бороться за такое. Просто расслабься и отпусти. И правда. Я ничего не понимаю. Ничего не могу сделать. Кир отказывается от моей помощи. К черту все это? Кривая ухмылка искривляет рот брата. Он горделиво расправляет плечи и скрещивает руки на груди, окинув меня торжествующим взглядом: — Они сделают меня таким, как ты. Мне требуется целая вереница бесконечных секунд, чтобы осмыслить слова Кира, а потом на меня обрушивается лавина отрицания, ужаса и злости. Мотнув подбородком, я вскидываю голову и рявкаю: — Ты спятил? Это невозможно! Ты не вынесешь этот эксперимент. Никто… — Тебя никто не спрашивал! — гневно обрывает Кир, стиснув кулаки. Он смотрит на меня так, словно я пытаюсь стянуть у него из-под носа лотерейный билет, но это не так. Кир не идиот. Он не может верить, что именно его случай станет единственным счастливым исключением. Даже он должен понимать, что в реальности все гораздо прозаичней и его удел — повторить судьбу бедолаг, которые решились на этот безумный эксперимент. Наверняка он просто не знает о последствиях. — Они тебе лгут, — сплевываю, вцепившись в брата раздраженным взглядом. — Не будь придурком. Хочешь умереть? Кир сужает глаза, уставившись на меня так, словно я отбираю у него мечту. Зачем ему эти способности? Он ненавидит книги. Ни одной не открыл даже. Его вполне устраивает реальный мир, Киру в нем хорошо и комфортно. К чему эти безумные риски? — Мне все объяснили, — сплевывает Кир, метнув быстрый взгляд на Артура. — Эксперименты проваливались, потому что их неправильно проводили. Нужна кровь кого-то из родственников. Кого он пытается убедить? Если меня — это просто смешно. Кто в здравом уме поверит в такое? На чем основаны их слова? Нельзя просто закинуть случайное предположение и верить, что так все и будет. — Бред, — передергиваю плечами, надеясь достучаться до брата. — Сколько успешных попыток было? Тебе рассказали? Бесполезно. Кир вздыхает, теряя ко мне интерес, и отшагивает от края помоста: — Мой будет первым. Мне не пробиться сквозь эту стену безумия. Я могу колотить в нее, пока не разобьюсь, но Кир просто не хочет меня слышать. Ничего. У них не выйдет провернуть это безумие. — Я не дам свою кровь, — упрямо вскидываю подбородок, переводя взгляд на Артура. — Вам придется брать ее из моего трупа. Пальцы Матвея сжимают мое плечо. Предупредительная вспышка мелькает в сознании, прежде чем Артур вежливо улыбается и спокойно заявляет: — Такие жертвы ни к чему. У нас уже все есть. Подчиняясь приглашающему жесту Артура, на помост выходит женщина в длинном наглухо застегнутом халате. Она несет перед собой целый лоток с пробирками, но только в одной по стенкам разлита алая жидкость. Я замираю. Смотрю на ряд пробирок, и воздух толчками вырывается из легких. Меня подташнивает. Я знаю, добыть мою кровь не составило бы особого труда. Они могли взять ее, пока я была без сознания, да и сейчас едва ли мне действительно удалось бы сопротивляться, но память услужливо подкидывает обрывки далеких сцен. Идиотка. Я сама во всем виновата. — Ты, — обернувшись к Матвею, сплевываю, поджав губы. — Ты меня обманул. Я дергаю плечом, и Матвей убирает ладонь. Он качает головой и повторяет фразу, от которой уже воротит: — Вовсе нет. Я тебе не лгал. На поиски твоего брата хватило пары капель. Снова это непробиваемое спокойствие. Снова непоколебимая уверенность в собственной правоте. Внутри обезумевшим зверьком мечется негодование, но я порывисто отворачиваюсь от Матвея. Позже. Я разберусь с ним позже. Сейчас есть дела поважнее. Взывать к голосу разума и убеждать Кира бесполезно. Драка с огромной толпой обречена на печальный финал. Умолять Матвея помочь бесперспективно. Он руководствуется непонятными мотивами. Остается одно. Я смотрю только на Артура, сохраняющего на губах вежливую улыбку, и четко проговариваю: — Не трогайте брата. Я все сделаю. Все, что вы хотите. Матвей шикает и дергает меня сзади, но мне плевать. Все смазывается, оставляя в поле зрения только колкие холодные глаза Артура. Ну же. Согласиться логично. Пусть у меня не так много опыта, но все же больше, чем у Кира. Никаких лишних рисков и неоправданных экспериментов. Понятия не имею, как, но я все сделаю. Если тогда Кира оставят в покое, придется выполнить то, что они требуют. — Зачем? — легко приподняв русые брови, удивляется Артур. — Прости, Теодора, но договориться с твоим братом куда проще. Он разделяет наши ценности и потому гораздо надежнее. Отказ обрушивается на меня волной ледяных мурашек. В горле пересыхает, и я поворачиваюсь к брату, умоляюще протягивая: — Не делай этого. — Да заткнись ты, — отмахивается Кир, опускаясь в кресло. — У тебя не выйдет быть единственной и незаменимой. Словесная оплеуха врезается в сознание. Женщина в халате приближается к Киру, и с каждым ее шагом сердце заходится в оглушающих ударах. Так нельзя. Это чудовищная ошибка. Почему все вокруг стоят и просто смотрят, как мой брат ее совершает? Это лишено смысла. Время на уговоры заканчивается. Вид приближающегося белого халата вырывает из меня хриплый крик: — Нет! Магия под кожей тянется за эмоциями, закипает, пульсирует, но наталкивается на незримый барьер и отступает. Недоверчиво ворчит, но сворачивается внутри бездействующим клубочком. Я зову ее. Умоляю, уговариваю, упрашиваю, но все бесполезно. Словно стоит кто-то с другой стороны и нашептывает на ухо, что все в порядке, не о чем переживать. Расслабься, успокойся и смотри. Я не согласна. Не могу просто стоять и смотреть, как мой брат совершает самоубийство во имя безумной фантазии. — Нет! Нет-нет-нет! — голос срывается и трещит. Попытки искать помощи в магии проваливаются. Бездумное отчаяние толкает меня между лопаток. Нет никакого плана. Нет надежды даже добраться до Кира. Но я все равно бросаюсь вперед. Мне не удается сделать больше одного размашистого шага. Матвей перехватывает меня поперек живота и дергает назад, прижимая к себе. Тихий бархатный шепот потрескивает над ухом: — Успокойся, птичка. С твоей кровью у него все шансы. Нам лучше помолиться, чтобы все сложилось. К дьяволу молитвы. Это не должно происходить. Я продолжаю дергаться и вырываться. За каждым шагом, уменьшающим расстояние между женщиной и Киром, рывки становятся ожесточеннее. Ноги отрываются от пола, болтаясь в стороны, тело извивается, голова вертится, но Матвей даже не сдвигается. Женщина вытаскивает шприц. Встряхивает колбу с лазурной жидкостью и вводит туда пару алых капель. Они расплываются бурыми грязными кляксами, но через секунду растворяются, а жидкость втягивается в шприц. Гул крови стучит в висках, заглушая остальные звуки. Я продолжаю вопить, но меня словно никто не слышит. Я сама перестаю себя слышать, когда женщина наклоняется к запястью Кира. Все замирают, затаив дыхание. Неживые взгляды приковываются к одной точке. Время рассыпается по залу застывшей секундой. Только игла беззвучно протыкает кожу, и поршень шприца медленно опускается. Я застываю. Напряженное ожидание сжимает внутренности. Не могу смотреть никуда, кроме фигуры брата. Даже моргнуть себе не разрешаю. Торжественная тишина не нарушается, даже когда женщина отходит. Некоторые привстают со скамей, желая получше рассмотреть происходящее. Артур всем корпусом разворачивается к Киру, и мрачное предвкушение в зеленых радужках делает их изумрудными. Кир встает. Неспешно, аккуратно, придерживаясь за подлокотник кресла, но все же поднимается на ноги. Даже делает неуверенный шаг вперед. Лицо у него бледное, а перед глазами словно стоит туманная пелена, но он аккуратно поводит подбородком, сбрасывая ее. Облегченный вздох разносится над ухом, огладив хрящик теплом. Выпученные глаза болят. Напряженные мышцы ноют во всем теле. — Ну вот, — хрипло протягивает Кир, торжествующе уставившись на меня. — Все в порядке. Веки смыкаются. Я просто не могу удержаться и прикрываю глаза. Поток болезненного облегчения проходит по телу перепадом температур. Плевать. Он дышит. Разговаривает. Держится на ногах. Кир — полный придурок, но он живой. Неопределенная тревога заставляет меня распахнуть глаза. Взгляд цепляется за брата, как раз когда бордовая капля срывается с его подбородка, падая на воротник. Алая клякса расползается по белой ткани. У меня закладывает уши. Кир вскидывает руку, непонимающе утирая красную струйку, но кровь все бежит, не останавливаясь. Он дергано оборачивается к Артуру, но тот не двигается. Держит руки за спиной и, сощурившись, просто смотрит. Хриплый испуганный выдох лезвием приходится по барабанным перепонкам. Ореховые глаза расширяются, наполняясь ужасом. Кир хлопает ртом, пытаясь вдохнуть, но только сипит. Я дергаюсь к нему, но железная хватка не дает сдвинуться, и мне остается только рваться в чужих руках. Кир сам делает шаг ко мне на заплетающихся ногах. Помутневший взгляд нашаривает меня не сразу, но все же вцепляется в мое лицо. Рот Кира искривляется, и он вытягивает ко мне руки, но не доходит. Падает он так внезапно, что я вздрагиваю. Обваливается на пол с секундным грохотом и не двигается. Лицо утыкается в пол. Сердце замирает. Я исступленно мотаю головой и задыхаюсь. В глазах печет, и голосовые связки хрипнут. Я хочу вопить, звать брата, вырываться, но вместо этого только беззвучно хлопаю ртом, губами повторяя его имя. Ребра стягивает болезненной вспышкой. Картина плывет перед глазами, но я отчетливо вижу, как неспешно Артур подходит к телу Кира и, даже не наклоняясь, толкает его носком ботинка. Брезгливо поморщившись, он цокает: — Жаль, что не вышло. Затея была перспективная. Наверное, это из-за разных отцов. Все внутри схватывается льдом. Я продолжаю задыхаться, но сопротивляться больше не могу. Некуда рваться. Не за что бороться. Пальцы Матвея с силой сжимаются на моей талии, но я не чувствую боли. Его руки и плечи напрягаются, а я обмякаю, не пытаясь больше удержаться на ослабевших ногах. Матвей перехватывает меня и наклоняет голову, но даже горячий шепот не помогает прийти в себя: — Беги, когда я скажу, Тея. К дверям и вниз по лестнице. Мне могло и показаться. Зачем Матвею говорить такое, когда они в шаге от своей цели? Я — их единственная надежда. Он мне не поможет. Да я и не воспользуюсь его помощью. Я не могу ни кивнуть, ни огрызнуться. Смаргиваю слезы и смотрю, как Артур поворачивается ко мне: — Кстати, ты поразительно похожа на отца. Даже странно, как мы умудрились этого не заметить, — он усмехается и поджимает губы. — Самолюбие сыграло с нами злую шутку. Сложно признать, что близкий друг обзавелся дочерью и забыл об этом упомянуть. Отвлеченные разговоры тонут в затуманенном сознании. Я слышу все словно через толщу воды. Звуки размазываются по незримому барьеру, теряясь, но короткую фразу я все же понимаю: — Что ж, Теодора, придется все же положиться на тебя. Искупишь ошибки отца. Матвей сжимает меня крепче. Его тело словно превращается в камень. Он напряженно сглатывает и предупреждающе наклоняет голову, но я не готова разгадывать намеки. Они меня не интересуют. Кривая ухмылка искривляет губы, и я вцепляюсь взглядом в Артура, сипло выдыхая: — Я не буду, — голос не слушается и хрипит. — Можете меня убить, но я не сделаю ничего, что принесет вам пользу. — Тея… Тихий шепот Матвея вползает в черепную коробку, но теряется в лабиринте мыслей. Все в мире перестает существовать, кроме даже не переменившегося в лице Артура. Что они сделают? На что собираются давить? Они просчитались и своими руками уничтожили единственный рычаг давления. Артур вздыхает и склоняет голову к плечу, доброжелательно предлагая: — Давай не будем усложнять, Теодора. Не вынуждай меня обижать дочь моего дорогого друга. Издевки у них, видимо, семейное. Я поджимаю губы. Рука Матвея медленно соскальзывает с моего живота и напряженно двигается к пояснице, но вынужденно замирает. Двери распахиваются, и Матвей резко оборачивается, перемещая и меня. Каждый раз, когда я решаю, что хуже уже не будет, реальность подкидывает что-то новенькое. Ева вплывает в зал, пружиня и горделиво задрав подбородок. Торжество в ее глазах пляшет счастливыми искорками. За ней, подталкиваемые мужчинами в строгих черных костюмах, тащатся мои друзья. Рада моментально нашаривает меня взглядом и в ужасе распахивает рот. Она выглядит невредимой, а вот на щеке Берта красуется наливающийся синяк. Эрик дергает плечами, не то пытаясь вырваться, не то из упрямства создавая проблемы держащему его мужчине. В уголке рта у него запеклась кровь. — Кажется, я вовремя, — радостно хлопнув в ладони, Ева заискивающе смотрит на Артура. — Привела парочку увесистых аргументов для зашедшего в тупик диалога. Артур на нее не смотрит, разглядывая новых гостей. Улыбка расползается на его лице, а в глазах мелькают мрачные тени: — Потрясающая преемственность поколений. Матвей разжимает руки, выпуская меня, и делает шаг в сторону. Потеряв опору, я оседаю на пол, опустившись на колени, и слепо смотрю на приближающихся друзей. Отрешенный выдох слетает с губ. Как это возможно? Как они попались? Зачем? Я оставила подсказки, чтобы они могли понять, что происходит, а не бездумно бросались прямиком в лапы врага. — Эти академовские парни такие милые, — хмыкает Ева, возвращая себе внимание. Она кокетливо складывает губки и накручивает на палец прядь волос. — Увидят девушку в беде и тут же бросаются на помощь. Им и в голову не приходит, что не все такие беззащитные, как Теодора. Смешок у Евы выходит натянутый. Она все еще смотрит на Артура, но в ответ получает только гневный взгляд Рады. Ребят подталкивают вперед, и Берт тут же дергается ко мне. Его останавливает грубый рывок назад, но взволнованный голос добирается до меня: — Тея! Ты как? Что они сделали? Ты в порядке? Какой, к дьяволу, порядок? Берту не нужен честный ответ. Он не хочет его услышать, а я не хочу врать. Сконцентрировавшись на лице Берта, собираюсь успокаивающе улыбнуться, но вместо этого повожу подбородком и выдыхаю: — Что вы здесь делаете? Какого черта вы здесь забыли? Зачем пришли сюда втроем? Зачем притащили с собой Раду? Почему позволили угрозе нависнуть еще и над вами? Уложить все это в один вопрос удается с трудом. Берт моргает и сводит черные брови, спокойно заявляя: — Тебя спасаем, конечно же. Нервный смешок слетает с губ против воли: — И как? Рада вздыхает и, смерив парней строгим недовольным взглядом, пожимает плечами: — Не совсем успешно. Не знаю, что со мной. Просто ничего не могу с собой поделать. Смех рвется наружу, и приходится им давиться. Матвей, скосив на меня взгляд, напряженно хмурится. Эрик перестает брыкаться и поворачивается ко мне. Нужно остановить истерику. Глубоко вдохнув, я подавляю неадекватный хохот и протягиваю, смотря на Берта: — В этот раз твоя нелюбовь к планам сыграла против. Стоило послушать Эрика, все обдумать и дождаться помощи. Насмешливый взгляд Берта пробивается через вьющуюся челку. Совсем несвоевременный и неуместный. Вскинув брови, Берт поводит подбородком в сторону Эрика и хмыкает: — Вообще-то это Эрик решил, что на планы нет времени. Я удивленно моргаю и медленно поворачиваю голову. Взгляд Эрика сталкивается с моим, и поток невысказанных слов душит. Мне бы столько ему сказать, но все это не ко времени. Эрик не сводит с меня глаз, и этого медового прикосновения хватает, чтобы я смогла нормально вдохнуть. Мы все в дерьме. В полном. Зато вместе. Пожалуй, это уже неплохо. Матвей встает передо мной, загораживая, но голос Артура прерывает несвоевременную сцену: — Все это, конечно, замечательно и очень интересно, но ваша болтовня мешает нам решить важный вопрос. Уберите их. Я не вижу Артура, но Ева тут же вскидывает руку, и в ее пальцах появляется книга. На столе, накрытом узорчатой белой скатертью, стоит шкатулка, и я узнаю россыпь рун. Плохо. Навредить книге гораздо проще, чем живому человеку. Твердый, дрожащий от ледяной ярости голос звучит впервые, и я оборачиваюсь на звук. Эрик совершенно не реагирует на все происходящее. Сверлит взглядом Матвея и процеживает: — Тронешь ее хоть пальцем… — Уже тронул, — усмехается Матвей, с вызовом сводя брови. — И что ты сделаешь? Рывок Эрика обречен на провал, но он все же дергается вперед, тут же получив увесистую оплеуху. Медовые глаза пылают, и одного только огня в них достаточно, чтобы отпугнуть. Но Матвей не боится. Его никто не держит, и он подбирается к Эрику, приподнимая руку. Едкая улыбка сочится ненавистью, и Матвей легко сгибает палец. За ленивым движением разносится мерзкий хруст. Кровь стекает по подбородку, но Эрик даже не морщится. Он задирает голову, твердо встречая взгляд Матвея, и сплевывает ему под ноги, наградив презрительной улыбкой. Я плохо вижу, что происходит. Лицо Матвея прячут волосы и поза, но опущенная вдоль тела рука слегка шевелится. Что бы он ни планировал, выходит паршиво. Магический порыв отбрасывает Матвея к стене и сковывает тело. Во мне вспыхивает надежда, что чью-то — чью угодно! — магию не смогли заблокировать, но бархатный голос Артура расползается по залу, руша все ожидания: — Что же ты делаешь, сын? Я оборачиваюсь и успеваю заметить, как Артур поджимает узкие белые губы. Взгляд прикован к Матвею, и я понимаю, что именно его магия не позволяет тому шевельнуться. — Я спишу это на ошибки молодости, — добродетельно кивнув, заявляет Артур. — Не верю, что ты пропитался товарищескими чувствами к этим ребятам, но вот любовь вполне могла затуманить разум. Я понимаю, но тебе не о чем волноваться. Ты получишь свою дорогую Теодору обратно, как только она выполнит свою задачу. Меня передергивает. Я смотрю на Матвея, и скачущие в его глазах мысли сбивают с толку. Зеленый взгляд мечется от Артура ко мне, к Эрику, к Берту. Матвей пытается двинуться, но не может, так и оставаясь вжатым в стену, а возле него вырастают двое мужчин в черных костюмах. Да что это за безумие? — Мы обсудим это ужасное недоразумение позже, — отмахивается Артур и тут же снисходительно добавляет. — Обещаю, я не буду к тебе слишком строг. Матвей смотрит на меня, не мигая, но я не понимаю, что значит его взгляд, и не хочу разбираться. Их семейные разборки меня не касаются. Если Артур считает, что я какая-то вещь, которой можно воспользоваться, а потом отдать сыну, то его ждет разочарование. Я отворачиваюсь как раз вовремя, чтобы заметить очередную проблему. Один из мужчин толкает Раду между лопаток, подводя к раскрытой книге. Она наклоняется, звучно выругавшись, а Берт вскидывается: — Не трогай ее! Его крик никого не остановит, но трогать уже некого. Рада исчезает, нырнув в книгу, и Берта настигает та же участь. Мне остается только смотреть, как он дергается, но все равно перемещается на страницы книги. Эрик, оставшийся последним, успевает обернуться и, поймав мой взгляд, проговаривает: — Тея, никто не способен заставить тебя… Окончание услышать мне не суждено, как и успеть сказать в ответ хоть что-то. Эрик исчезает, оставляя меня одну в окружении врагов. Ева тут уже подхватывает книгу, захлопывая ее, и погружает в шкатулку. Если бы я могла, я бы оторвала ей руки за это чудовищное действие, но я только сверлю взглядом шкатулку, словно это способно освободить друзей. Все это так глупо. Они ринулись сюда, попались и теперь заперты в какой-то книге, но внутри меня согревает простой факт. Они пришли за мной. Не потому, что я нужна Академии. Совсем не поэтому. — Хотелось бы верить, что новые обстоятельства сделают тебя посговорчивее, Теодора, — спокойно заявляет Артур. Я не подарю им то, чего они так жаждут. Я была готова следовать этому простому правилу ценой собственной жизни, но теперь не уверена, что у меня действительно есть выбор. Да нет его. Глупое детское упрямство дергает меня наверх, поднимая на ноги. Я стискиваю кулаки, двинув перетянутыми веревками руками, и, пошатнувшись, сжимаю губы. Ноздри раздуваются, но я не успеваю даже выпалить нелепый отказ. Артур едва шевелит пальцами, но меня мгновенно обдает жаром. Вокруг шкатулки вспыхивает яркое пламя. Желтые языки облизывают бока, а я в ужасе задыхаюсь, подавившись вскриком. — Никто не знает наверняка, но есть основания предполагать, — неспешно начинает Артур, — что такая смерть медленная и мучительная. Неужели твое упрямство стоит жизни твоих друзей? Филипп всегда считал иначе. Если бы мне было хоть какое-то дело до того, что он там считал, удар попал бы точно в цель. Только вот я никогда не видела отца и взывать к семейным чувствам бессмысленно. Это и не нужно. Опоясывающий шкатулку огонь — достаточно веский аргумент. Хватит его одного. Никто меня не заставит? Как бы не так. Прости, Эрик, но ты опять переоценил мою стойкость. — Хорошо, — рявкаю, не сводя глаз со шкатулки. Огонь затухает мгновенно. — Я все сделаю. А вы будете гореть в аду. Бессмысленная угроза никого не пугает. Артур пропускает ее мимо ушей, улыбаясь: — Умница, Теодора. Отец бы тобой гордился. Единственное желание, пульсирующее в уставшем измученном сознании — плюнуть ему в лицо. На трибуне появляется книга, и Артур приглашающе взмахивает рукой. Прежде чем подчиниться, я процеживаю: — Потом вы освободите моих друзей и дадите им уйти. Торги неуместны. Люди лгут. Пустые обещания ничего не значат, и никто не помешает их нарушить, но мне нужна надежда. Крошечный лучик. Хотя бы искра. Артур вдумчиво кивает и разводит руками, заявляя: — Ну разумеется. Родион тоже был моим близким другом. Я не хочу вредить его детям. Ничего лучше его слов я не получу. Ладно. Выбора все равно нет. Им нужна Богиня? Будет им Богиня. Я делаю шаг к трибуне, и по залу разлетается оклик: — Тея! Голос Матвея обрывается, и звук удара объясняет причину. Я не оборачиваюсь к нему. Что там происходит с Матвеем, волнует меня в последнюю очередь. Мне приходится обойти тело брата. К горлу подкатывает тошнота, и отчаяние сжимается на шее морозными когтистыми пальцами. Я стараюсь на него не смотреть, но странная скомканная школьная форма, словно лишенная человеческого тела, стоит перед глазами, даже когда я встаю за трибуну, опустив голову. Книга передо мной широкая и непривычно большая. На кожаной обложке выбито название: «Сказание о Минеде». Артур услужливо листает желтые пергаментные страницы, останавливаясь ближе к концу, и я глухо протягиваю: — Руки? — тряхнув связанными за спиной запястьями, перевожу взгляд на Артура. Он холодно улыбается и качает головой: — Не беспокойся, там тебе ничего не угрожает. Так будет надежнее. Во мне нет сил спорить. Не дожидаясь приглашения, я опускаю голову, и первая же пара слов выдергивает меня из проклятого зала. В нос толкается резкий запах старых страниц и пыли. Не сдержавшись, я чихаю, распахивая глаза. Вокруг нет ни стен, ни потолков. Вообще ничего, кроме бесконечных книжных шкафов и неаккуратных книжных стопок. Разве что длинный бархатный диванчик с ворохом подушек и позолотой на спинке выбивается из обстановки. Тишина стоит такая, что закладывает уши. Никого нет? Все? Можно возвращаться? Вряд ли Артура устроит такой результат. Я нехотя осматриваюсь и собираюсь пойти вдоль бесконечных шкафов, но в воздухе разливается ласковый женский голос: — Так-так, они прислали кого-то интересного? Ты не похожа на моих предыдущих гостей. Запрокинув голову, я пытаюсь найти источник звука, но он словно льется сразу отовсюду. Я бы так и вертела головой, но за спиной мелькает тень, и я оборачиваюсь. На диване, вытянув длинные тонкие ноги, полусидит стройная женщина. Она хрупкая и изящная, а подпоясанная длинная туника красиво подчеркивает изгибы тела. Каштановые волосы собраны в пышную высокую прическу. Только пара локонов обрамляет тонкое бледное лицо. Ее хочется рассматривать, пока не наткнешься на глаза. Ярко-синие, холодные, они пугают и порождают единственное желание — бежать. Мне не страшно. Столько всего уже произошло. Что мне сделает эта жуткая прекрасная женщина? Она улыбается, растянув пухлые губы, и с интересом наклоняет голову: — Кто ты? Вопрос простой, но я теряюсь. Можно подобрать столько слов, но я пожимаю плечами и выдаю: — Теодора. Задумчивый синий взгляд вцепляется в мое лицо, с любопытством скользя по нему, а потом Минеда хмыкает совершенно по-человечески и насмешливо поджимает губы: — Емко, — она проводит пальцем по ложбинке между шеей и плечом и выгибает тонкие брови. — Тоже собираешься вытащить меня, как обычного человека из реальности в книгу и обратно? Нет в ее голосе ни недовольства, ни угрозы, но у меня складывается стойкое ощущение — скажу что-то не так и могу попрощаться с мыслями о возвращении. Предостерегающий звоночек тревожно дребезжит в сознании. Разгадывать шарады и тщательно подбирать слова нет уже ни сил, ни желания. Вынужденное ожидание Минеде явно не нравится — она хищно сужает глаза, — и я выпаливаю: — А какой правильный ответ? Возможное недовольство и ярость Богини не пугают. Я к ним готова, но ничего подобного не происходит. Минеда хмыкает и неопределенно поводит округлыми плечиками: — Спроси у своих предшественников. Это у тех, которые не вернулись из книги? Хороший совет. Интуиция подсказывает, что ответ мне совершенно не нужен, но желание потянуть время и хоть немного вникнуть в происходящее выталкивает из меня вопрос: — Кстати, где они? Хищная холодная улыбка показывает идеально ровный ряд белых зубов. Минеда притворно вздыхает: — Они сильно меня расстраивали. Красноречивей любых детальных описаний. Зато теперь точно понятно, что особой материнской любви к своим книгоходцам Богиня не испытывает. Впрочем, к этому стоило быть готовой. Идеи в голове не появляются. Я рассчитывала придумать что-нибудь по ходу дела, выкрутиться, найти чудесное решение, но его все нет. Остается напряженно смотреть на Минеду и прощупывать почву. — Ясно, — осторожно протягиваю, кивая. — Считать тебя человеком не стоит. Кем тогда? Вариантов не так уж и много. Было бы удобно, окажись она предметом, — я могла бы просто взять ее и вынести. Если бы механизм походил на перемещение человека из реальности в книгу и обратно, с этим бы справились и без меня. Не любой книгоходец, конечно, но талантливых достаточно. Не представляю, что здесь должно сработать. Синие глаза сужаются, метнув в меня насмешливые искорки. Минеда цокает и легкомысленно пожимает плечами: — А кем вы меня написали? Богиней, как я понимаю. Только этот факт мне ничего не дает. Стоило бы прислушаться к правилам Академии хотя бы сейчас и прочитать книгу, прежде чем нырять в нее. Так, стоп. Что она сказала? — Мы написали? — переспрашиваю, недоверчиво округляя глаза. — Это еще что значит? Не могла же Богиня книгоходцев спутать формулировки. Кому-кому, а уж ей точно должны быть доступны все оттенки значений слов. Хохот у нее острый и холодный, словно льдинки падают вокруг и звонко разбиваются под ногами. Повезло, что не впиваются в тело. Минеда поднимается на ноги, грациозно погладив спинку дивана, и смотрит на меня, игриво наклонив голову к плечу: — Святая простота, Теодора. Ваша наивность порой даже умиляет, — она вздыхает и, не отрывая от меня взгляд, поясняет. — Я существую в этой книге больше двух тысяч лет, но в реальности книге, в которую ты попала, не больше сотни. Я жмурюсь, пытаясь осмыслить сказанное. Да, время идет по-разному, но как это возможно? Какая же она Богиня, если книге нет и сотни лет? Кто ее написал? Вопросов много, но я не решаюсь задать ни один и только раскрываю рот, выпустив недоуменный выдох. С бледного тонкого лица Минеды слетает улыбка. Черты заостряются, и синий взгляд леденеет, чиркнув по мне стальным лезвием: — Это я ваше творение, а не вы — мое. Я бы никогда не создала такое убожество. Мило. Не то чтобы такие гадости способны меня задеть, но, когда они звучат от Богини, пусть и фальшивой, но все же наделенной силой, страх — вполне разумная реакция. Мне становится душно. Сглотнув вставшую в горле комом панику, я осторожно протягиваю: — Грубовато ты отзываешься о тех, кто подарил тебе жизнь. Лучше бы мне подавиться своими словами. Шкафы содрогаются, стопки книг пошатываются, разбрасывая листы. Становится темнее, и холодный порыв воздуха отбрасывает волосы за спину. Каштановые брови изгибаются в яростном негодовании. Синие глаза мечут молнии, голос грохочет штормом, звеня: — Жизнь? Какая же это жизнь? — Минеда вскидывает руки, негодующе обводя все вокруг. — Посмотри. Все, что я могу, — лежать и читать. Время тянется бесконечно. Ничего не происходит. Я заперта здесь, вынужденная влачить пустое бессмысленное существование, — она порывисто шагает ко мне и, понизив голос, мрачно добавляет. — Я устала. Книжный драматизм меня не цепляет. По-моему, не так все ужасно. Хотя, пожалуй, я считала бы иначе, окажись в ее шкуре на пару сотен лет. — Неприятно, — пожимаю плечами, попытавшись вложить в слова сочувствие, но едва ли выходит. Минеду можно пожалеть, можно бояться, можно спорить с ней, но у меня другая задача. Нужно вытащить ее отсюда. Остальное меня не касается. На мгновение мне кажется, что Богиня, сочтя мои неискренние сожаления издевкой, обрушит на меня весь свой накопившийся гнев, но выходит иначе. Буря стихает. Минеда щурится и подбирается ко мне ближе, рассматривая со всех сторон и даже принюхиваясь. — Почему ты не падаешь на колени и не молишь о благословении? — вцепившись в меня любопытным взглядом, уточняет она. Я нарушила какие-то ритуалы? Не учла правила хорошего тона? Какая жалость. Артуру стоило предупредить о таком, прежде чем запихивать меня в книгу. — Я не из этих, — честно признаюсь, пожав плечами. — Я узнала о существовании твоей книги не больше часа назад. У нас с Организацией есть небольшие разногласия в представлениях о мироустройстве. Стоило бы лучше подбирать слова. Сомневаюсь, что нервная озлобленная Богиня придет в восторг от моих высказываний, но я так устала, что не могу об этом думать. Может, попасть под гнев Минеды и превратиться в пыль — не самый плохой расклад. По крайней мере, мне не придется ни о чем больше беспокоиться. Все обязанности сняты, ожидания не оправданы, да и плевать. Избавление не наступает. Минеда обходит меня и, встав прямо передо мной, цепко уточняет: — Почему у тебя связаны руки? Уж не знаю, какое ей до этого дело, но усмехаюсь: — Разногласия небольшие, но непримиримые. Довольный оскал рассыпает по коже мурашки. Богиня сочувственно прищелкивает языком и качает головой: — Они не очень хорошо с тобой обошлись, верно? — она наклоняет подбородок, сближая наши лица, и проводит ноготком по моей щеке. — Хочешь им отомстить, Теодора? Мое имя из ее уст звучит как заклинание. Минеда произносит его по слогам, словно пытается распробовать на вкус. Я верчу в голове эту мысль, пока в сознании четко обрисовывается ее предложение. Брови приподнимаются, и я растерянно переспрашиваю: — Отомстить? — слово вязнет на языке, расплываясь во рту сладким послевкусием. Нельзя поддаваться обманчивым мечтам. — Ты должна дать им силы и благословить, а не… — Должна? — от яростного рыка снова содрогаются шкафы, а меня обдает жаром. Гневная линия прорезает гладкий белый лоб, но Минеда тут же берет себя в руки, смягчаясь. — Я могу это сделать. Вопрос только в том, хочу ли. Она улыбается, поигрывая бровями, и я завороженно слежу за движениями ее губ. Хочется поверить. Хочется не искать подвох, отбросить все сомнения и наслаждаться справедливой местью. Люди лгут. С этим я уже определилась. А что насчет Богинь? — Написано, что ты даруешь силы своим освободителям, — неуверенно возражаю, вспомнив единственную строчку, которую успела прочитать. Разве мне есть, что терять? В худшем случае все пойдет по плану Артура, но ведь я и пришла сюда, чтобы его исполнить. Разумно зацепиться за единственный, пусть и сомнительный шанс, но все внутри предостерегающе пульсирует. Минеда медленно кивает и хмыкает, окунув меня в синий океан насмешки: — Написано, — соглашается она. — Проблема этих идиотов в том, что они написали об этом в будущем времени. Когда-нибудь дам. Когда-нибудь благословлю. Но когда? Кто его знает. Убедительно. Я не исследователь и не ученая. Обвести меня вокруг пальца проще, чем Раду. Она бы наверняка уловила подвох, если он здесь есть, но я не могу. Да я и не хочу искать подвохи. — У них мои друзья, — слабо возражаю, хотя заранее знаю, что аргументов у меня уже нет. — Я должна сделать то, что от меня требует Организация. План простой. Выполнить требования Артура, забрать друзей и бежать, а уже потом разбираться с последствиями. Где гарантии, что он сдержит свое слово? Кому лучше верить — расчетливому лидеру Организации или неизвестной книжной Богине? Если оба варианта не внушают доверие, есть ли вообще разница, что выбирать? — Я сильнее всех этих людей, — твердо заявляет Минеда, и в этом у меня нет сомнений. — Тебе не о чем беспокоиться. Вот уж нет. Поводов для беспокойства у меня больше, чем книг в этой комнате. Одна только мысль о том, как пройдет ближайший час моей жизни, вызывает нервный зуд в ладонях. Никто не может меня заставить. Я готова пожертвовать многим, чтобы просто нарушить планы Артура после всего, что он сделал. Но рисковать жизнями друзей? Минеда наклоняется и ласково заправляет мне за ухо прядь волос, доверительно выдыхая: — Я тебе не враг, Теодора. Враги у нас общие, — она улыбается и оглаживает мое лицо глубоким взглядом. — Они заслужили кару. За то, что сделали с тобой. За то, что держали меня здесь. Быстрые взвешенные решения — не мое. Эрик бы знал, что делать. Берт бы уже давно все решил. Как бы они поступили? — Ты поможешь мне защитить друзей? — облизнув губы, жадно выискиваю на лице Минеды хоть какие-то намеки на подвох, но оно остается добрым и понимающим. Она кивает: — Ну конечно, Теодора. Все что угодно для моей спасительницы. Да к черту. Я совершила столько ошибок. Неужели еще одна сможет что-то ухудшить? Я отгоняю все сомнения и отрывисто киваю: — Что от меня нужно? В синих глазах вспыхивает торжество. Минеда улыбается и распрямляется, разводя руками: — Только твое согласие. Впусти меня в себя и возвращайся в реальность. Дальше я все сделаю сама. Никакой больше ответственности. Никаких усилий. Одно решение, и можно только наблюдать. Кто откажется от такого заманчивого предложения? — Я согласна. Минеда улыбается, а через мгновение растворяется в воздухе. Я растерянно оборачиваюсь, но через секунду что-то словно просачивается сквозь кожу, вплетается в меня, сливается с льющейся магией. Мощное, неразрывное, беспокойное. — Возвращайся, Теодора, — голос звучит в моей голове, и на мгновение от ужаса перехватывает дыхание, но я его отгоняю. Выдохнув, я закрываю глаза, представляя зал, который оставила. Последний рывок. Последние усилия, которые требуются от меня. Под ногами появляются деревянные доски помоста. Передо мной — трибуна с раскрытой книгой. Витающий под потолком единый шепот затихает. Все замолкают, стоит мне только появиться. Напряженные взгляды вцепляются в меня сотней острых пик. Я пытаюсь шевельнуться, но тело не слушается. Паника раскаленной каплей падает в сознание, но в голове разносится успокаивающий шепот: — Все хорошо, Теодора. Расслабься. Будто у меня есть выбор. Я еще раз пытаюсь шевельнуть хотя бы пальцем, но тщетно, и, ничего не получив, бросаю попытки. Стягивающие запястья веревки вспыхивают, опадая горсткой пепла под ногами. Раздраженная кожа зудит, и мне хочется растереть руки, но я не властна над телом. Подбородок задирается, и я медленно осматриваюсь. Картинка перед глазами кажется смазанной, словно я смотрю через заляпанное мутное стекло. По залу разносится благоговейный вздох, и все синхронно падают на колени, соскользнув со скамей. Взгляды утыкаются в пол. Кто-то беззвучно шевелит губами, шепча молитвы, кто-то дрожит, кто-то замирает. Что, интересно, так их впечатлило? — Кто у вас главный? — мне требуется пара секунд, чтобы сопоставить движение моих губ и рокочущий вопрос. Голос явно не мой — холодный, колючий, жесткий, — но слова слетают с моего языка. Сбоку что-то двигается. Мое тело оборачивается на звук. Артур поднимается с колен. Зеленые глаза пульсируют фанатичным блеском. Он роняет подбородок на грудь и с нездоровым придыханием начинает: — Приветствую тебя, великая Минеда. Мы давно пытались тебя вызволить. Часто терпели неудачи, приносили ужасные жертвы, но наконец-то все это окупилось, и мы спасли тебя. Уголок моего рта кривится. Глаза сужаются, и голос издевательски тянет: — Вы? — смешок вздрагивает в груди и прячется за словами. — Теодора — моя спасительница. Вы жестоко с ней обошлись. Торжество распирает грудную клетку. Плевать, что будет дальше. Повисший в зале ужас ощущается физически, оседая на коже теплом. В глазах Артура мелькает секундная паника, но он берет себя в руки. Поклонившись, он виновато опускает голову и патетично заявляет: — Нам искренне жаль, что пришлось доставить этой девочке столько страданий, но все это было ради высшей цели — ради твоего спасения. Он может болтать сколько угодно. Его витиеватые речи и гипнотический голос бессильны против Минеды. Я чувствую ее злость. Она сплетается с моей, завязывается горящими узлами и растекается по телу. — Как трогательно, — я фыркаю, но лицо тут же схватывается каменной маской. — Кто из вас нашел мою книгу? Мне нравится смотреть на Артура. Нравится считывать его реакцию и осознавать, что он совсем не понимает, что происходит. Артур выпячивает грудь и с гордостью заявляет: — Эта книга передается в моей семье поколениями. Злорадство во мне закипает. Хорошо, что мимика не поддается, иначе я бы выдала все мысли. Может, Артур и не знает, что это ложь. Может, он свято верит, что все так и есть. Но это только его проблемы. Моя голова наклоняется, и губы двигаются, выдавая чужие слова: — Значит, и это на тебе? — прищелкнув языком, я улыбаюсь. — Как удачно. Тебе первому придется поплатиться за все ошибки. Подозрение мелькает в зеленых глазах, но слишком поздно. Моя рука взлетает в воздух, а через мгновение стену за Артуром пачкают густые алые брызги. Белоснежный костюм стремительно пропитывается кровью, а обезглавленное тело, застыв на секунду, заваливается вперед. Книга на трибуне вспыхивает черным пламенем. Ужас заползает в сознание, парализуя. Я слышу, как гулко бьется сердце в груди. Не хочу смотреть на обезображенное тело, но взгляд сверлит его, заставляя меня задыхаться. Разве не этого ты просила? Мести. Кровавой, жестокой, но справедливой. Пока я спорю с собой, на зал опускается ад. Оцепенение спадает с людей. Под потолок взметаются вопли. Люди вскакивают на ноги, толкаясь и бросаясь к выходу, но огромные двери в конце зала захлопываются. Мои руки бесконтрольно двигаются, неся хаос и разрушения. Легкие взмахи разносят взрывы. Скамьи осыпаются острыми щепками. Стены крошатся и разбрасывают обломки, погребая под собой людей. Зал заполняется криками ужаса, стонами и плачем. Двое мужчин несутся на меня, но их отбрасывает назад. Тела врезаются в стену и, оставляя за собой бордовые разводы, сползают на пол. Больше они не поднимаются. Такой мести я хотела? Разве этого? Я не могу ухватиться за свои мысли. Не могу вернуть контроль над телом. Бессильно наблюдаю за разворачивающимся адом и отказываюсь верить, что это происходит моими руками. Мощный поток магии закручивается вихрем, готовясь обрушиться на меня и стереть в порошок, но разбивается о незримую стену, осыпаясь безобидными искрами. Тело разворачивается. Я замечаю Еву, переводящую дыхание. Она воинственно вскидывает руки, но ничего не успевает сделать. Звук ломающихся костей отпечатывается между извилин. Ее руки вырывает магия, и Ева воет, обрушиваясь на колени. Длинный острый обломок скамьи вонзается в ее грудь. На губах пенится кровь, и кукольные глаза распахиваются в ужасе. В ушах звенит. Паника стучит в висках. От каждого движения руками на зал опускаются черные языки пламени. Их пытаются потушить, но вода только подкармливает огонь. На лбу выступает испарина. Все трещит. Что-то падает. Кто-то кричит. Едкий дым втягивается в легкие, закрывает обзор и разъедает глаза. Я моргаю, бесконечно вертясь и каждым новым движением сея все больше хаоса и боли. Взгляд цепляется за опрокинутый столик, и сердце проваливается. Шкатулка валяется на полу, охваченная черным огнем, а рядом с ней, опасно близко, лежит книга. Книга, в которой Эрик, Берт и Рада. — Друзья! — мысленно вскрикиваю я, борясь с безумным потоком мыслей. — Мои друзья. Ты обещала спасти их. Мне никто не отвечает, но я снова и снова повторяю одно и то же, пока по черепной коробке не разлетается острый голос: — Прости, Теодора, но никто не выберется отсюда живым. Легкие сжимаются, словно их стискивает ледяная когтистая лапа. Я отказываюсь верить голосу в голове. Моя глупая ошибка не может стоить моим друзьям жизни. — Нет! — сознание взвинчивается и напарывается на глухую стену. Бессильно бьется в нее, мечется, но никак не может перехватить контроль. — Мне жаль, Теодора, — тяжело вздыхает голос в голове, — но я действительно жутко устала. Это мой единственный шанс покончить со всем раз и навсегда, иначе я останусь с тобой. Паника скручивает внутренности. Я отчаянно царапаю неподдающуюся стену барьера и мысленно уточняю: — Какой еще шанс? — Прости. Ты бы поняла меня, — неопределенно отзывается голос. Но я ничего не понимаю. Собираюсь бросить все внутренние силы на неравную борьбу, но в пальцах появляется что-то гладкое и металлическое. Взгляд цепляется за отблеск черного огня, а потом рука резко опускается. Лезвие кинжала входит в живот по самую рукоятку. Я чувствую что-то чужеродное в теле, но никакой боли. Вместо этого чужие силы постепенно выскальзывают из меня. Хватка на воле разжимается, слабея. Чужая магия отступает, растворяясь вокруг, пока не исчезает совсем. Я понимаю, что могу шевелиться. Пальцы разжимаются, выпуская рукоятку кинжала. Чужое давление исчезает, и как только я это осознаю, вспышка боли вырывает из меня глухой вскрик, но он тонет в жутком вое голосов. Живот пылает. Внутренности сжимаются. Рана пульсирует, а пальцы немеют, холодея. Каждый вдох дается с трудом и разносит по телу новый прилив агонии. Боль сбивает с ног. Я обрушиваюсь на колени и хлопаю ртом, глотая едкий дым. Смотрю на мечущиеся по залу фигуры и черные языки пламени, лижущие стены. Чужие крики, треск и взрывы кажутся невероятно далекими. Я их едва различаю. Во рту разливается металлический привкус, и по губам стекает что-то вязкое. Я прижимаю руки к животу и опускаю голову. Ладони пачкаются в крови. Горячая, она течет между пальцев и капает на пол. Черные пятна пляшут перед глазами. Тело немеет, и я заваливаюсь набок, безумным усилием переворачиваясь на спину. Боль парализует. Выкручивает мышцы, расплывается по всему телу, пульсирует в висках. Я едва могу дышать. Слабость давит на веки, призывая закрыть глаза. Легкие словно наполняются стеклянной крошкой, и каждое движение разносит ее по венам. Мне хватает сил только на борьбу с темнотой. Я смотрю на сводчатый потолок. Вижу, как обрушивается горящая балка, разгоняя дым и рассыпая искры. Хватаю ртом воздух, но не могу дышать. Легкие горят. Как же я облажалась. Я не имела никакого права на такую чудовищную ошибку. Разве что теперь мне не придется за нее расплачиваться. Лучше так, чем жить с мыслью о том, что я виновата в смерти единственных людей, отнесшихся ко мне с пониманием. Мы могли бы стать семьей. Может, мы ей и стали. Жаль, что я поняла это только сейчас. Ведь ради кого еще бросишься в логово врага, зная, что обречен? Мне не хватило времени. Я могла бы стать достойной их, но потратила все на какую-то чушь. — Тея! — сиплый голос пробивается ко мне сквозь пелену мрака и дым. Я раскрываю глаза. Знакомые очертания плывут. Матвей склоняется надо мной, а я смотрю на смесь пепла, грязи и крови на его лице. Даже русые волосы становятся слипшимися и серыми. — Дерьмо пегаса, — Матвей ругается и кашляет. Бегло поворачивается, перехватывая мой взгляд, и заявляет. — Все хорошо, Тея. Я сейчас все исправлю. Мне хочется расхохотаться, но воздуха не хватает. Ему такое не под силу. Никому не исправить кошмар, который я сотворила. Если бы был хоть малейший шанс. Крошечный, призрачный, но шанс. Я бы ухватилась за него и держалась до последнего. Но его нет. Я была уверена, что не издам больше ни звука, но Матвей вцепляется в рукоять кинжала и дергает его на себя, вырывая из меня хриплый вопль. В глазах темнеет. Я проваливаюсь в абсолютный мрак, но тут же выныриваю из него. Ладони Матвея давят на мой живот, рассыпая по телу покалывающее тепло, а его осипший голос удерживает меня в сознании: — Все хорошо, птичка. Я не позволю тебе умереть. Как жестоко. Смерть от потери крови куда гуманнее, чем от черного огня или едкого дыма. Хотя разве я заслужила так легко отделаться? — Твою мать, — сплевывает Матвей. — Тея, помоги мне. Ну же, помоги. Да к черту. Я не буду ничего делать. Не стану ему помогать, о чем бы он ни просил. Влажные пальцы вцепляются в мои запястья, перетаскивая руки к животу. Под ладонями мокро и липко. Горячо. — Давай, птичка, пожалуйста. Твоя магия тоже нужна. Мне не хватает сил. Я не понимаю, о чем он. Руки Матвея опускаются поверх моих, надавливая. Тепло обволакивает. Мягкое покалывание рассыпается по коже. Я не сопротивляюсь, но и не делаю ничего. Магия не нуждается в моих просьбах. Она слушает Матвея, отзываясь на его зов. Сплетается, греет, пульсирует, затягивая края раны. Мне удается вдохнуть. С трудом, но воздух царапает глотку и все-таки добирается до легких. Матвей рывком перемещается к моему лицу и обхватывает ладонями щеку, заставляя смотреть на него: — Вот так, птичка. Мы остановили кровь. Я знаю, что больно, но надо немного потерпеть, хорошо? Вопрос наверняка риторический. Матвей не дожидается ответа. Он подхватывает меня, перекинув руку через плечо, и рывком поднимается. Резкое движение отдается в голове острой болью. Ватные ноги не слушаются. Я не могу ими передвигать и висну на Матвее, а он тащит меня сквозь дым, треск и чудовищный жар, бормоча: — Сейчас, птичка. Я нас выведу. Не выведет. Все здесь обречены. Никто не выберется. Словно подтверждая мои мысли, прямо перед нами обрушивается столп огня, отрезая проход к дверям. Искры осыпаются, пожирая белый ковер. Матвей, выругавшись, разворачивается и тащит меня в другую сторону: — За помостом есть еще выход. Я знаю, что его нет. Стена огня нас не пропустит. Ноги волочатся по полу, пока не цепляются за что-то. Я щурюсь, вглядываясь в дымовую завесу, и жар заливает сознание. Шкатулка. Значит, где-то рядом… Я замечаю книгу до того, как очередной сноп искр обрушивается на пол, цепляя ее. По обложке ласково проскальзывает черный огонек. Книга не вспыхивает. Огонь не разрастается, а игриво скачет по обложке, облизывая уголки. Мысли исчезают из головы. В сознании становится оглушающе пусто. Я ничего больше не вижу, вцепившись взглядом в книгу, и дергаюсь к ней. Матвей перехватывает мою руку и, проследив за взглядом, сипло выдыхает: — Оставь, Тея. Они уже мертвы. Надо выбираться. Нет! Никуда нам не надо. Никому не выбраться. Они не мертвы. Не могут быть мертвы! Я толкаю Матвея, вложив в это остатки магии. Дергаюсь вперед и обрушиваюсь на колени. Умоляю магию потушить огонь, но он продолжает плясать по обложке, издевательски подмигивая. Схватив книгу, я колочу ей по ковру, но сбить огонь не выходит. Он только перекидывается на мягкий ворс. Когтистые лапы отчаяния сжимаются на горле. Глаза слезятся. В висках стучит отрицание. Они пришли за мной. Я их не оставлю. Сглотнув пепельный привкус, распахиваю книгу. — Тея, нет! Стой, — голос Матвея пробивается словно из-под воды. Взгляд бегает по строчкам. Длинные пальцы впиваются в мое плечо, но отдернуть не успевают. Мир уже смазывается, меняя реальность. Интересно, закон треснувшего корешка работает с горящими книгами?