Dangerous Game

Вина просачивается в кровь, скручивает жилы и оседает в легких песком. Струится в воздухе, налипая на кожу грязной коркой. Сколько бы я ни пыталась отбросить мысли в дальний угол памяти, сколько бы ни твердила себе, что нужно просто забыть, ничего не помогает. Пусть я оттолкнула Эрика, но сколько усилий пришлось приложить. Это не оправдывает меня ни перед Матвеем, ни перед собой. Даже сейчас, пока я сижу на кровати, скрестив ноги и уставившись в книгу, а голова Матвея мирно лежит на моих коленях, мысли мечутся в голове, кромсая способность сосредоточиться. Так нельзя. Я облажалась. — Мне стоит начать волноваться, птичка? — Матвей щурится, глядя на меня через плечо. — Какая-то катастрофа? Что такое? Сама виновата. Неудивительно, что он заметил. Я полчаса смотрю в книгу и не листаю страницы. Сложно не заподозрить что-то неладное. Нужно ему рассказать. Как бы там ни было, Матвей заслуживает знать. — Кое-что произошло, — голос сипнет и садится, и я сжимаюсь, нервно перебирая страницы книги. Матвей поднимается, принимая сидячее положение, и серьезно проговаривает: — Что такое? Ты можешь мне довериться. Он слишком высокого мнения о моих способностях. Вряд ли действительно могу, но придется. Держать это в себе и, каждый раз напарываясь на его взгляд, вспоминать, что я лгунья и предательница — не лучший расклад. Потерев онемевшими пальцами корешок, я кусаю губы и бормочу: — Думаю, я должна рассказать, — пауза повисает сама собой. Матвей встревоженно вглядывается в мое лицо, но я не могу на него смотреть. — Не хочу, чтобы между нами оставались недомолвки. Будто эти слова помогут. Будто они что-то исправят или сгладят. Десяток секунд гнетущего молчания не помогает собраться с мыслями. Я закрываю книгу и, сверля взглядом узорчатую вышивку на покрывале, выдыхаю: — В общем, — сбившись, нервно перекладываю книгу, — пару дней назад я прогуливалась по коридорам вечером. И наткнулась на Эрика, — ладони потеют, кристальная тишина путает мысли. Судорожный вдох расширяет грудную клетку. — И мы поцеловались. Слова рассыпаются по комнате хрустальными градинами. Мерзкие, отвратительные, они словно чужие. Не могла я такое сказать. Не могла я такое сделать. Я боюсь вдохнуть. Любой звук разрушит застывший момент, восстановит ход времени и толкнет меня в пучину последствий. Я даже двинуться боюсь. Не понимаю. В сознании лихорадочно мечутся обрывки мыслей. Может, я ничего и не сказала вслух? Почему Матвей молчит? Почему никак не реагирует? Я была готова столкнуться со многим — с едкими комментариями, грубостями, оскорблениями, ледяной волной беспощадной ненависти или даже с яркой вспышкой злости и обиды, но не с тишиной. Она пугает. Давит, вплетается в сознание, запускает щупальца прямо в черепную коробку. Я не могу ее выносить. — Это то, чего бы ты хотела? — голос звенит в тишине, вибрируя, но я не могу уловить в нем ни одной эмоции. Вдох дается с трудом. Взгляд Матвея впивается в меня, не позволяя шевельнуться. Я не вижу его, но ощущаю морозными мурашками на коже. Нужно встретить последствия с достоинством. Хотя бы попытаться. Сглотнув пепельный привкус во рту, поднимаю голову, хотя кто-то словно тянет подбородок вниз. В груди болезненно сжимается сердце от одного взгляда на Матвея. Лицо у него белое. Челюсти стиснуты так плотно, что линия скул превращается в острие. Он не двигается и выглядит пугающе спокойным, хотя в глазах не остается ни грамма привычной игривости и насмешки. Пытливая зелень пылает, обжигая. — Нет, — торопливо выпаливаю, порывисто выдохнув. Подаюсь корпусом вперед, но тут же отшатываюсь, испугавшись. — Это была ошибка. Я его оттолкнула. Хочется зажмуриться и влепить себе пощечину. Последняя фраза слетает жалким оправданием, и я кусаю губы, бросая на Матвея быстрые короткие взгляды. Русые брови напряженно приподнимаются. Взгляд становится острее, и узкая верхняя губа дергается. — Погоди, — начинает Матвей так тихо, что я различаю слова с трудом. — Он даже не удосужился убедиться, что ты тоже этого хочешь? Слова встают поперек горла, так и не срываясь с языка. Что я должна сказать? Лицемерно свалить все на Эрика? Это нечестно. Пока я барахтаюсь в бесплодных попытках выдавить из себя хоть что-то, Матвей понимает мое молчание по-своему. Пальцы сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют. Он порывисто поднимается, процедив: — Я объясню ему, что от тебя стоит держаться подальше. Уши закладывает. В его голосе столько ледяной ненависти, что у меня скручивает внутренности. Матвей имеет полное право злиться, но разве на Эрика? У них полно поводов ненавидеть друг друга, но я не готова становиться еще одним. Дернувшись вперед, вцепляюсь в запястье Матвея, повиснув на нем. Голосовые связки натягиваются, и я с трудом бормочу: — Стой, погоди. Мне очень жаль, что так вышло, но не нужно. Пожалуйста, Матвей, вокруг и так полно сложностей. Если он брезгливо выдернет руку, то мне не в чем будет его упрекнуть. Он вовсе не обязан ко мне прислушиваться. Едва ли я вообще имею сейчас право голоса, но Матвей замирает, медленно поворачиваясь ко мне. Напряженная челюсть угрожающе двигается в сторону. Я чувствую, как напрягаются мышцы в его теле, и готовлюсь к заслуженной лавине негодования, но она не обрушивается. Матвей медленно выдыхает и закрывает глаза, а, когда открывает их, самообладание возвращается, перенимая бразды правления у клокочущей ярости. — Почему? — голос скрежещет, с трудом возвращая привычную плавность. — Почему я не должен ничего делать? Если это какая-то проверка, то я сомневаюсь, что смогу ее пройти. Нужно аккуратнее подбирать слова, хоть задуматься на мгновение, но я торопливо выпаливаю: — Потому что это ничего не значит. Это была нелепая случайность. И она никогда больше не повторится, — звуки путаются и цепляются друг за друга, и я запинаюсь. — Я прошу тебя, давай забудем об этой глупости. Подняв подбородок, я умоляюще всматриваюсь в отрешенное лицо Матвея, а в ушах набатом стучит: «Лгунья-лгунья-лгунья». Какое вообще я имею право просить? Откуда во мне набралось столько наглости? Матвей дергает уголком рта. Взгляд теплеет, нежно скользнув по моему лицу, и он усмехается: — Аргументы чертовски убедительные, птичка, — выдохнув, Матвей поворачивается ко мне всем корпусом и серьезно проговаривает. — Но если он еще хотя бы раз посмотрит в твою сторону… Договаривать не нужно, все и так предельно ясно. Я не могу отвечать за действия Эрика, но едва ли он сам в тот вечер отдавал им отчет. Все, что в моих силах, — попытаться не попадаться ему на глаза лишний раз. Довольно проблематично, учитывая все обстоятельства, но свести общение к минимуму вполне возможно. Так будет лучше. И для него, и для меня. Так будет честно. Матвей опускается на край кровати, перехватив мою руку, и поглаживает тыльную сторону ладони. Напряжение постепенно растворяется, а я до сих пор не могу поверить, что отделалась так легко. Это ведь правда? Мы действительно закрыли тему и не будем больше к ней возвращаться? — Раз уж у нас момент серьезных разговоров, — начинает Матвей, парой слов окуная меня в реку паники, — то расскажу тебе сейчас. У меня есть план. Интригующая пауза сводит с ума. О чем он вообще? Я не могу уловить даже направление мысли. — В четверг в Академии почти никого не будет, — лениво протягивает Матвей. — Ученики разъехались, Старший Совет отправится на собрание с партнерами, которые поддерживают Академию. Вероятно, они и часть учеников с собой потащат. Я подбираюсь, ловя каждое слово. Несмотря на всю расслабленность, с которой говорит Матвей, интуиция подсказывает, что речь о чем-то серьезном. — Более идеального момента не подобрать, — заявляет Матвей. Он поднимает голову и вцепляется в меня испытывающим взглядом, поигрывая бровями. — Как насчет того, чтобы пробраться в запертую комнату и выяснить, чем там занимается Агата? В голове мгновенно становится пусто. Да. Конечно, да. Даже думать не о чем. Я подаюсь вперед, но торможу себя, сводя брови: — Как? Ты же сказал, что пройти туда можно только с компасом. Я не сомневаюсь в твоем обаянии, но вряд ли Агата просто отдаст тебе такую ценную вещь. Не собирается же он выкрасть у нее компас. Не собирается ведь? Улыбка на губах Матвея расползается пугающая, но гипнотическая. Он проводит костяшками пальцев по моей щеке и отвечает: — Не беспокойся, птичка. Я об этом позабочусь, — Матвей всматривается в мое лицо и доверительно наклоняет подбородок. — Но ты должна четко выполнять все, о чем я говорю. Не задавать лишних вопросов. Не сомневаться. Обещаешь? Я будто заключаю сделку с дьяволом. Не могу выпутаться из сети его взгляда. И сопротивляться не могу. Только завороженно киваю.

***

Все началось так быстро и внезапно, что я не успела толком подготовиться. Никого не предупредила. Сама ничего не поняла. Я хотела хотя бы намекнуть Вознессу — вдруг он смог бы что-то подсказать, но и эта идея провалилась. Матвей влетел в комнату и дал короткие четкие указания, не оставляя мне времени на сомнения. Теперь я стою на лестничном пролете между третьим и четвертым этажом и места себе не нахожу. Поначалу я волновалась, заламывала руки, пыталась спрятаться, слиться с деревянными панелями стен, не привлекать внимание, но это прошло. Я стою здесь уже не меньше получаса, и желание метаться из стороны в сторону постепенно стихает. Я перебираю пальцами воздух и вслушиваюсь в тишину. За все это время здесь не появилось ни души. Запасная лестница и в учебный период не пользуется популярностью, а сейчас о ней и вовсе забыли. Где Матвей? Что-то пошло не так? План вышел из-под контроля? Я одергиваю себя, мысленно повторяя наставления Матвея. Ничего не бойся. Не волнуйся. Если что-то покажется странным, не обращай внимания. Верь мне. Легко ему говорить. Я не сомневаюсь в Матвее, но время идет, а я продолжаю стоять в гордом одиночестве, не представляя, что меня ждет. Тишину нарушают торопливые шаги. Они спотыкаются и прерываются, перебиваясь шумными вздохами и странными влажными звуками. Я порывисто опускаюсь на корточки, вглядываясь в коридор через каменные столбики перил, и отказываюсь верить глазам. Парочка появляется из-за угла. Они перемещаются короткими перебежками, прерывая горячий поцелуй, и у меня закладывает уши. Какого черта? Атласная красная блузка и яркие рыжие волосы тут же выдают Агату. Матвей обнимает ее за талию, и его ладони то и дело соскальзывают к ягодицам. Мне действительно нужно на это смотреть? Мотнув головой, я отворачиваюсь. Кончики ушей пылают. К щекам приливает жар. Верь мне. Не обращай внимания. На это тоже? Что за извращенный план породила его воспаленная фантазия? Неужели это действительно необходимо? Или это такая изощренная попытка отомстить за историю с Эриком? Понятия не имею, но в груди печет. Матвею стоило хотя бы предупредить, что он планирует засовывать язык в чей-то рот ради того, чтобы попасть в комнату неизвестно с чем. Я бы сотню раз подумала, готова ли принять такую жертву. Как бы я ни пыталась отвернуться, взгляд все равно соскальзывает к парочке. Матвей останавливается и, перехватив Агату поперек живота, тянет на себя, а через мгновение уже вжимает в стену. Его затылок загораживает ее лицо. Пальцы Агаты путаются в русых прядях. Ладонь Матвея скользит по ее бедру и порывисто задирает юбку. Он подхватывает Агату под колено, вынуждая согнуть ногу, и она шумно выдыхает. Я сжимаю челюсти, уткнувшись лбом в каменную перекладину перил. Меня сейчас просто стошнит. Наизнанку вывернет от непрошенной эротики. — Что это на тебя нашло? — едва справляясь со сбившимся дыханием, усмехается Агата. Она так уверенно поправляет воротник на рубашке Матвей, что становится очевидно — это далеко не в первый раз. Не думать об этом. Верить. Доверять. Нет, зачем все эти сложности? Почему бы не вырубить Агату и не отобрать у нее компас? Идея начинает казаться потрясающей. — Ничего, — мягко протягивает Матвей, водя пальцами по ее бедру. — Просто ужасно по тебе соскучился. Слышать их сюсюканье я хочу не больше, чем смотреть на них. Агата фыркает так громко и нарочито, что я невольно вздрагиваю, стукнувшись лбом о перекладину. Пока я потираю ушибленное место, она заявляет: — А мне казалось, тебе некогда скучать. Все время занят своей драгоценной Теодорой. Ни на шаг от нее не отходишь, — издевательские нотки выпячивают каждую колкость. — Неужели она не справляется? Не может удовлетворить все твои потребности? Перебор. Я успела уловить, что подругами мы с Агатой не станем, но это не повод говорить такие гадости. Мы с ней почти не пересекались. Откуда такая неприязнь? А, ну разумеется. Из-за Матвея. И как я раньше не поняла, что он приклеил мишень к моей спине, решив вывалить наши отношения на всеобщее обозрение? Интересно, он сам это понимает? — С тобой ей точно не сравниться, — хмыкает Матвей, вжимаясь губами в шею Агаты. — Брось, не ревнуй. Вот уж точно не к ней. Это несерьезно. Как прикажете это понимать? Сколько бы раз Матвей ни велел мне не реагировать на события, которые покажутся странным, это не сработало. Ему придется объясниться. Не прямо сейчас, конечно, но когда мы все выясним — точно. Агата вскидывает подбородок, запрокинув голову, и подставляет шею влажным поцелуям. Ее ноготки царапают плечи Матвея, и она прикрывает глаза, но упрямо протягивает: — Вот и я не понимаю, что все в ней нашли. Столько разговоров, а толку ноль. Даже разозлиться толком не выходит. Она ведь права. В точку. Матвей замирает и медленно распрямляется. Агата вынужденно открывает глаза. Где-то в глубине во мне вспыхивает надежда, что Матвей сейчас поставит ее на место, но он только вздыхает: — Я не настроен сейчас о ней говорить. Меня куда больше интересуешь ты. Доверие. Я ему доверяю. Не задаю лишних вопросов. Не обращаю внимания. Матвей подхватывает Агату под ягодицы, отрывая от пола, и прижимает к стене, наклоняясь. Я упорно делаю вид, что не вижу в этом ничего такого. — Хватит, — кокетливо отпирается Агата, срываясь на полустон. — Кто-нибудь может увидеть. Матвей! Узкая ладошка игриво ударяет его по плечу, тут же сминая ткань. Матвей даже не поднимает голову, бормоча: — Пусть видят. Плевать, — паузы между словами — влажные поцелуи. — Не могу терпеть. Лавина звуков оглушает, покрывая кожу мурашками. Я убеждаю себя — еще пара минут этого кошмара, и я и вправду ее усыплю. Плевать, что я понятия не имею, как это делается. Что-нибудь придумаю. — У меня есть идея получше, — заявляет Агата. Жаль, что она выпутывается из объятий Матвея. Поправив задранную юбку, Агата оборачивается к нему и достает из сумки компас. Позолота поблескивает в редком свете горящих ламп, и Агата шагает к ближайшей двери, прикладывая компас к датчику. Я не дышу, слушая, как клацают замки. Агата оборачивается к Матвею через плечо, кокетливо поманив пальчиком, и скрывается в комнате. Матвей мгновенно следует за ней, зачесав волосы набок. На меня обрушивается тишина, и после всего услышанного нет звуков лучше. Наконец-то выдохнув, я прикрываю глаза, наслаждаясь молчанием. Никто не говорит гадости. Матвей не выдает сомнительные реплики. Идеально. Я бы утопала в отсутствии звуков и дальше, но мой перерыв беспощадно прерывается. Дверь кабинета тихо скрипит, открываясь, и Матвей осторожно ступает вперед. Ему требуется не больше десятка секунд, чтобы рассекретить меня. Зеленый взгляд безошибочно находит меня среди каменных столбиков, и Матвей улыбается, качнув головой. Хочется проигнорировать красноречивое приглашение. Устроить громкую сцену. Напомнить Матвею, что я не бесчувственное прикрытие, с которым можно так обходиться. Успокойся. Вспомни, ради чего все это. Ты можешь либо сломать все к чертовой матери, либо принять правила игры и следовать наставлениям. Я выбираю второй вариант. Осмотревшись по сторонам и убедившись, что посторонних в коридоре нет, я быстро распрямляюсь и слетаю по лестнице, оказавшись возле кабинета. Матвей придерживает дверь, приглашая меня пройти. Кабинет оказывается крошечным. Окон в нем вовсе нет. Пара полупустых книжных шкафов подпирает кремовые стены. Письменный стол, крошечный и потрепанный, кажется лишним. Я осматриваюсь и замираю, обнаружив маленький бархатный диванчик. На нем лежит Агата. Рыжие блестящие волосы закрывают лицо, кожа неестественно бледная, а грудная клетка словно не двигается. — Я решил, что ей нужно хорошенько отдохнуть. Совсем себя не бережет, бедняжка, — перехватив мой взгляд, заявляет Матвей. — Пусть отоспится. Беспокойство покалывает в груди. Я сталкиваюсь с расслабленным зеленым взглядом и отворачиваюсь, собираясь пройтись по кабинету, но это оказывается не так просто. Матвей перехватывает мое запястье и напряженно сводит брови, сближая наши лица: — Брось, птичка. Ты ведь не приняла всерьез весь этот спектакль? Вопрос-лезвие врезается между ребер. Я и рада сделать вид, что все в порядке, но в памяти мгновенно вспыхивают звуки поцелуев. Я щурюсь и холодно заявляю: — Кажется, ей, — метнув красноречивый взгляд на Агату, продолжаю, — ты говорил то же самое. Буквально слово в слово. Матвей морщится. Сейчас не время и не место выяснять отношения, но я не могу просто выбросить все это из головы. — Я делал это, только чтобы помочь тебе, — процеживает Матвей. — Компас откроет дверь, только если его приложит хозяин. Идиотка. Зачем вообще я пыталась делать выводы, не беря в расчет огромное количество недоступных мне деталей. Если это правда, жертва Матвея неоценима, но я даже не попыталась о нем подумать. Прикрыв глаза, повожу подбородком и прохожу вглубь кабинета. Я даже не знаю, что ищу, но не могу смотреть на Матвея и пытаюсь занять себя хоть чем-то. Пока он разглядывает книги в шкафах, приняв мое нежелание говорить, я подхожу к столу. На деревянной столешнице нет ничего интересного, кроме органайзера с парой ручек, и я опускаюсь на стул. Крутанувшись, пытаюсь понять, зачем вообще отправлять сюда каждый день Агату. Она явно должна выполнять какую-то ежедневную рутину. Если бы я решила что-то здесь спрятать, то точно не выбрала бы стол, но, может, в этом и весь смысл? Прятать в самом очевидном месте — лучший способ. Уперевшись ладонями в деревянную столешницу, я наклоняюсь, рассматривая ящички тумбы под столом. Ровные, одинаковые, с простыми блестящими ручками. Первый ящик поддается легко. В нем лежит стопка белой бумаги. Я тщательно пролистываю страницы, но ничего интересного не нахожу. Во втором пусто, а вот третий, последний, не желает открываться так просто. Я упрямо дергаю ручку, разнося по кабинету щелчки и грохот, пока над ухом не раздается бархатный голос: — Ну что ты, птичка. Не всегда стоит применять грубую силу. Можно же приложить немного фантазии. Матвей опускается на корточки, задержавшись взглядом на моих коленях, и я тут же отодвигаюсь, неловко отвернувшись. Не хочу испытывать судьбу и проверять, как сильно он готов отвлечься от дела. Легкое движение указательного пальца порождает щелчок. Матвей наклоняет подбородок и, потянув на себя сдавшийся ящичек, усмехается: — Не так уж и сильно они хотели это защитить, чтобы там ни было. Что именно оказывается в ящичке, понять удается не сразу. Приходится заглянуть Матвею через плечо, и только после этого я замечаю в его руках темно-коричневую лакированную шкатулку. Широкая и высокая, она притягивает взгляд россыпью рун и узоров, выстроившихся кругом на крышке. Рада наверняка рассказывала мне о них что-то, но, к своему стыду, узнаю я лишь парочку. Матвей оказывается более просвещенным. Он морщится и, прищелкнув языком, распрямляется: — Интересная штука. Такие иногда используют для книг с утечками, но довольно редко. Раньше в них помещали книги с книгоходцами, чтобы те не могли выбраться. Шкатулка опускается на стол, и я наклоняюсь над ней, рассматривая. Вряд ли Агата каждый день следит за книгой с утечкой. Странно все это. Но Академия не стала бы никого закрывать в книге. Не стала бы ведь? Гадать можно бесконечно, а уверенности хоть в чем-то остается все меньше. Не выдержав, я не дожидаюсь предложения Матвея и легко откидываю крышечку, наклоняясь над шкатулкой. Внутри лежит книга. Твердый переплет, никаких видимых повреждений, знакомое название. «Хроника объявленной смерти» Маркеса. Своеобразная история. — Кошмар какой, — заявляет Матвей, всматриваясь в название. — Я бы не рискнул туда нырять. Повествование странное, музы его знают, что происходит внутри книги. Можно подумать, эта книга такая единственная. По-разному бывает. Где-то события идут, строго следуя за повествованием, где-то все закручивается и путается. Что ж теперь, не нырять в такие книги вовсе? Мрачная неопределенность давит на плечи. Сидеть и сверлить взглядом книгу, теряясь в догадках, больше нет сил. Отбросив все тревожные звоночки, я погружаю руку в шкатулку и, подцепив корешок, вытаскиваю ее. Пока Матвей усмехается и отпускает едкие комментарии о моем бесстрашии, я распахиваю книгу и быстро пролистываю. Странно. Обычно даже при таком беглом знакомстве получается найти хоть что-то — из-за появления кого-то чужеродного текст начинает плыть, события меняются, и на страницах торжествует абсолютный хаос букв, но здесь — ничего подобного. Либо в книге никого и нет, либо этот кто-то совсем никак не повлиял на события, что само по себе маловероятно. — Не понимаю, — растерянно протягиваю, вглядываясь в стройные линии предложений. — Я ничего не вижу. Матвей выхватывает у меня книгу и, раскрыв на первой странице, укладывает на столешницу. Наклонившись, он вчитывается, не обращая внимание на то, как я нетерпеливо верчу головой. Только через минуту сосредоточенной тишины и шелеста страниц Матвей распрямляется и, ткнув пальцем в один из абзацев, усмехается: — Смотреть нужно лучше, птичка. Внутри кто-то есть, но он ни с кем не контактирует и ничего не делает. И зачем тогда этот загадочный кто-то полез в книгу? Глупости какие-то. Вопросы наслаиваются, сбивая с толку и путая. Ответов не видно, но я знаю, где их искать. Откинувшись на спинку стула, медленно выдыхаю и твердо заявляю: — Нужно пойти туда и во всем разобраться. Матвей поворачивается ко мне, окинув насмешливым взглядом, но отвечать не торопится. Он медленно вертит в руках книгу, всматриваясь в нее, бережно пролистывает страницы и разглядывает переплет — ищет повреждения. Я опять забыла об этой мелочи. Не окажись его здесь — бездумно нырнула бы в книгу, рискуя там и остаться. — Иногда меня смущает твое маниакальное стремление вляпаться в неприятности, — начинает Матвей, укладывая книгу на стол. — Но сейчас вынужден согласиться. Идем? Быстрый кивок погружает меня в предвкушение. Я поднимаюсь, шагнув к книге, но цепляюсь взглядом за шкатулку, и нервный холодок облизывает заднюю поверхность шеи. Я ни в чем не подозреваю Матвея — это просто глупо, — но пора хотя бы немного начать учитывать риски. Другой человек — загадка, а вот про себя я прекрасно знаю, что не собираюсь запирать Матвея в книге и вытворять какие-то глупости. — Ты первый, — бросаю как бы невзначай, но неуверенное движение плечами меня выдает. Матвей щурится, метнув взгляд на шкатулку, и цокает: — Твои милые подозрения меня оскорбляют, птичка, — он вздыхает и, качнув головой, добавляет. — Но я постараюсь не принимать близко к сердцу. Предположу, что вынужденные поцелуи с другой девушкой подкосили твое доверие. Прикусив кончик языка, я спешно мотаю головой, не оставляя себе ни шанса на оправдания. Матвей бросает мне мягкую улыбку, словно я вовсе и не задела его, и наклоняется над книгой: — Встретимся там. Пара секунд, и его фигура исчезает, оставляя меня наедине со спящей Агатой. Я предпочитаю на нее не смотреть и не тянуть время. Строчки перед глазами расплываются, и я исчезаю из кабинета, чтобы прорваться сквозь всполохи цветов и звуков. Жара разбавляется ветерком, скользящим из порта. Оттуда же раздается гудок парохода. Я открываю глаза и натыкаюсь взглядом на брусчатку под ногами. Мы появляемся на площади, окруженной невысокими домиками. Здесь людно, и все оживленно перешептываются. На миндалевых деревьях вяло качаются разноцветные бумажные гирлянды. Матвей, уже сменивший привычные джинсы на простые черные брюки, лениво поводит рукой, переодевая меня в длинное хлопковое платье с воротником. На голову опускается шляпка, и он наклоняется, шепнув: — Не будем смущать книжных жителей. Постараемся не привлекать внимание. Идем. Направление Матвей выбирает не сразу, но через минуту мы уже шагаем дальше от площади. Есть в этом доля логики — сложно совсем не влиять на сюжет, если ты в эпицентре событий. Чем дальше мы отходим, тем уже становится улочка и меньше людей идет навстречу. Матвей бегло осматривается и заявляет: — Призови свою магию, птичка. Сконцентрируйся на мыслях о брате. Если он действительно где-то здесь, то ты почувствуешь. Я спотыкаюсь о мелкий камушек и вскидываю голову, уставившись на Матвея. Причем здесь мой брат? Почему Матвей говорит так, словно с самого начала рассчитывал его здесь найти? Это абсурд. Зачем Академии прятать его здесь? Да Кир вообще не может быть в книге. Разве что кто-то затащил его сюда. Голова идет кругом от вопросов и жары, но бархатный голос не позволяет потонуть в этом хаосе: — Просто делай, как я говорю. Подумаешь потом. Попытка лишней никогда не будет. Беспрекословно доверять становится все сложнее. Я словно сама загнала себя в паутину, а теперь удивляюсь, почему серебристые ниточки липнут и мешают двигаться. Тряхнув головой, выгоняю все лишние вопросы, концентрируясь на мыслях о брате. Дыхание становится глубже, замедляясь. Магия струится под кожей, отзываясь на призыв, но не сразу понимает, что мне нужно. Я стою посреди улочки, перестав различать дома и прохожих. Если Кир здесь, я должна его найти. Я наконец-то смогу убедиться, что он жив. Где ты — где ты — где ты? Тело разворачивается, и ноги выносят меня в узкий переулок. Я иду вперед, пока не останавливаюсь перед маленьким двухэтажным домом с запущенным фасадом. В грязных окошках ничего не разглядеть, а жуткий покосившийся балкончик нависает прямо над дверью. Даже крошечного крылечка нет. Подчиняясь силе, приведшей меня сюда, я завороженно протягиваю руку и толкаю дверь, но она не поддается. Матвей окидывает меня задумчивым взглядом и оттесняет в сторону. Он прикладывает к губам указательный палец и проводит ладонью вдоль дверной ручки. Замок щелкает. Я будто проваливаюсь в сон. Все вокруг становится расплывчатым и словно ненастоящим. Во рту пересыхает, и я, подчиняясь жесту Матвея, бесшумно следую за ним, проходя в дом. Мы попадаем в пустую гостиную с оббитыми досками стенами. Из мебели здесь только плетеный диванчик, пара сервантов и деревянный столик. Под потолком подвешены горшки, из которых свисают широкие зеленые листья. Напряжение, разливающееся по телу, сковывает движения. Я отстаю от Матвея, а он продвигается к узенькой деревянной лестнице. Взгляд приковывается к дальней арке — проходу в другую комнату. Что-то скрипит. Тишину разбавляют торопливые шаги. Матвей замирает, прислонившись спиной к лестнице, и с готовностью поднимает руки. Я застываю, сверля взглядом арку. Магия пульсирует, ласково нашептывая вещи, в которые я отказываюсь верить. В темноте арки появляется долговязая фигура. Она замирает, всматриваясь в гостиную, а потом ломающийся знакомый голос ударяет под дых: — Тея? Ну наконец-то. Сколько можно тебя ждать? Нижняя губа вздрагивает, и я впиваюсь в нее зубами. В горло толкается колючий ком, и тело становится свинцовым, прижимая меня к полу. Кир выходит на свет, недоверчиво щурясь. Вьющаяся челка спадает на глаза, аккуратный пробор делит каштановые волосы. Целый и невредимый. Совсем не изменившийся. В школьной форме, словно только что вышел с последнего урока. От волны облегчения подкашиваются колени. Язык немеет, и я пытаюсь осилить вдох, когда Кир морщится и насмешливо бросает: — Во что ты опять вырядилась? Нравится поддерживать образ чокнутой? С губ слетает невольный смешок. Это действительно он, никаких сомнений. — Ну и дерьмовый же у тебя брат, птичка, — протягивает Матвей, сочувственно сводя брови. Он расслабленно опускает руки и скрещивает их на груди, сверля Кира неприязненным взглядом. Тот, ощетинившись, бегло осматривает Матвея и поворачивается ко мне: — Это еще кто? Не припоминаю, чтобы у тебя были друзья. Они словно разговаривают под водой. Меня не интересуют ни колкости, ни вопрос Кира. Проигнорировав его, я едва заставляю язык во рту ворочаться: — Как ты здесь оказался? Кир удивленно моргает, хмурится, метнув напряженный взгляд на Матвея, но проглатывает очередную колкость и цедит: — Как? Твоя подруга привела. Так она сказала. Симпатичная такая, с рыжими волосами, — слова нависают надо мной сгустком тяжелой правды, а Кир спокойно продолжает. — Она еще сказала, что ты скоро придешь. Он что-то напутал. Агата не могла сделать ничего подобного. Зачем? Зачем Старшему Совету вытворять такое? Это жестоко. Бессмысленно. — Она, кстати, каждые десять минут сюда заглядывала. Все время повторяла, что ты вот-вот придешь, — спокойно продолжает Кир. — У тебя вообще есть совесть, Тея? Я тебя больше суток жду. Что вообще происходит? Я замираю. Мысли разом выскальзывают из головы. Какие, к чертовой матери, сутки? Это шутка какая-то? Пальцы дрожат, но я вытаскиваю компас и, щелкнув крышечкой, смотрю на циферблат. Прошло больше трех часов. Чудовищные расхождения во времени. Взгляд нашаривает Матвея. Он тоже смотрит на компас и поднимает голову. Я проглатываю вертящиеся на языке слова. Незачем вопить, что все плохо, когда это и так очевидно. — Сама будешь перед мамой объясняться, — заявляет Кир, выбивая из меня сдавленный выдох. — Она тебе устроит… Он продолжает говорить, но я ничего не слышу. В ушах пищит, и пальцы холодеют. Кир ничего не знает. Буквально ничего. Как объяснить ему все это? Как вообще такое объяснить? Мама, Диана, несостыковки во времени, рухнувший уклад жизни. Когда я мечтала найти брата, то и предположить не могла, что он окажется в таком положении. Я не знаю, что делать. Беззвучно хлопаю ртом, борясь с душащим приливом слез, и смотрю на Матвея. Он легко считывает все мои вопросы и качает подбородком. Успокойся. Нужно взять себя в руки. К такому развитию событий я совершенно не была готова. Я хотела найти брата, и все мысли крутились вокруг этого. Что за этим последует, я даже не предполагала. Потом буду корить себя, что Кир все это время был буквально под носом, а я позволяла себе спокойно жить. Потом вернусь к самокопанию. Сейчас есть задача важнее. — И что теперь делать? — спокойствие в голосе удивляет даже меня. Матвей сводит брови и задумчиво двигает губами. Шагнув ко мне, он пожимает плечами и протягивает: — Думаю, лучше оставить его здесь. Так безопаснее. — Я вообще-то не согласен! — вклинивается Кир, но его мнение никого не волнует. Матвей на него даже не смотрит, продолжая: — Вернемся, вынесем книгу из Академии — так надежнее. Немного выдохнем, все обсудим и решим, как лучше поступить. Звучит разумно. Я уже не представляю, чего стоит ожидать, поэтому дополнительная страховка лишней не будет. Повернувшись к Киру, игнорирую его протесты и коротко приказываю: — Ничего не делай. Никуда не уходи. Я скоро вернусь. Для тебя пройдет не больше часа. Кир раздраженно стискивает зубы и начинает: — Тея, ты совсем… Я не дожидаюсь оскорблений. Плевать, как для Кира все это выглядит. Я закрываю глаза и через мгновение возвращаюсь в кабинет. Мысли сбивают с ног, толкая на стул. Вцепившись в подлокотники, я медленно выдыхаю, пытаясь привести себя в чувство, и в это время рядом появляется Матвей. Он останавливается возле стола, и я, перехватив его взгляд, вцепляюсь в волосы, отчаянно простонав: — Зачем? Зачем они это сделали? Безумие. Бред. Абсурд. Так нельзя. Матвей сочувственно поджимает губы и вздыхает: — Я тебе говорил, что Академия не так безгрешна. Они хотели удержать тебя. Надо признать, сработало отлично. — Нужно было просто вернуть мне брата и просить о чем угодно! — вскидываюсь, яростно дернувшись вперед. Кто еще знал? Берт, Эрик, Рада? Нет, они не могли. Они бы никогда так не поступили. — Манипуляции эффективнее просьб, тут они правы, — пожимает плечами Матвей. Я поднимаю голову, отрешенно уставившись на него. Матвей спокойно встречает мой взгляд, но он всегда отлично держит себя в руках. На подозрения и догадки у меня нет сил. — Не хочу здесь находиться, — вяло протягиваю, поднимаясь на ноги. — Ни одной лишней минуты. Матвей закрывает книгу и подхватывает ее со стола. Он смотрит на меня не моргая и аккуратно поводит подбородком: — Не торопись, птичка. В Академии тебе сейчас безопаснее всего. Хуже, чем пощечина. О чем он? Что это вообще значит? Как у него язык поворачивается говорить такое после того, что мы только что узнали? Ворох вопросов убивает стук. Дверная ручка ударяется о стену, и в кабинет влетает Вознесс. Секундная пауза заставляет всех замереть. Вознесс хмурится и переводит взгляд с меня на Матвея и обратно, поджимая губы: — Что вы здесь делаете? Отличный вопрос. Он выдергивает меня из оцепенения и пошатывает и без того надтреснувший контроль над собой. — А вы? — я с вызовом задираю подбородок, жадно всматриваясь в лицо учителя. Малейший намек на то, что он как-то с этим связан, и я забуду обо всем, что он для меня сделал. Вознесс щурится и останавливает взгляд на мне. Раздраженно выдохнув, он раздельно проговаривает: — Выполняю данное тебе обещание, Теодора. Пытаюсь разобраться, что здесь происходит, — тряхнув головой, он смягчается. — Стоило подумать, что ты не прислушиваешься к моей просьбе и не станешь терпеливо ждать. Разве? Я ждала непозволительно долго, а меня в это время водили за нос. Желание выплеснуть негодование на Вознесса тушит взволнованный серый взгляд. Нет. Он здесь ни при чем. Он ничего не знал. Вознесс ни за что не позволил бы Старшему Совету так действовать. Я не могу сомневаться во всех. Это сводит с ума. — Мы нашли книгу, — сдавшись, выдыхаю, кивнув в сторону Матвея. — В ней мой брат. Агата его туда затащила. Узкие губы Вознесса размыкаются. Он медленно моргает, и складочка прорезает его лоб. Вознесс прикрывает глаза на мгновение, наклоняет подбородок и уточняет: — И давно он там? Ничего он не знал. Это очевидно. Недовольному взгляду Матвея меня не переубедить. — Судя по всему, с самого начала, — озвученное предположение вгоняет меня в ужас. Это долго. Очень долго. Мелькнувшая на лице Вознесса тень рассыпает по коже ледяные мурашки. Он дергает головой и сплевывает: — Музы милостивые, какое безумие, — Вознесс сжимает кулаки и выдыхает, возвращая контроль над собой. — Вы не вытащили его? Это правильно. Провести в книге столько времени опасно для рассудка. Возвращать его нужно очень аккуратно, — он протягивает руку и просит. — Дайте книгу. Если кто-то и может сделать все максимально безопасно, то это Вознесс. Ему я готова доверить дальнейшую судьбу брата. Матвей не торопится. Он смотрит на меня, словно ждет разрешение. Оставляет право выбора за мной? Я медленно киваю, мысленно повторяя, что решения лучше нет. Матвей поджимает губы и неспешно шагает к Вознессу, не сводя с него глаз. Напряжение вокруг не поддается объяснению. Все сложилось лучшим образом, к чему эта гнетущая тишина? Книга замирает в пяти сантиметрах от протянутой ладони, но Вознесс ее так и не получает. Матвей дергает свободной рукой. Что-то блестит, и через секунду по белой рубашке Вознесса растекается алое пятно. Я зажимаю рот ладонями, заглушая вскрик. Сердце ударяет в глотку, подгоняя тошноту. Я не могу отвести взгляд от ножа в пальцах Матвея и выдыхаю в ладонь. Матвей отшагивает назад. Лезвие беззвучно выскальзывает из тела, а он отрывисто приказывает: — Не вопи, птичка. Очевидно, что он на их стороне. Вознесс обрушивается на колени, бессильно зажимая рану руками. Прежде, чем кровь заливает бежевый ковер, он поворачивается ко мне и хрипло выдыхает: — Теодора, беги. От хруста закладывает уши. Голова Вознесса неестественно дергается, и он заваливается лицом в ковер. Холод расползается по коже, ледяной коркой сковывая тело. Сердце ударяет в грудину и замирает, рассыпая тишину. В голове пусто, словно все мысли разом вытащили из черепной коробки. Бежать? Вознесс велел бежать. Метнув взгляд в сторону коридора, я кидаюсь вперед. Матвей лениво двигает пальцем, но я торможу еще до того, как дверь захлопывается. Бежать — заманчиво. Бежать — разумно. Вырваться из развернувшегося так внезапно ада и перевести дух, собрать мысли в кучку — единственное спасение. Но я не могу. Книга с Киром все еще в руках Матвея. Кем я буду, если оставлю брата после всего этого? — Тише, птичка, — Матвей аккуратно поднимает ладонь и наклоняет подбородок, растягивая слова. Словно дикого зверя успокаивает. — Не нужно делать поспешных выводов. Я отказываюсь верить своим ушам. Матвей не может так говорить. Не может так поступать. Все это — дурной сон, плод воспаленного воображения. Слова звучат так неестественно, словно их кто-то специально укладывает в сознание, пытаясь пошатнуть реальность. — Каких выводов? — переспрашиваю, едва подняв голову. Подбородок дрожит, и брови то сводятся, то приподнимаются. — Ты убил Вознесса, — голос глохнет и проваливается. Тяжелый вздох сводит с ума. Матвей поджимает губы и, скосив глаза на пол, кивает. Сожалеюще сведенные брови не перебивают жуткое глухое спокойствие на его лице. Он словно уронил книгу в библиотеке или случайно загнул страницу в редком коллекционном издании. Неприятно, конечно, но ничего критичного. — Да, — кивает Матвей. — Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Я не хотел, чтобы все так сложилось. Да и Вознесс был отличным книгоходцем. Опытным, умным, способным. Намного лучше всех этих безумцев в Старшем Совете. А еще он искренне хотел тебе помочь. Жаль, что так вышло. Меня подташнивает. Каждое слово порождает очередной рвотный позыв. Перед глазами словно струится прозрачная ткань, искажающая картинку. Что он говорит? Зачем он это делает? — Как ты мог? — выдыхаю, медленно качнув подбородком. Я все еще не готова принять происходящее. Мир дрожит и расплывается. — Как я мог? — вкрадчиво переспрашивает Матвей. Взгляд его становится острее, строго чиркнув по моему лицу. — Тебе не обязательно это понимать. Достаточно просто поверить, что я делаю это ради тебя. Все, что я делаю, в твоих интересах. Нервный смешок слетает с губ. Я дергаю головой и выпаливаю: — Дай мне книгу! Будто он послушается и спокойно выполнит мою просьбу. Так нелепо, что хочется зажмуриться, но я упрямо сверлю Матвея взглядом. Он вздыхает и опускает плечи. Говорит так медленно и спокойно, словно втолковывает очевидное неразумному ребенку: — Нет, птичка. Ты еще плохо разбираешься в том, что происходит, и не представляешь, в каком ты положении. Академия — не райское местечко, но Организация куда опаснее. Никто из них так просто от тебя не отстанет. Но я все улажу. Все слова сливаются в шумную реку абсурда. Я не понимаю, о чем он говорит. Не хочу понимать. Даже пытаться не хочу. — Отдай книгу! — я яростно бросаюсь вперед, но резко торможу, испуганно выдохнув. Матвей поднимает книгу над головой и цокает: — Спокойней, птичка. Дернешься — я ее просто порву. Все мы знаем, чем это чревато. Давай не будем усугублять. В горле першит. Это не Матвей. Он не может угрожать таким. Он ни за что так не поступит. Я что-то упустила. Не заметила. До сих пор не до конца понимаю, что происходит. Но я не могла ошибиться в человеке настолько. Матвей не идеальный, но он не мерзавец. Он не убьет моего брата. Не после всего, что между нами случилось. Аргумент кажется безупречным. Я прислушиваюсь к нему и вскидываю руку, а магия тут уже оживает, готовая вырвать книгу из чужих пальцев. Ничего не выходит. Поток магии наталкивается на незримую стену, разбиваясь. Матвей осуждающе вздыхает и покачивает головой: — Серьезно? Тея, это просто смешно. Я знаю о твоей магии больше, чем ты сама, — Матвей усмехается и добавляет. — Благодаря твоим эмоциональным откликам, она еще и принимает меня за своего. Не получится мне навредить. Я не верю. Он пытается сбить меня с толку, запугать, убедить, что бороться нет смысла, но ничего не выйдет. Я снова вскидываю руки, но магия опять разбивается о незримый барьер. Да о чем я? Даже если отбросить все, что перечислил Матвей, мне с ним не справиться. Он слишком хорош, а я только недавно начала понимать, что к чему. Матвей сочувственно вздыхает и шевелит пальцами. Ноги немеют, отказываясь слушаться, и я панически опускаю голову, не понимая, что произошло. Ответ появляется мгновенно. — Знаешь, как мы поступим, птичка? — Матвей опускает руку с книгой и шагает ко мне. — Я пойду и решу все проблемы, а ты просто дождешься меня, хорошо? Мне не хочется оставлять тебя здесь, но так будет лучше. Я возмущенно дергаюсь, но оцепеневшее тело не поддается. Сожаление в голосе Матвея выбивает из меня сдавленный выдох. Я бы хотела назвать его притворным, но не могу отыскать ни намека на фальшь. Бред. Человек, только что своими руками прикончивший учителя, не может сожалеть о такой ерунде. Матвей касается моей щеки ребром ладони, а мне остается только прожигать его яростным взглядом. — Все наладится, птичка, — заверяет он, шагая к двери. — Рано или поздно ты поймешь, что это было необходимо. Да черта с два! Я не хочу ничего понимать и собираюсь выплеснуть ему это в спину, но Матвей скрывается в коридоре, а я все еще не могу шевельнуться. Шаги стихают, вытесняясь полной тишиной. Я перестаю яростно метаться из стороны в сторону, смирившись с бесполезностью этой затеи, и аккуратно пытаюсь двинуть хотя бы пальцем. Тело отказывается подчиняться, несмотря на упорство, пока вдруг тяжесть не исчезает разом. Едва удержавшись на ногах, я бросаюсь вперед, обрушиваясь на колени рядом с Вознессом. Вдруг есть хотя бы крошечный шанс. Вдруг Матвей просчитался. Перевернуть тело удается с трудом, и я задыхаюсь, уставившись на неестественно вывернувшуюся шею и распахнутые серые глаза. Здравый смысл подсказывает, что уже поздно, но я отмахиваюсь от него. Руки пачкаются в крови. Я прижимаю их к ране на животе, умоляя магию помочь. Она концентрируются в ладонях, пульсирует под кожей, пощипывает руки, но бессмысленно рассыпается вокруг. Это противоестественно. Сколько бы я ни пыталась, итог все равно один. Ничего не выйдет. Нижняя губа вздрагивает. Крылья носа дергаются, и глаза начинает щипать, а в глотку толкается шипастый ком. Я оседаю на пятки, бессильно опустив плечи, и растираю глаза, не обращая внимания на алые пятна. Всхлипы умирают на губах, не решаясь нарушить кристальную тишину. Это моя вина. Вознесс хотел помочь. Я сама просила его о помощи, и вот чем все обернулось. Я не имею права оставить все это так. Нужно что-то делать. Я не могу просто сидеть над телом Вознесса и плакать. Сейчас не время для скорби. Сглотнув слезы, я соскребаю себя с пола, шагая к Агате. Она все это покрывала, так пусть теперь постарается исправить хоть что-то. — Вставай! — пнув диванчик, заглушаю всхлип. — Просыпайся, Агата! Тебе придется мне помочь. Она не двигается, и я яростно дергаю ее за плечо. — Не время спать. Вставай давай! Бледное запястье падает, свисая с дивана. Рыжие волосы вздрагивают, слетая с лица, и я отшатываюсь. Агата не просто не двигается. Она словно не дышит. Ужас расплывается в венах, оглушая безумными толчками сердца. Ледяная волна окатывает меня снова, пробирая морозом. Я пытаюсь нащупать пульс, но холодная кожа не предвещает ничего хорошего. Пульса нет. Агата действительно не дышит. Я жмурюсь и шарахаюсь назад. Нет-нет-нет! Такого просто не может быть. Зачем он это сделал? К чему эта бессмысленная чудовищная жестокость? Отрицание колотится в висках барабанной дробью. Меня трясет, и воздух проникает в легкие отрывистыми толчками. В кабинете мгновенно становится невыносимо душно. На слизистой оседает металлических запах. Как так вышло? Как все зашло так далеко? Ничего подобного никогда не должно было происходить. Вцепившись в переносицу, я кусаю дрожащие губы и жмурюсь, пока под веками не вспыхивают яркие искры. Что делать? Что, черт возьми, я вообще могу сделать? Мысли мечутся в голове роем назойливых насекомых, копошатся, топчутся по черепной коробке и не дают ни одного ответа. Бежать за Матвеем. Куда? Зачем? Что я сделаю? Искать старших? Они вызывают не больше доверия, чем сам Матвей. Да и нет их в Академии. Мне нужна помощь. Чья? Берт. Рада. Эрик. Я могу довериться только им. Встрепенувшись, я вылетаю из кабинета, дернувшись на лестницу. Влажные ладони скользят по каменным перилам. Ноги перескакивают сразу несколько ступеней. Я едва вписываюсь в повороты, сбивая ковры и спотыкаясь. Несусь так, словно за мной кто-то гонится, хотя понимаю, что жалкие секунды уже ничего не решают. Нужно бежать. Быстрее, чтобы выветрить из головы ужас и душащее отчаяние. Чтобы не думать о Вознессе и Агате. Чтобы перед глазами не стояло лицо Матвея. Хватая ртом воздух, я толкаюсь в дверь Берта, но она заперта. Отчаянно вскинув руки, колочу в нее, но все без толку. Метнувшись к спальне Рады, я и там встречаюсь с неудачей. Да где они? Неужели ушли со Старшим Советом? Ничего больше не остается. Не утруждаясь вежливым стуком, я толкаю дверь в спальню Эрика — моя последняя надежда. Рваный выдох вырывается из груди. Дверь поддается, и я вваливаюсь в комнату, задыхаясь. Взгляд моментально охватывает спальню, и новая волна отчаяния почти сбивает с ног. Эрика здесь нет. Зато передо мной мгновенно вырастает хрупкая фигурка Евы. Сознание отказывается анализировать события. Пока я обреченно жмурюсь, Ева шагает ко мне, всплеснув руками: — Музы милостивые, Тея, что стряслось? Это кровь? Что с тобой? От ее высокого голоса кружится голова. Кукольные глазки распахиваются, округляясь, и Ева часто моргает. Мне совсем не до нее. — Где Эрик? — рявкаю, не собираясь тратить время на объяснения. Ее все это совершенно не касается. Ева испуганно сводит тонкие брови и закусывает губу: — Должен вернуться с минуты на минуту. Хочешь, я ему позвоню? Что передать? — она беспокойно заламывает руки и кивает. — Ты проходи, садись. Я осмотрю тебя, ладно? Ноги шагают вперед, а я осекаюсь, сдавленно выдохнув. Это что еще за ерунда? Как это понимать? Внутренний голос велит мне убираться отсюда, но я прохожу вперед, двигаясь словно во сне, и опускаюсь на край письменного стола. Ева подходит ко мне, внимательно рассматривая мои руки, а я щурюсь, напряженно переспрашивая: — Что ты сказала? На лицо Евы спадает каштановая прядь. Она вытирает мою щеку и беззаботно пожимает плечами: — Что Эрик скоро будет. Еще я… — Нет, — оттолкнув ее запястье, поднимаю голову, всматриваясь в кукольное личико. — В самом начале. Что-то про каких-то муз. Этого не может быть. Мне послышалось. Показалось. Ева обиженно поджимает розовые губки, тряхнув рукой, но тут же улыбается, отмахиваясь: — А, это. Понятия не имею, что это значит. Эрик так постоянно говорит. Лгунья. Челюсти стискиваются так плотно, что зубы скрипят, и я сплевываю: — Эрик никогда так не говорил. С лица Евы тут же слетает невинное выражение, словно восковая маска оплывает. Она щурится, и голубые глаза превращаются в льдинки. Из голоса исчезает вся легкость: — Надо же, как не вовремя ты перестала быть идиоткой. Ну и к пегасу. Мне жутко надоело прикидываться твоей подругой. Я дергаюсь назад и призываю магию, но прежде, чем она откликается, Ева заводит руку за спину и выкидывает ее вперед. Пистолет упирается в висок, примяв вылезшие на лицо волосы. — Знаешь, в чем прелесть оружия? — усмехается Ева, смерив меня победным взглядом. — Спустить курок — одно мгновение. Твои мозги окажутся на стене раньше, чем ты двинешь пальцами. Идиотка. Какая же я идиотка. И зачем только Эрик потратил столько времени на тренировки со мной? Ева права. У меня нет ни единого шанса на сопротивление, но оставить хоть какую-то подсказку друзьям вполне в моих силах. Вцепившись в подол юбки, я концентрирую магию в ладонях, пытаясь потянуть время. — Какого черта, Ева? Зачем ты это делаешь? Она тяжело вздыхает и устало прикрывает глаза, отзываясь: — Ты же не думала всерьез, что я стану возиться с тобой по собственному желанию? — она пристально вглядывается в мое лицо, выискивая отражение обиды, но я только плотнее сжимаю губы. — Матвей вечно мудрит. Создает дополнительные сложности. Чего стоит только его просьба оттолкнуть тебя от этого Эрика. Вы двое так упорно тянулись навстречу, что я едва втиснулась между вами. Но мне лестно, что ты поверила, — Ева подмигивает, разливая во мне отрицание. Нет, она снова лжет. Это не мог быть всего лишь спектакль. Я повелась на идиотский розыгрыш. Ревность затуманила сознание. Если бы я только поговорила с Эриком начистоту. Хоть раз. Если бы поборола идиотскую гордость и решила поставить домыслы под сомнение. — Вот и не понимаю, почему Матвея все считают лучшим. Видно, положение дает о себе знать, — вздыхает Ева. Я не понимаю, что она несет. Клочок ткани оказывается в ладони, и я разжимаю кулак, пока Ева занята жалобами. — Он чудит, а мне все исправлять. Но, похоже, судьба у нас такая — прибираться за братьями. Ты должна меня понимать. Внутренности скручивает. Я словно попала в дурной сон. Смысл слов до меня просто не доходит. — Брат? — тихо переспрашиваю, едва разомкнув пересохшие губы. Вопрос царапает глотку. Ева поводит плечами и объясняет: — У нас одна мать, но Матвею повезло больше. Артур — его отец, — она усмехается и кивает. — Да-да, ты все правильно поняла. Тот самый Артур. Меня словно с размаху ударили в живот. Хочется согнуться пополам и утопать в безумном отчаянии, хлынувшем в сознание, но стоит мне чуть двинуться, как пистолет у виска угрожающе надавливает на кожу: — Без глупостей, Тея. Дернешься, и я тебя пристрелю. Как без глупостей, если все происходящее — сплошной абсурд? Что бы сделал Эрик? О, он бы ни за что не попал в такое идиотское положение. Мне бы хотелось ощутить внутри готовность к риску. Броситься на Еву, не думая, что это может быть мое последнее движение. Бесстрашно биться за свободу, но я не могу. Страх сочится в сознании, ядом капая между извилин. Я не готова прощаться с жизнью. Не так. Ева не выстрелит. Она блефует. Я нужна Организации живой. Наверное. Но я действительно ничего ей не сделаю. Магии нужно время, пусть даже совсем немного, а Ева ждет моего нападения. Она будет готова и, если в ней есть хоть часть навыков Матвея, легко отразит. Мне остается либо смириться, либо оставить друзьям еще одну зацепку. Мысли лихорадочно крутятся в голове, отбрасывая ни на что не годные идеи. Всего один шанс. Второй попытки не будет. Ева не сводит с меня глаз. Я вскидываю руку, вываливая все книги в комнате Эрика на пол. Не успеваю даже понять, получилось ли у меня. Грохот и треск оглушают. Удар в висок утягивает меня в безжалостную темноту.