10. Летуны

«Скажи ещё раз», — говорит Сгаэль, пока мы приближаемся к точке сбора в Альдибаине. Все уже устали, но, чёрт, как же прекрасна сегодняшняя ночь: лунный свет отражается от снега на пиках гор, тени танцуют на верхушках деревьев, покачивающихся от взмахов драконьих крыльев. Я перечитал те строчки столько раз, что они уже въелись в мой мозг. «Генерал Сорренгейл засунула Вайолет в Квадрант Всадников. Мы присматриваем за ней ради тебя. Можем ли мы доверять ей?» Боди написал это в самом конце письма, игнорируя невероятно настойчивые просьбы Имоджен вычеркнуть вторую строчку, которая подразумевала, что она под нашей защитой. Но это нужный факт, обнадеживающий и дающий Бреннану право решать, насколько сильно мы можем доверять ей. Хотя лично я уверен, как никогда, что не хочу даже проверять всё это. «Всё равно моя версия мне нравится больше», — фыркает Сгаэль. — Твоя версия закончилась бы руками Бреннана вокруг моей шеи, — бормочу я себе под нос. Она ныряет вниз почти вертикально, настолько неожиданно, что я чуть не вываливаюсь, тени вырываются, чтобы схватиться за навершие седла. «Я всё слышала», — говорит она, снова возвращая нас в положение параллельно земле и поглядывая на меня через плечо своим золотистым глазом. «Так и было задумано», — парирую я, ухмыляясь в ответ. Мы почти на месте, я раскидываю свои тени по земле, перед тем, как мы приземлимся на поляне. Два грифона и их летуны уже ждут нас в темноте у самого края, лунный свет отражающийся от озера, плещется у их ног. Большой риск — припереться сюда посреди огромной и полной луны, в комплекте с безоблачным небом после сильных штормов, бушевавших последние несколько дней. Любой патруль всадников мог заметить нас. Но также сегодня в Басгиате стартует испытание Полосы, и масштаб смертей, который приходит сразу же с несколькими первыми заходами, работает отличным отвлечением, не хуже любого другого. «Всё чисто», — говорю я Сгаэль, она сообщает это драконами Гаррика и Боди, летящим справа и слева от нас. Все три дракона пикируют над поляной, приземляясь рядом с озером. Мы спешиваемся, драконы поворачиваются в сторону озера, Сирена и Найл выходят из линии леса, чтобы встретить нас. — Мы торчим здесь уже несколько часов! — выкрикивает Сирена, активно жестикулируя в небо, хотя она всё ещё в добрых тридцати футах от нас. Гаррик рядом со мной тяжело вздыхает, уже понимая, каким будет настрой этой встречи. — Ну, мы все эти несколько часов летели, — возражаю я, когда они подходят ближе, их грифоны следуют за ними. Тени напрягаются в лесу вокруг, выжидая. Они останавливаются в нескольких футах от нас. Лицо Сирены искривляется, когда она замечает наши сумки. — Это что, всё? — гнев исчезает из её голоса, на смену ему приходит разочарование, настолько явное, что оно прослеживается и во взгляде, который она кидает за наши спины, словно надеясь, что там есть что-то ещё. Боди и Гаррик бросают обе сумки на траву, разделяющую нас, оружие звенит, соприкасаясь друг с другом. Нам всем известно, что этого недостаточно. Сирена таращится на сумки в полном неверии, между нами повисает тишина. И тут Боди выдаёт: — Скажите спасибо, что нам удалось добыть хотя бы это. Гаррик рядом со мной напрягся. Сирена переводит взгляд на Боди. Мой брат только что дал ей прямую цель, куда можно направить как все свои страхи, так и всё отчаяние. А этого в ней было в избытке. — Спасибо? Хочешь, чтобы я была благодарна? — Она пронзает взглядом каждого из нас, — Прости, я что, должна быть благодарна за то, что это просто какая-то идиотская удача, что твои люди находятся за щитами в безопасности, в то время как мои — погибают? У Боди хватает ума промолчать. Гаррик спрашивает: — Атаки что... — Участились? — Перебивает Найл, протягивая руку, чтобы погладить Сирену по спине, — Да, их стало больше. Даже если мы убиваем одного, на его место приходит вдвое больше. — Он поворачивается, чтобы посмотреть на Сирену, и даже отсюда я могу почувствовать их истощение, насколько близки они к тому, чтобы утратить надежду. Они в этой битве не потому, что думают, что могут победить, у них просто нет выбора. Гаррик уже было двинулся, чтобы задать ещё один вопрос, но я поднимаю руку: — Ничего больше не говори. Мы не можем рисковать допросом. Сирена посмотрела на меня, крепко сжимая челюсти. Затем она опустилась на колени и открыла сумки, роясь в том жалком улове оружия, которое нам удалось вынести из Басгиата и окрестных аванпостов за последние несколько недель. — А это что? — Она достаёт три конверта, перевязанных бичевкой. — Письма, — отвечает Гаррик, — Нам нужно, чтобы вы доставили их в Аретию. Она смотрит на нас с открытым ртом, её рука крепко сжимает ручку сумки. — Мы боремся за свои жизни, — выплёвывает она, закидывая одну из сумок на плечо, вторую передаёт Найлу, — И вы хотите, чтобы я нашла времечко передать какую-то написанную на бумаге чушь вашим семьям? — Она смотрит мне в глаза, её рот приподнимается в презрительной усмешке. — Наши семьи мертвы, — говорю я, выдерживая её взгляд, мой тон остаётся спокойным и ровным, — Они все были казнены за то, что пытались помочь вашим. Слова тяжёлым грузом оседают между нами. Найл тянется к ней, касаясь её руки, и она отрывает от меня взгляд, чтобы посмотреть на него, словно пытаясь найти что-то в его глазах. — Ладно, — наконец говорит она, поворачиваясь назад к нам, — но, Ксейден, в следующий раз нам нужно больше. Пожалуйста. Отчаяние в этом слове, признание того, насколько сильно они проигрывают в войне, комом застревает в горле. Я не могу давать никаких обещаний, чтобы помочь им. Мы и так рискуем абсолютно всем, принося им хотя бы это. — Постараюсь, — говорю я, пожимая плечами. Выражение лица Сирены напрягается, но она кивает и поворачивается, не сказав больше ни слова. Мы смотрели, как они садятся на грифонов и взмывают в темноту, улетая в противоположную сторону от той, откуда мы появились. Никто не произнёс и звука, пока их силуэты окончательно не исчезли вдали, пока единственным звуком не остался плеск воды о берег. — Что мы вообще делаем? — пробормотал Боди, пялясь на небо. Затем повернулся, чтобы посмотреть на нас, — Мы серьёзно собираемся просто вернуться в Басгиат и лечь спать в свои миленькие тёпленькие кроватки? Знакомое чувство. Но мы с Гарриком занимаемся этим гораздо дольше, чем он, и уже давно выстроили стены против безнадежности. — А какие альтернативы? — Гаррик решает взять на себя попытку убедить его. — Остаться? Помочь им? — Боди резко оборачивается вокруг, тщетно жестикулируя руками. То «пожалуйста» от Сирены будто всё ещё раздавалось эхом по всей поляне. Больше всего на свете я хотел бы забраться на Сгаэль и полететь за грифонами, сделать хоть что-то, а не просто сидеть и ждать. — Мы и помогаем им, — говорю я, протягивая руку, дотрагиваясь до его плеча, — Мы — их единственный доступ к оружию, способному убить вейнителей. Если мы покинем Басгиат, эта линия снабжения будет отрезана. Да, у них будет ещё пара всадников и драконов, чтобы бороться, но надолго ли, если оружие кончится и нам попросту нечем будет биться? — Уйти из Басгиата — это лёгкий выбор, но он далеко не самый верный, — успокаиваю его я, — Мы все задаёмся вопросом, что вообще в этой войне действенно. Могут ли наши силы стать тем преимуществом, которое им нужно, чтобы переломить ход событий. Но сейчас нам нужно сосредоточиться на вероятностях. Сто всадников, связанных с драконами, явно лучше, чем три. — Я знаю, что ты хотел бы сделать больше, — мягко говорит Гаррик, — Все мы. Но эту войну не выиграть одной битвой. Нам нужен каждый меченый, связанный с драконом. Мы подкидываем им припасы каждый раз, когда только можем. Выборочно закладываем в головы людей правду, надеясь, что когда придёт время, её будет достаточно, чтобы увидеть и понять это. Что их храбрости будет достаточно. Дракон Боди подаётся к нам вперёд, наклоняя голову, чтобы выпустить небольшое облако пара ему в спину. Боди слегка откидывается назад, прислоняясь к нему. — Мы справимся. Мы пройдём через всё это, — говорю я, сжимая его плечо в последний раз, прежде чем отпустить. Сгаэль подходит и встаёт рядом со мной. Я протягиваю руку, укладывая на её грудь, — И затем — мы сразимся. «И затем мы сразимся», — соглашается Сгаэль, отступая назад и выпуская в небо небольшую очередь из огня. ... Мы летели почти весь день. Каждый на своём драконе, с переизбытком времени, чтобы подумать о том, что ещё мы могли бы сделать. К тому моменту, как мы приземлились в Басгиате, у Боди было уже бесчисленное множество идей о том, как мы могли бы увеличить количество оружия, добываемого нами. Но ни одна из них не была хорошей. Гаррик попытался его остановить, напоминая о риске обсуждать это здесь, когда мы вошли в дверь, ведущую во двор. — Должно же быть что-то ещё, что мы можем сделать, — тихо возразил Боди, — глядя на меня в поисках поддержки, но меня отвлекли тени, предупреждающие о том, что мы больше не одни. В одной из беседок пряталась парочка, но они были слишком поглощены друг другом, чтобы обратить на нас внимание. Чего нельзя сказать о Вайолет. Окутанная темнотой, сидя прямо на гравии, она наблюдала за каждым нашим движением, чем представляла проблему совершенно другого уровня. Я останавливаюсь на полпути, не более чем в десяти футах от неё. — Что такое? — спрашивает Гаррик, осматриваясь вокруг. Он замечает ту самую парочку, поглощенную друг другом, прищуриваясь и пытаясь разглядеть кто это. — Идите. Встретимся внутри, — говорю я. — Уверен? — взгляд Боди пронзает темноту, ровно там, где сидит Вайолет, и я закутываю её тенями ещё больше, скрывая из виду. — Идите, — повторяю я, наблюдая, как они идут через двор и возвращаются в комнаты. Дверь за ними захлопывается. — Я знаю, что ты знаешь, что я здесь. — Вайолет выходит из тени на лунный свет, — И, пожалуйста, не надо болтовни о том, как ты повелеваешь тьмой. Я сегодня не в настроении. Болтовни? Я не болтаю. — И даже не спросишь, где я был? В ту же секунду, как я спрашиваю это, я вспоминаю, что вообще-то собирался держать дистанцию, а не приглашать её выведать ещё больше информации, которая могла бы стать причиной для подписания бумаг о нашей казни уже к утру. Но она, кажется, совсем не заинтересована. — Мне, честно говоря, всё равно, — говорит она, пожимая плечами, а затем морщится от боли. Рукой тянется к плечу, но вдруг её кулак сжимается, и она прижимает её обратно к боку. Она явно ранена. Но также она достаточно умна, чтобы постараться скрыть это прежде, чем кто-то заметит и сможет использовать это против неё. Я наклоняю голову набок, видя полное безразличие как на её лице, так и в голосе. — Тебе действительно всё равно, да? — Нет. Но будто я сама не на улице, несмотря на комендантский час, — она так мучительно вздыхает, словно вся тяжесть этого мира прямо сейчас на её плечах. Хочется снять её с неё и понести самому. «Держи себя в руках, командир Крыла», — напоминает мне Сгаэль по нашей связи. Блядь. Но мне ну очень интересно, какого хрена она здесь так поздно, и просто с ума сойти, как я хочу узнать, что её беспокоит. — А что ты делаешь на улице, несмотря на комендантский час, первогодка? — говорю я, пытаясь произвести на неё самое лучшее впечатление равнодушного командира Крыла, какое только могу. — Обсуждаю сама с собой возможность побега, — отвечает она, — А что насчёт тебя? Ты в настроении поделиться? Боги, хотел бы я иметь такую возможность. И не потому, что я хочу убежать от опасности и тьмы. Ровно наоборот — потому что я хочу бежать прямо в неё. Здесь всё кажется таким блядски безнадёжным, будто ничего из того, что мы делаем, не имеет никакого значения для реальной битвы, которая ждёт у границ. И каждый день смерть приближается на пару дюймов. — То же самое, — признаюсь я. Вайолет просто смотрит на меня, а затем закатывает глаза. Что ж, она не купилась. — Слушай, ты собираешься убивать меня или нет? Ожидание начинает чертовски меня раздражать. Она снова тянется к своему плечу, разворачивая его. Ей либо настолько больно, что она уже не может справиться, либо она доверяет мне немного больше, чем тридцать секунд назад. — Ещё не решил, — отвечаю я, наблюдая, как она морщится, сжимая мышцу. Мои глаза сканируют её остальное тело на предмет травм, останавливаясь на длинном порезе, спускающемся по её щеке. — Ну, а ты не мог бы решить? Это поможет мне составить планы на будущую неделю. Нелепость этого разговора прямо таки поражает меня. Она что, действительно ведёт со мной дискуссию о том, когда я соберусь убить её? Что, факт того, что я до сих пор этого не сделал, ещё не достаточное доказательство моих намерений? Также как я, например, знаю, что у неё ровно ноль намерений рассказывать кому-либо о том, что она услышала месяц назад под деревом. Да, тема серьёзная. Но я ничего не могу поделать с растянувшейся на моём лице улыбкой, искривившей губы дугой, когда говорю: — Я что, влияю на твой график, Вайоленс? Это, кажется, только ещё больше злит её. Она сжимает руки в кулаки. — Мне просто нужно прикинуть, каковы мои шансы. Моя улыбка становится ещё шире. Блядь, я действительно ничего не могу с собой поделать — она выглядит такой милой в своей этой ярости. — Это самый странный способ, которым ко мне когда-либо пытались подкатить... — Не шансы с тобой, самодовольный ты придурок! — она почти ураганом проносится мимо меня, но я перехватываю её за запястье. Я не готов отпустить её. Несмотря на всю нелепость разговора, между нами будто всё становится проще. Я хочу зацепиться за эту лёгкость ещё хотя бы немного, хочу прогнать всю тьму дня. Предупреждение Гаррика держаться от неё подальше отдаёт вибрацией на задворках моего сознания, когда я осторожно притягиваю её к себе, пока она не оказывается достаточно близко, чтобы её плечо коснулось моего. — Шансы на что? — говорю я. Я чувствую, как её пульс колотится под моими пальцами, сжимающими её запястье. — Ни на что, — бормочет она, отказываясь поднимать на меня глаза. — Шансы на что? — повторяю я. Доверься мне, Вайолет. — Не заставляй меня спрашивать в третий раз. Мне следует отпустить её, но я знаю, что в ту же секунду она отстранится от меня. А потому не могу заставить себя это сделать. — Пережить всё это! Я не могу пройти даже чёртову Полосу, — она дёргает руку на себя, но с таким слабым усилием, что я начинаю думать, что, может, она и не хочет, чтобы я её отпускал. Может, сегодня ей тоже кто-то нужен. — Я понял. Она боится. Но не меня, в кои-то веки. Это странно успокаивает. — Нет, это вряд ли. Ты наверняка будешь праздновать, когда я упаду и разобьюсь насмерть. Тогда тебе не придётся утруждать себя моим убийством. Всё, что я сделал, чтобы сохранить ей жизнь, проносится в моей голове. Мои тени, преследующие её по всему парапету. Письмо Бреннану. Перемещение всего её отряда в своё Крыло. Сокрытие её в тенях. Эти же самые тени, обвивающие кинжал Имоджен. — Убить тебя не составит никакого труда, Вайоленс. Похоже, что именно то, что я оставляю тебя в живых, и является причиной большинства моих проблем. Я снова вижу лицо Гаррика, говорящего мне держаться от неё подальше. Но потом я думаю о Бреннане, читающем письмо, которое мы отправили, о страхе, который он испытает, осознав, с чем его сестре ещё предстоит столкнуться. Он был там, где сейчас стоим мы. Он знает, как никто другой, что дальше будет только хуже. Ей нужен кто-то, кому она сможет доверять. Почему этим «кто-то» не могу быть я? — Ну прости, что я доставляю тебе неудобства. Сарказм сочится из каждого её слова, пронзая меня, и она всматривается в моё лицо так, будто может найти там все ответы. — Знаешь, в чём проблема этого места? — Она снова пытается одёрнуть руку, — Ну, кроме того, что ты трогаешь то, что тебе не принадлежит? — Её взгляд говорит мне, что на этот раз она серьёзна. Я отпускаю её, немного задерживаясь пальцами, в частности большим, чтобы ещё немного ощутить прикосновение её кожи к моей. — Уверен, ты расскажешь мне, — говорю я, выгибая бровь. — Надежда. А вот это было неожиданно. Настолько, что у меня аж ком застревает в горле. — Надежда? — выдавливаю из себя я. Боги, всё, чего я хочу, это немного надежды. — Надежда, — кивает она, — Кто-то вроде тебя никогда не поймёт, но я знаю, что прийти сюда было смертельным приговором. Я хочу остановить её прямо на этом слове. Сказать ей, насколько же сильно я её понимаю. Но не нахожу слов, поэтому, она продолжает. — Не имело никакого значения, что всю мою жизнь меня готовили, чтобы поступить в Квадрант Писцов. Когда генерал Сорренгейл отдаёт приказ, ты не можешь ослушаться. Она впускает меня. Сердце в грудной клетке начинает колотиться быстрее. Я не хочу открывать рот, не хочу разрушать весь этот момент, хочу, чтобы она продолжала открываться мне. Но она смотрит на меня настолько выжидающе, что становится ясно — мне нужно ответить. А был ли вообще вопрос? — Конечно можешь, — я пожимаю плечами, — просто тебе могут не понравиться последствия. Она снова закатывает глаза, наклоняется немного ближе. Я вдруг обнаруживаю, что повторяю её движение, точно также приближаясь к ней. Мы сейчас находимся на самом близком расстоянии за всё время. Не считая того раза, когда её клинок был у меня на шее. — Я знала, чем рискую, — тихо говорит она, — и всё равно пришла, фокусируясь на микроскопическом проценте от шанса на то, что выживу. И вот прошло почти два месяца и я... — она качает головой, — обрела надежду. Она до сих пор не видит, насколько она сильна. — Агх. А потом ты теряешь товарища по отряду, не можешь забраться в дымоход — и сдаёшься. Теперь я начинаю понимать. Не самый лучший расклад, но если ты хочешь сбежать в Квадрант Писцов... Она ловит воздух ртом, задыхаясь, и отстраняется от меня. — Как ты об этом узнал? Я улыбаюсь. — Я знаю обо всём, что здесь происходит. Я подбираю щупальца теней, формируя их так, что, кажется, будто они начинают танцевать и кружить вокруг нас, создавая для нас собственный маленький кокон из темноты, прямо здесь во дворе. — Тени, помнишь? Они всё слышат, всё видят, всё скрывают. Здесь только мы. Весь остальной мир исчез. Ничего из этого не имеет значения. Только... она. — Моя мать наверняка вознаградит тебя, если ты расскажешь ей о плане Даина, — говорит она, наблюдая за тенями. — И уж точно она вознаградит тебя, если ты расскажешь ей о моём... Как ты там его назвала? Клубе. — Я не собираюсь ей рассказывать. Кажется, её возмущает даже сама идея. — Знаю, — я практически шепчу это, не сводя с неё глаз, — И поэтому ты всё ещё жива. Одна прядь её волос выпадает из косы, обрамляющей её лицо. И я пиздец как хочу протянуть руку и заправить ей её за ухо, а потом провести рукой по щеке. Я сглатываю. — Дело вот в чём, Сорренгейл. Надежда — хрупкая и опасная вещь. Она забирает твою бдительность и направляет её на возможности, вместо того, чтобы удерживать там, где ей положено быть — на вероятностях. Эти же слова я сказал чуть ранее и Боди, но сейчас они приобрели совершенно другой смысл. — И что же я должна делать? Не надеяться, что выживу? Начинать планировать смерть? — Тебе стоит сосредоточиться на вещах, которые могут убить тебя, чтобы найти способ не умереть. Я и на пальцах сосчитать не смогу количество тех, кто хочет твоей смерти, либо в качестве мести твоей матери, либо потому, что ты действительно очень хороша в выбешивании людей. Но ты всё ещё здесь, продолжаешь бросать вызов судьбе. Тонкая тень скользит по её щеке, там, где я не могу дотронуться пальцами. — Кстати, было довольно удивительно за этим наблюдать, если честно. — Рада побыть твоим развлечением. Я спать. Она проносится сквозь тени, и я смотрю, как она уходит. Нет, так мы точно не закончим этот разговор. Я иду за ней, в самый последний момент хватаюсь за дверь в казармы, прежде чем она захлопнется за ней, и выкрикиваю ей в след: — Может, если ты перестанешь дуться и плескаться в своём страдальческом озере, ты увидишь, что у тебя есть абсолютно всё, что нужно, чтобы пройти через Полосу. — В моём чём? — Люди умирают, — я пожимаю плечами, думая о всех тех, кого потерял и сам, обо всех идиотских и неудачных способах, с помощью которых у меня их забрали, — И это будет продолжаться, снова и снова. Так уж здесь устроена природа. То, что ты будешь делать после того, как они умрут, и делает тебя всадником. Я делаю глубокий, успокаивающий вдох. Она не умрёт. Она хорошая, добрая и сильная. Не только в историях Бреннана. Здесь. Сейчас. Она — крохотулечный кусочек правды и добра, в мире, полном смертей и лжи. Я доверяю ей. И я очень хочу, чтобы она доверяла и мне. Хочу быть достойным этого доверия от кого-то вроде неё. — Ты хочешь узнать, почему ты всё ещё жива? Потому что ты шкала, по которой я оцениваю себя каждую ночь. Каждый день, когда я оставляю тебя в живых, я убеждаюсь, что во мне всё ещё есть часть порядочного человека. Я не тот злодей, в которого это место могло бы превратить меня, в способного убивать без тени сомнения или вины. Мною не движет ненасытная потребность отомстить всем, кто убил моего отца. Я на нужной стороне этой войны. И это знание — единственное, что помогает мне держаться от беспроглядной безнадёжности. Вайолет смотрит на меня через весь зал, её глаза — плавленный бело-голубой огонь. Пусть ненавидит меня. Если это будет топливом, которое ей просто необходимо для выживания в этом месте — я могу быть тем, кого она будет ненавидеть. — Так что, если ты хочешь уйти, то, будь добра, избавь меня от искушения и, блядь, уйди уже. Но если ты хочешь сделать что-то — сделай. — Я слишком маленькая, чтобы дотянуться до вершины дымохода! — её ярость вырывается наружу и проносится через всё расстояние между нами, нанося мне удар. Она выживет. Я в этом уверен. — Правильный путь – далеко не единственный. Подумай об этом. Я разворачиваюсь и ухожу, чувствуя, как моё сердце колотится о рёбра. И как, вопреки всему, крохотный кусочек надежды приятно трепещет во мне.