Глава 2

Мы познакомились осенью, к декабрю у нас была готова книга рассказов. Он назвал её в честь первого рассказа (позже мы переместили его в середину) — «Эндорфины».  Темой книги стала любовь. Он утверждал, что выдумал всё от и до, но мне казалось, что нельзя написать так точно, если ты этого не испытал на собственной шкуре.  В поздних рассказах появилось то, чего я ждала. Правда, не совсем в том виде, в котором ждала… Вымысел и реальность начали переплетаться. Я обожаю клетчатые вещи, ношу их каждый день. И вдруг у его героинь начали появляться такие. Сперва возникла коричневая клетчатая юбка, как у меня; потом — малахитовый пиджак; в финале сборника всплыл чёрно-белый берет, который Анна, одна из его героинь, вечно перебирала наманикюренными пальцами.  Я всё же поинтересовалась… Смеясь, он ответил, что я его вдохновляю. Сборник рассказов был напечатан после Нового года. Мы отпраздновали это событие шампанским и шоколадными конфетами, которые, как выяснилось, он любит больше моего. Я подарила ему тот самый свитер, а он подарил мне клетчатый шарф и «Убийство командора» в двух томах. Я пыталась отказаться: он и так заплатил мне новогоднюю премию. Но он был настойчив. Краснея, я приняла подарки.  — Концовка должна быть сильной, — сказал он в феврале, осмелившись показать мне свой роман, который писал уже два года.  Я прочла роман от корки до корки за ночь и поутру качалась в метро.  — Ну что? — спросил он первым делом, когда я вошла в квартиру, в которой было ещё холоднее, чем на улице.  — По-моему, это уже перебор. Нельзя открывать окна в минус пятнадцать.  — Я про концовку романа. Ты же дочитала.  — Это нечестно по отношению к читателю, — съёжившись, я подошла к окну, и оно так резко захлопнулось, что стёкла зазвенели. — Но…  — Не переживай: крепкие.  — …мне понравилось. Люблю странные концовки. Только последнее предложение лучше вынести в отдельный абзац.  Он кивнул, его глаза заблестели. Я поняла, что сделала ему приятно, — и мне стало приятно самой. — Кофе сварить? — Да, пожалуйста. Я повернула кран, вымыла руки и полезла за туркой в нижний ящик стола. Не заметила, как он подошёл сзади. Иногда он мне помогал. Мы потянулись к ящику одновременно. Наши пальцы соприкоснулись. Меня обожгло. Ледяные. Кровь вскипела, как чайник, но не за пять минут, а в мгновение.  — Тут как в холодильнике, сварю побыстрее. Я сама, не мешайте. Он отошёл за стол и покорно дождался, когда я поставлю перед ним чашку. Было в его взгляде что-то насмешливо-наивное. Не знаю, как объяснить. Такое ощущение, что ему нравилось, как я смущаюсь…  После того случая наши ладони стали часто встречаться. Каждый раз, когда я заканчивала редактировать текст, он в качестве благодарности жал мне руку. Меня всегда жгло холодом. Я начала вязать ему варежки. Но бросила: ни разу не видела, чтобы он мёрз. Даже в карманы руки не прятал.  Наступила весна, и он, возвращаясь домой, оставил где-то в метро тот самый портфель… Не удивлюсь, если какой-нибудь хитрец допишет повесть и выдаст её за свою, как в «Словах». Обожаю этот фильм! Но для нас это была трагедия. Я надеялась, что повесть возьмут в один из толстых журналов.  — Честно: первый вариант был лучше. Но что имеем, то и имеем, — призналась я, когда прочла ровно то же самое, что он прочёл мне до потери рукописи, но другими словами.  — Тогда не буду публиковать. — То, что первый вариант лучше, не значит… — Нужно переписать… Всё не то. Я пожалела, что сказала прямо. Он корпел над повестью до мая, но ничего не вышло. Другого в это время он не писал.  У меня было чем заняться, кроме редактуры: я ходила по издательствам с его романом. Везде мне отказывали. Странно, ведь первый его роман вышел несколькими частями в раздутом толстом журнале. Но книга и толстый журнал — не одно и то же. В переплете его не хотели издавать очень долго.  Я не отчаивалась.