Глава 3

Весной он был в некотором унынии, а ещё всё цвело. В окна его кухни, будто назло, лезли ветки тополя; пух был повсюду. А он, конечно, держал окно открытым, просто не мог иначе: душно. Я предложила привезти вентилятор. Он ответил, что предпочитает настоящий ветер.   — Вы ветреный человек, — сказала я, устав бороться.  Салфетки, зиртек, зодак и супрастин стали нашими верными спутниками на время цветения. Я варила кофе в три раза чаще, ворча, что это опасно для сердца. А он отвечал, что хочет спать, но считает дневной сон бесполезной тратой времени.  — Хорошо, сейчас сделаю.  Становясь за плиту весной, я чувствовала себя особенной. Бабочки в животе — ужасный штамп, но что-то внутри меня и правда порхало, и это точно был не суп, съеденный на обед в «Шоколаднице». Пальцы дрожали: я знала, что он смотрит, как я набираю из кофемолки столовую ложку мелкого, словно пудра, кофе, насыпаю в турку, заливаю горячей водой и жду, когда закипит, чтобы снять с огня, переждать, опять поставить на огонь, снять и снова поставить. После третьего подъёма пенки кофе был готов. Я перемешивала его, разливала по чашкам и ставила на стол. — Спасибо, — он устало улыбался и бросал в чашечку объёмом сто двадцать миллилитров три кубика сахара. Я внутренне содрогалась каждый раз, когда видела это. Издевательство над напитком: весь вкус теряется в сладости! Сама я пила без сахара; бывало, клала один кубик, но очень редко. Я оббегала не один фестиваль, чтобы научиться различать маракайбо и эфиопию мокко (маракайбо имеет легкий привкус белого вина, небольшую кислинку; эфиопия мокко отдает фруктами). А он постоянно пил сладкий кофе и, самое удивительное, оставался стройным. Даже зубы, которые от злоупотребления такими напитками обычно желтеют, сверкали белизной, как в рекламе пасты. Если не лишний вес и не кариес, то точно сердце!.. Я начала жалеть, что варю кофе так часто.  К счастью, пора цветения кончилась, и его потребность в кофе вернулась к нормальным показателям. Чуть позже, в первых числах июня, я нашла издательство, которое согласилось издать роман в твердом переплете.  Главный редактор, женщина лет тридцати пяти, довольно привлекательная, чрезвычайно заинтересовалась романом. Мы пили женьшеневый чай, на краю её кружки отпечаталась красная помада. Я почему-то была совсем не рада, что роман напечатают. Само событие меня, конечно, радовало, но не издательство, не эта женщина, пьющая женьшеневый чай и красящая губы красной помадой… — Можно праздновать, обещают тираж в восемь тысяч экземпляров. И роялти — десять процентов от продаж, — сказала я бесцветным голосом. — Думаю, в следующий раз вас издадут как минимум десятью тысячами. Ну, в случае успеха… А что роман будет пользоваться успехом, я не сомневаюсь. Простите, что опоздала, не могла найти метро. Издательство оказалось хитро запрятано… На нём были очки. Он всё ещё бился над утерянной повестью, хотя мне о ней больше не говорил. Окна, как всегда, нараспашку, но летом, когда не очень жарко и не прохладно — золотая середина, это простительно. Правда, листы рукописи постоянно разлетались.  — Ничего, я как раз закончил, — он снял очки и положил их прямо на стол, усеянный крошками печенья.  — Повесть? Мне так стыдно, что тогда я… — Ничего, ты права. Тот текст был совсем на меня не похож.  — И всё-таки я… — И всё-таки ты выглядишь расстроенной. Вроде хорошо, что роман выходит.  Его проницательность парализовала меня. Пульс участился, ладони вспотели, дышать выходило с переменным трудом.  — Это никак не связано… Встреча с главным редактором в понедельник. Время и место надо уточнить, но она попросила, чтобы было в районе обеда. — В два часа подойдёт?  — Думаю, да. — Она хотела пообедать? Когда он произнес «она», мне стало особенно нехорошо. В квартире не было духоты, окна, как я уже сказала, были отворены во всю ширь, но я не могла найти воздуха.  — «Вареничная» подойдёт? Как же он любит вареники! Без шуток: он может есть только их на завтрак, обед и ужин. Я знала, что, когда он ездит преподавать, всегда обедает в «Вареничной», но не думала, что он устраивает там встречи с кем-то, кроме меня. А выходит, это место не было каким-то исключительным. С чего я вообще решила, что «Вареничная» — только для нас с ним? — Подойдёт. Тогда в два в «Вареничной». Я ей напишу. — Чай хочешь? Или кофе? Купил печенье. Я бегло посмотрела на вазочку. Кокосовое. Моё любимое.  — Нет, я в издательстве пила, больше не влезет. Лучше позвоню. А потом сделаю вам кофе. Вы же хотите кофе? В его глазах проскользнуло что-то, похожее на разочарование. Но разочарованием это не было. Скорее, он был в замешательстве и неприятно удивлён тем, что не мог объяснить.  Я поговорила с той женщиной, она подтвердила встречу. Потом я сварила кофе, от запаха которого у меня закружилась голова.  Вру: голова закружилась от другого. Он опять подкрался сзади. Он часто появлялся незаметно, ступая по полу без звука, как кот. Но в тот раз он оказался за спиной слишком неожиданно. Я потянулась за туркой, чтобы снять её с огня, когда он коснулся моего плеча.  Обычно, описывая чьи-то прикосновения, принято говорить о тепле, остающемся после них. Не могу сказать, что его прикосновение оставило тепло. Это я разогрелась там, где он прикасался, в то время как его руки были такими же холодными, как и зимой.  Господи! Почему они всегда такие холодные? — Прочтешь повесть? Только не сейчас, дома, — спросил он, крепче сжав моё плечо.  Какая широкая, жилистая ладонь! Мысли спутались. Мне было трудно нащупать нить разговора, грубо говоря, сложить два и два. Я застыла, подрагивая, но стараясь не говорить и не дышать, пока не верну самообладание.  — Прочту. Сегодня же. — Сегодня не обязательно. Она получилась длиннее, чем раньше.  — Я хочу сегодня. Давно не читала ничего вашего.  — Хорошо, — он убрал ладонь. — Я рассчитываю, что ты будешь такой же беспристрастной, как всегда. Меня улыбнула последняя фраза. Беспристрастной? А когда я была беспристрастной? Боюсь, что с первого прочитанного рассказа во мне разожглась третья страсть, переплюнувшая две предыдущие. Эта была страсть не к автору, а скорее к тому, кто этим автором является (сразу вспоминаю литературоведческие понятия «автор» и «образ автора»). Но думать об этом, когда Он стоял за спиной, было неловко.  Я обошла его, остановилась у стола и закинула в рот кокосовое печенье целиком.  — А сказала, что не влезет. Ешь, ешь, я же для тебя его купил. Я хотела возразить: «Вы съели половину, пока меня не было. Так уж для меня!» Но не смогла. Рот был занят печеньем. Да и когда он так смеялся, мне хотелось развесить уши и наслаждаться. Вот я и наслаждалась: любимым печеньем и любимым смехом. А вечером ещё и любимым писателем.  Повесть мне понравилась. Она была другой — не такой, как первый и второй варианты. Лучше второго и не хуже первого. Мне захотелось позвонить ему, но часы показывали три ночи, поэтому я придержала похвалу до утра. Но утром не смогла дозвониться. И так всё воскресенье.  Мне стало не по себе. Состоится ли встреча в понедельник?  В девять вечера он сухо написал: «Завтра в два?» Я ответила, что да. Спросить по поводу молчания не решилась.