Глава 6

Быть просто помощницей — большой труд, но быть помощницей человека, с которым тебя связывают близкие отношения, ещё труднее, потому что теперь ты имеешь полное право капать ему на мозги. Если твой работодатель плохо питается, мало спит, пьет кофе с тремя кубиками сахара и отворяет окна во всю ширь, когда этого делать никак нельзя: зимой; в жару; в пору цветения, убийственную для всех аллергиков, — приходится ворчать на него тихонько, вполголоса. Если то же самое делает человек, которого целуешь в губы при встрече, можно не сдерживаться. С окнами бороться бесполезно, а вот с едой, сном и нездоровой тягой к сладкому я попыталась что-то решить. Он вообще не сопротивлялся, если я варила суп, обещал ложиться не позже двенадцати, но сахар продолжал употреблять в тех же количествах, утверждая, что без него кофе невкусный. Я спорила, но мой запал быстро сходил на нет. Его милая меланхоличность мирила меня даже с риском преждевременного сердечного приступа. В конце концов я уступила. Рукопись мы сократили и отдали в редакцию, решив, что роман может существовать в двух экземплярах. Достоевский по требованию Катаева вычеркнул из оригинала «Бесов» главу «У Тихона». Роман многое потерял, но ещё больше потерял бы свет, если бы «Бесы» не были напечатаны из-за упрямства Федора Михайловича. В начале сентября книгу должны были выпустить. Мы ждали звонка по поводу места и даты презентации. Наша жизнь в целом не изменилась, хотя мы и стали ближе. Но кое-что меня беспокоило — бред сумасшедшего, или безумная теория, что мы герои чьего-то произведения. Я думала об этом каждый раз, когда повисала тишина, не заглушавшая моих мыслей. Как герои его романа могли спокойно принять известие, что они вымышлены? Когда я допускала это в своих фантазиях, у меня во рту пересыхало, кожа на руках начинала чесаться, а желудок сжимался до болезненных спазмов. Тогда я пыталась сделать что-то, что автору рассказа точно не придёт в голову. Если в тот момент я была дома, то пускалась в пляс на пустом месте; если на работе, то долго и упорно играла в крестики-нолики сама с собой. Какую художественную задачу решает автор, описывая бессмысленную, скучную, нисколько не философичную игру героя с пустотой? Проявляя своеволие, как Кириллов, но не пускаясь в радикализм, я доказывала себе, что существую. Не всегда убедительно, зато мерзкое ощущение фальши отпускало. Полностью избавиться от мысли, что меня нет, не удавалось. Вот вы можете быть абсолютно уверены, что ваша жизнь реальна? Даже если у вас нет ложных воспоминаний и вы умеете отличать реальность ото сна, с чего вы взяли, что существуете на самом деле? Ваши желания, чувства, поступки могут быть творческим актом какого-нибудь писателя, являющегося Богом — созидающим началом — для своего текста. Виноградов писал, что автор — Бог той художественной реальности, которую создает. Бахтин использовал термин, заимствованный у средневекового философа Иоанна Скота Эриугена, — natura non creata que creat. А кто я такая, чтобы оспаривать учёных, на открытиях которых зиждется современное литературоведение? — Почему ты решил, что мы — герои какого-то произведения? — не выдержала я, спросив на пустом месте. Мы сидели на кухне. Я собиралась варить кофе; он читал, подперев подбородок рукой. Чтобы вы понимали, свою сумасшедшую теорию он более не озвучивал и не пытался меня в ней убедить. — С чего это ты? — Интересно. — Мне показалось, что ты отнеслась к моим словам скептически. — Неважно, просто объясни. — Это случилось, когда мне было девятнадцать и я закончил свой первый роман, — он закрыл книгу и отодвинул её от себя, а после снял очки, не спеша вкладывать их в футляр. — Тогда я понял, что не напишу ничего значимого. Почему? Давай поговорим на языке фактов. В этом рассказе нет ни единого эпизода, в котором я читаю тебе свой текст; чтения лишь упоминаются. Автор не вставляет в повествование фрагменты написанных мною произведений. А знаешь почему? Я выведен как талантливый писатель, но выше головы не прыгнешь. Автор понимает, что не сможет написать что-то лучше; что-то, что будет принадлежать не ей, а как бы мне. Или это не входит в её замысел. Или ей просто лень постараться. Писатели — создания ленивые и неусидчивые. Осознав, что никогда не создам ничего стоящего, я сжёг свою рукопись. В конце концов, «сжёг» — это просто слово. То, чего не было, нельзя сжечь. Автор захотела, чтобы я сжёг, — вот я якобы и сжёг. Но мне никогда не было девятнадцать. Я и сейчас мужчина неопределённого возраста без имени. Автор не дала мне его. Ты хоть раз обращалась ко мне по имени? У тебя, кстати, имени тоже нет. Твой приблизительный возраст ещё можно установить и в соответствии с ним рассчитать мой. Но наши имена останутся загадкой даже для нас. Странно жить без имени. Это наталкивает на определенные подозрения… Ты побледнела. Он положил очки на стол и поднялся с места, медленно направившись ко мне, замершей в оцепенении. — Трудно поверить, что у тебя нет того, что в порядке вещей. Я сам удивился, когда понял. Даже у моих героинь есть имена. Хотя бы у упомянутой Анны с наманикюренными пальцами. Но такова наша реальность. Никто не назван прямо. Автору-Творцу художественного произведения не обязательно выводить героев непременно с именами. Он волен писать, как хочет. Нет определённых правил. — Как это у нас нет имён? — мой голос крошился на глухие всхлипывающие звуки. — Более того, наш с тобой разговор прямо сейчас вбивают в строчку ворда. Для того, кто будет его читать, не прямо сейчас, но для нас всё происходит мгновение в мгновение. Автор ещё и редактирует наши с тобой слова. С сюжетом у неё, плоховато, — продолжил он, ободряюще коснувшись моего плеча своей ледяной кистью. — Ну, так кажется со стороны. Рассказ начинался как любовный, затем с пропажей портфеля был введён авантюрный элемент, а сейчас творится чёрт пойми что. Но автор так и планировал с самого начала. Это я для читателей уточняю. Но нужно ли это уточнение? Автор сам решит и потом, если что, вычеркнет.       Мне стало так плохо и страшно, что я упала на него. У нас правда не было имён. Я правда восторгалась его прозой только потому, что должна была ею восторгаться. Но почему у него такие холодные руки? — Ты так не волнуйся. Эта наша реальность, и для нас ничего не изменится. Вспомни теорию множественности вселенных. Вспомни слова Булгакова. И тут я поняла, что его холодные руки — это просто деталь, поэтому они так часто упоминаются. Странности вроде принципиального предпочтения бумаги компьютеру, привычки сидеть под распахнутыми окнами и рассеянность — это попытка автора повторить подход Харуки Мураками к созданию персонажей. Правда, на мой взгляд, получилось слабо: автор увлеклась любовной линией. Да и Харуки Мураками даёт довольно подробное описание приготовления и потребления пищи. В этом рассказе есть похожая штука с кофе, который я варю, но она всё-таки не дотягивает. И куда мне с моим бешеным ритмом (двумя работами в разных частях Москвы) до размеренной жизни героев Мураками? Ещёесть теория, что текст, который вы читаете, — та самая утерянная повесть. Это уже моё предположение, ни на чем конкретном не основанное. Или какой-то рассказ, последняя страница которого вылетела в окно. Он попытался переписать, но так же сильно не вышло — и решил сделать такой финал. В этом случае он писал про нас от моего лица. А про нас ли?.. Вдруг он меня выдумал? Или вдруг я выдумала его? Или всё было на самом деле и будет дальше? Почему принято считать, что реален тот, кто читает художественный текст? Художественная реальность не менее (если не более) реальна, чем та, которая является объективной для читающего. Герои книг тоже читают книги, тоже чем-то живут, тоже убеждены, что существуют, и редко когда убеждаются в обратном. На вашем месте я бы сомневалась во всём, что знаю и вижу. Хотя лучше не стоит: мне было бы легче, не разрушь я четвёртую стену. Или это вы её разрушили? В общем, открытый финал.