Глава 5

Он не знал, что ему делать, а из меня плохая советчица. Я сейчас не про роман, который мы попытались сократить. Без ущерба смыслу не обошлось, поэтому мы медлили с ответом для редакции. Речь про повесть, которая существовала в двух вариантах, казалось бы, с одним и тем же финалом, но написанным по-разному. Это различие ощущалось как судьбы Раскольникова и Мити Карамазова, осужденных на каторгу. Нельзя же сказать, что оба романа Достоевского кончаются одинаково. — Я уже три дня засиживаюсь до четырёх утра. Пока не вижу твоей, — я всё ещё смущалась обращаться к нему на «ты», — повести. Похоже, тот, кто нашёл портфель, не стал публиковать её в интернете. — Но мог её куда-то послать: в журнал, на конкурс. Или отксерокопировать, чтобы послать потом. — Этого мы никак не узнаем. Меня терзала мысль, что неизвестный решил воспользоваться рукописью в своих целях. Доказать авторство будет нетрудно, поскольку повесть написана от руки и в ней чувствуются характерные писательские особенности. Но репутацию скандал на почве плагиата подпортит. Так подпортит, что произведения или не будут печатать вовсе, или будут хотеть печатать все. Последний вариант нас бы устроил, если бы мы были уверены в том, что выпадет именно он. Я встала из-за стола. Чашечка эспрессо без молока, сливок и сахара должна была вернуть мне концентрацию. Опустим тот факт, что я варила кофе третий раз за час, а глаза всё ещё были в кучу. — Может, тот, кто нашёл мой портфель, несколько месяцев мучился совестью, отдавать мне его или нет, — он встал спиной к соседней кухонной тумбе и уставился на мои руки, передвинувшие турку на переднюю конфорку. — Тянет на сюжет для новой повести. — Я это к тому, — продолжил он мягче и приглушеннее, не сводя глаз, обрамленных очками, с моих рук, — что совесть в этом человеке могла победить, а мы тут строим теории заговора. — В твоём возрасте быть таким наивным — редкость. Я в людскую совесть не верю. — Я же писатель, а мы не от мира сего, — он улыбнулся. — А вот что ты в совесть не веришь, впервые слышу. Когда подалась в скептики? — Всегда была такой. Мало кому верю. — А мне веришь? Я пожалела, что разоткровенничалась. Слава богу, рука была занята туркой, иначе бы я выдала своё волнение в ту же секунду, спрятав руки за спину или затеребив колечко на указательном пальце. Впрочем, не думаю, что турка меня спасла. Когда бледное лицо резко становится красным, это заметно. — Тебе да. Мы достаточно знакомы, чтобы доверять. Он не спешил отвечать, разглядывая меня с претензией. — И когда ты начала мне доверять? Я снова смешалась. Не могла ведь сказать, что в день знакомства, по дороге домой, ощупывая в кармане связку ключей. Не доверься я малознакомому чудику, не пришла бы к нему в квартиру одна.       — Сразу. У тебя такая аура, что тебе хочется доверять. Хоть ты и рассеянный, но на ненадежного и тем более опасного человека не похож. Я бы сказала, что ты излучаешь спокойствие… — А я так думаю про тебя. В своих клетчатых вещах ты напоминаешь мне тёплый домашний плед! — Это худший комплимент, который мне когда-либо делали. — Ты дослушай… С тобой можно расслабиться, как под тёплым пледом. И я тоже сразу начал тебе доверять. Ты мне с первого взгляда понравилась. Я вздрогнула, в спешке задрав голову. — Ты заговорила, а я уже понял, что ты — та, кого я ищу. И не ошибся, как видишь. Мы сработались. Я разочарованно кивнула. — Ты правда доверяешь мне? Насколько доверяешь? — продолжил он, когда я взялась сыпать кофе. — На все сто… Конечно, ложка дрогнула — и часть кофейной пудры разлетелась по поверхности плиты. — Тогда я тебе кое-что расскажу. Только не уверен, что после этого ты захочешь со мной работать. — Что ты имеешь в виду? — Ты примешь меня за сумасшедшего. — Невозможно. — А если я скажу, что написанное в моём романе — правда? — Ты про линию между главными героями? — Нет, я про четвёртую стену, которую разрушает герой. Она не вымысел. Мы с тобой тоже находимся в пространстве текста. В рассказе или повести — автор пока не определился, но ближе к концу или уже после завершения он, точнее, она, определится. Мы не живые люди из плоти и крови, мы — всего лишь буквы, высвечивающиеся на экране телефона или любого другого электронного носителя. Я был бы рад, если бы на бумаге, но очень в этом сомневаюсь. Наш с тобой разговор тоже написан от и до. Каждое твоё движение, то, как ты держишь ложку, варишь кофе, — просто плод чьей-то фантазии. На самом деле нас не существует. Ни тебя, ни меня, ни моей кухни. Ничего из того, что мы знаем и видим. — Каких только теорий не выдумали, — мой голос задрожал, но я нашла силы улыбнуться. — Это как множественность вселенных или эффект Манделы. — Это не теория. Я совершенно серьёзно. — У меня есть ложные воспоминания. А когда я сплю, мне часто кажется, что я бодрствую. — Послушай, — он вдруг схватил меня за руку, напугав так, что я дернулась и больно ударилась локтем о гарнитур. — Прости, я не хотел… Просто я не шучу. Не воспринимай мои слова как издевку. Ты чувствуешь мою ладонь? Я моргнула. Пальцам было холодно. — Но я взял тебя за руку не потому, что так хочу, а потому, что так захотел автор. Вернее, я захотел взять тебя за руку, потому что автору это нужно. Понимаешь? Ну вот, теперь я в твоих глазах сумасшедший. Он отпустил меня и сожалеюще отступил назад на один шаг. Я поспешила заверить его, что он сделал неверный вывод, но не смогла сдвинуться с места. А кто он, если не сумасшедший? С другой стороны, я ничем не докажу, что он несёт бред, кроме как здравым смыслом. Но герои книг тоже имеют какой-никакой здравый смысл и также уверены, как и я, что существуют в объективной реальности. Чем я могу доказать, что настоящая, и чем могу это опровергнуть? Мне стало страшно от вероятности, что он хоть немного прав. — В литинституте было несколько семестров философии, поэтому я немного понимаю, что ты имеешь в виду… Да и каждый воспринимает жизнь по-своему. Взять тех же буддистов или каких-нибудь дикарей из Африки. Для них всё иначе, чем для нас. Безумцем тебя я не считаю. Но ты меня сильно удивил… — В том-то и дело, что это не моё восприятие, а правда, — настаивал он. — Ни тебя, ни меня нет. — Допустим, ты прав, но… то, что мы на бумаге или в строке ворда, не значит, что мы нереальны. Мы всё равно есть. Вспомни теорию множественности вселенных. Вспомни того же Булгакова! Он сказал, что рукописи не горят. То есть написанный текст уже существует, и от него никак не избавиться. Даже твой очистительный огонь не поможет. — Ты веришь мне? — Не могу сказать… Но разве есть разница: в художественной мы реальности или в нормальной?.. — Не особенно. Если и в художественной, мы не можем этого изменить. — Тогда нет смысла думать об этом. Я заметила, что успокоила его, но сама вся дрожала. Он говорил очень убедительно, и, пускай каждое его слово отскакивало от меня, на защитном механизме моей психики остались царапины, вмятины и трещины. — И всё-таки я тебя напугал. — Ты тут не виноват. Просто я представила, что всё, тобою сказанное, — правда. Не твоя правда, а объективная. Из-за этого мне стало очень не по себе. Он шагнул ко мне решительнее, чем отшатнулся от меня, и обнял, да так крепко, что я обмякла. Не будь его рук, завалилась бы назад, к холодильнику, вечно тарахтевшему на заднем фоне. — Не нужно было так прямо, наверное. Я тебя шокировал. Его тихий голос рассыпал мурашки по моей коже. — Ты меня шокировал, когда я прочла твой первый рассказ. А сейчас так, лёгкая встряска. Я уткнулась носом ему в шею. Пахло солёным крекером. Ел с маслом на обед: вареники кончились. Мне понравилось так стоять. На меня накатывались волны тепла. Стеснения почему-то не было. — А история с портфелем шокировала? — Больше твоего признания. — Которого из? — А их было несколько? — Будет. Теперь я не только дышала солёным крекером, но и попробовала его. Горько от кофе, щиплет из-за печенья и такая лёгкость, будто гравитация перестала существовать. Ещё и щетина… Кололось, но не то чтобы меня это отталкивало. — Второе шокировало больше, — ответила я, переведя дыхание. — Ты сделал это потому, что автор этого захотел, или потому, что захотелось тебе? — Скорее всего, потому, что этого захотел автор. Но я знаю, что тоже хочу этого. То, что для кого-то рассказ, — для меня жизнь. Моё объяснение тебя удовлетворило? Я качнула головой и высвободилась из объятий, взяв обе его руки в свои. Лето, двадцать шесть градусов тепла. Будь мы даже в художественной реальности, температура его рук шокировала меня, пожалуй, сильнее этого факта. — Почему твои руки такие холодные? — Не знаю, они всегда такие. — Странно, — я развернула его ладони внутренней стороной к себе, внимательно рассмотрела их, но так и не нашла ответа. — Странно, — подтвердил он, мягко высвобождая руки. — Особенно если это всё, о чём ты сейчас думаешь. Мы одновременно рассмеялись.