Глава 21. Воскресшая надежда

      Осень от весны было не отличить в этом году, разве что вместо сакуровых лепестков тихо опадала алая листва, но нынешний момидзи не вызывал печали, или дум о скоротечности бытия, или воспоминаний, которые Каэширо сам нарисовал в своём воображении. Они приезжали погостить к Шибам на юг Руконгая почти каждый год, если у матери оставались запасы улыбок слушать их шумную болтовню и прогуливаться между клёнов, разодетых в багряные кимоно. Тогда она рассказывала ему об отце, их единственном месяце счастья и Каэширо впитывал вместе с шорохом увядших листьев истину, что жизнь и впрямь конечна — нужно ценить каждый её момент, пока ты жив.       — Каэширо?       Он обернулся на голос и увидел Аканэ, задумчиво рассматривавшую огромный кленовый листок. Цвета спелого яблока, его тёмные прожилки на свету походили на пущенную кровь. Каэширо вздрогнул — не самые лучшие ассоциации для солнечного тёплого дня и спонтанного семейного отдыха.       — Твоё имя содержит иероглиф клёна, — пробормотала она дальше, — почему?       Он усмехнулся — для непосвящённых эта ассоциация выглядела странной, но он впитал историю любви родителей через вложенный в имя смысл, несмотря на холодные глаза, бледный цвет кожи, ледяной занпакто. Из трёх братьев яркое имечко больше подошло бы Сае, в Шинпее тоже горел непокорный огонь, а Каэширо… просто прятал в груди горячее сердце. Он унаследовал его также от отца, что бы о том ни говорили.       — Полагаю, я не тот, кто красиво умеет рассказывать истории, но это место определённо способно оставлять след в памяти. Тебе следует расспросить маму.       Аканэ мотнула головой, прижала лист к груди и подошла к ближайшему дереву. В сравнении с человеком клён казался исполинским, но нарядная крона нивелировала трепет перед дикой природой. Словно оказавшись внутри огромного пионового фонаря, лица украшал ложный румянец, а осторожные взгляды смягчались. Аканэ обняла одной рукой дерево и прижалась щекой к коре, прикрыла глаза, слушая его старые сказки или те, что он запомнил от Куросаки Юзу, читавшей их здесь своему умиравшему мужу…       — Иногда Юзу-сан выглядит чрезвычайно печальной. Я бы не хотела ворошить прошлое, даже если они связаны с Каэширо-куном.       Тактичность этой девушки привлекала не меньше её наблюдательности. С тех пор, как она поселилась в поместье Шиб, она мало говорила, но подмечала их уклад, подстраивалась под их ритм, с интересом встречала их семейные традиции. Аканэ запоминала их многочисленную родню по именам и лицам, но мало рассказывала о себе. Как она прожила все эти сто лет, одна, в дебрях Руконгая, и без сил? Все хотели это знать, но на семейном совете решили не досаждать ей вопросами и прошлым. Это была Иноуэ Орихиме и нет, и тётя Ичиго, взявшая на себя всю ответственность за старую подругу, попросила клан, Готей и всех, кто знал чудо-девочку из Генсея оставить её в покое, дав ей продолжить свою новую жизнь где бы и как бы та ни захотела.       К вящей радости всех Куросаки, Аканэ согласилась погостить в Сейрейтее — в большом и немноголюдном поместье Шиб её никто не беспокоил, а она осторожно знакомилась с новым ей миром. Четвёртый отряд её поразил, но не настолько, чтобы захотеть там служить, и травница помогала только кругу новых знакомых. Шинпей наведывался к ней проверить рану, даже когда от той остался едва заметный розоватый след, но его общество не надоедало ей. Как и общество Саи. Братья стали заглядывать теперь с завидной регулярностью и не только на обеды или по четвергам, из чего Каэширо сделал вывод, что к Аканэ те питали вовсе не праздный интерес. Мама посмеивалась, соглашаясь в том с ним и вспоминала деда, который на её месте давно бы принялся сватать приятную скромную девушку за кого-то от крови Шиб, но, к счастью, она также отличалась тактичностью, а ещё — уважала чужой выбор, поскольку сама прошла через такое. Отец ответил на её чувства спустя много-много лет, когда она даже не чаяла надежд, но мама неустанно повторяла, что даже несколько месяцев настоящей любви стоят столетия ожидания.       — В тот день, когда мы нашли тебя, — Каэширо опустил взгляд в пожелтевшую, местами уже подсохшую траву, в которой кленовые листья застревали точно расставленные в подставки фотографии, — я искал в Руконгае своего отца. Никто не знает, сможет ли он переродиться и вернуться сюда, ведь он не был простым человеком: он был капитаном. Выдающимся. Одним из лучших, как мне говорили. Все любили и уважали его, хотя мало кто подозревал, насколько одиноким, по сути, он был. Готей стал делом всей его жизни, но, только когда здесь появились три сестры Куросаки, он обрёл друзей и семью.       Каэширо усмехнулся сам себе, вспоминая рассказы деда Ишшина о том, что поначалу тому приходилось чуть ли не силком затаскивать капитана Десятого отряда к ним на еженедельный ужин. Как прошло несколько лет прежде, чем Хицугая Тоширо перестал обходить новое поместье дугой и начал здороваться с младшей из принцесс, которая всегда встречала его в саду. Потом служба сблизила его с тётей Карин, а тётя Ичиго в привычной нахальной манере сама не давала ему забыть о старой дружбе. А потом у отца случился первый приступ, и он попытался отдалиться от всех, но Куросаки — не те, кого легко было вычеркнуть из своего окружения. Словно прилипший древесный клей, они заняли навечно места в его жизни, и бедному капитану не оставалось ничего как разыгрывать перед ними здорового человека, оставаться другом, капитаном, любимым, заботясь о сердце и судьбе каждой до последнего мгновения.       Вздох вырвался непроизвольно из самых недр груди, и Каэширо торопливо утёр мокрый след на щеке. Видимо, собирался дождь, но конец отпуска уже наступил и момидзи вдоволь порадовало глаз каждого посетителя.              Он поднял взгляд на Аканэ: понравилось ли ей это красивое место, его общество без Саи и Шинпея, а также новые родственники? Тётя Куукаку и дядя Гандзю не менялись, но они выделяли его среди других племянников, говоря, что он похож на другого легендарного шинигами, их брата, Шибу Кайена, который мудро правил кланом и был всю жизнь влюблён в свою жену-руконгайку. Каэширо сглотнул, когда взгляд скользнул дальше по губам Аканэ, в алом зареве кленовой кроны выглядевшим непреодолимо манящими, и зажмурился, мысленно запрещая себе желать девушку, к которой мог питать чувства кто-то из его братьев.       Тихий шелест листьев под ногами озвучил её уход и прежде, чем успеть огорчиться, Каэширо вдруг ощутил лёгкий, точно крылья бабочки, поцелуй, и оторопело моргнул, нанизавшись душой на её ресницы вблизи, длинные и чёрные, но рыжеющие у основания.       — Аканэ…       — Аканэ! — в тот же момент окликнула её и Шиба Куукаку. — Каэширо! Вам пора!       Они синхронно оглянулись — тётю видно не было, зато застывшая у ограды мама, похоже, заметила то, что случилось. Аканэ зарделась, Каэширо тоже одолел стыд, но они послушно потянулись к дому из кленовой рощи, взявшись за руки, не сговариваясь.       Он довёл её до самого крыльца, стесняясь поднять на мать глаза, точно он предал её, единственный оставшийся в её жизни мужчина, но в то же время его сознание плыло от банального ощущения чужой ладони в своей, такой тёплой и хрупкой, совсем не сравнимой с упругой и тугой кожаной обвязкой рукояти занпакто.       — Встретимся дома? — шепнул Каэширо на пороге и сам испугался собственного осипшего голоса.       Аканэ вскинула брови, и он попытался её улыбнуться, тем самым дав понять, что ничего дурного не произошло — ему просто нужно было остаться и взять себя в руки.       — Что ты делаешь, Каэширо?! — вместо Аканэ, удалившейся без расспросов, просто кивнув, на него неожиданно накатилась мать. Он никогда не видел её прежде такой суровой и недовольной, такой похожей на своих старших сестёр. — Разве наша история с отцом не научила тебя ценить человека и время рядом с ним? Разве у тебя есть в крови тот, кто сбегал хоть раз от трудностей? Каэширо! Ты не должен…       Он потянулся поцеловать её в лоб, а когда отодвинулся помотал головой.       — Я не сбегаю и никого не бросаю, мам, но моё сердце сейчас готово разорваться от счастья. Ты не можешь представить, каково это — носить годами эту ледяную броню, а теперь вдруг не иметь сил её удержать, потому что тебя словно изнутри атакует собственный шикай. Мама? Чувствовал ли то же самое отец? Теперь, кажется, я понимаю его любовь к тебе и от этого мне становится ещё больнее. — Он неожиданно заплакал: слёзы просто принялись катиться по его щекам и он не мог их остановить, тщетно утирая рукавами. — Мне так жаль, мама… Так жаль, что я не нашёл его, а нашёл Аканэ. Что я подвёл тебя, что я не вернул тебе твою любовь, а вместо этого сам… я…       Она притянула его к себе за шею, обнимая за широкую спину, сколько хватало её маленьких рук. Они хаотично гладили его, пытаясь успокоить взрослого мужчину, уже опытного шинигами, лейтенанта, будущего главу одного из великих кланов, в одночасье вернувшегося в возраст мальчишки, когда он прятался у себя в спальне по вечерам и рыдал, сжимаясь в клубок, от того, что ему не хватало сил смотреть на собственных братьев и отцов, что сидели за семейным столом подле них…       — Всё хорошо, тш, мой дорогой. Я не держу на тебя никакого зла. Более того, ты не должен был брать на себя этот груз и обустраивать моё счастье, когда твоё собственное — вот, что имеет значение. Ты важен для меня, Каэширо, даже больше, чем надежда на возвращение твоего отца. Потому что он никуда и не уходил от меня. Ты — часть его, что навсегда осталась со мной и не давала мне чувствовать себя несчастной или одинокой. — Каэширо посмотрел на неё и она пригладила его взлохмаченную мокрую чёлку. — Ты сердце, которое Тоширо обещал мне оставить, и я так горжусь тобой, горжусь твоей собственной душой, кристально чистой и такой хрупкой.       Он шмыгнул носом, силясь вновь улыбнуться и поскорее убрать с её лица тревогу.       — Не слишком-то хорошее качество для лейтенанта.       — Зато прекрасное для человека. Я бы не пожелала Аканэ мужчины лучше.       Каэширо смутился и вновь утёр щеки. Мысль остаться наедине и разобраться в собственных бушующих эмоциях и чувствах вновь нетерпеливо постучалась в голову, и он торопливо чмокнул мать в щеку:       — Я вернусь на закате. Передай Аканэ… Скажи ей, что я…       Ему понимающе кивнули: он мог рассчитывать на мать в любой ситуации. Более того, что-то подсказывало Каэширо, что Аканэ — такая же, женщина, которая всегда примет и поймёт, которая читает людей как раскрытые книги и не слушает слов, а видит сердцем.       Шунпо быстро остудило его горевшее лицо и внесло капельку покоя в душевный раздрай. Каэширо нарезал несколько кругов над домом Куукаку, прежде чем наконец сделать глубокий вдох всей грудью и выдохнуть без ощущения глубинной боли. С тех пор, как он увидел Аканэ там, в ночном лесу, где она на заре собирала лечебные травы, ему в грудину будто кто вбил кол и Каэширо всерьёз задумался, а не заболел ли он той же болезнью, что и отец. Его чутьё несильно обмануло, правда, «недуг» оказался не летальным и довольно приятным, когда чувства получили ответ. Теперь даже во внутреннем мире выросший айсберг принялся потихоньку таять и исчезать, хотя Кёрюхёкен уже привык медитировать на той громадной льдине.       «Прости, дружище».       Роптал дух для проформы; несмотря на их недолгое сотрудничество у Каэширо, в отличие от братьев, с занпакто не случалось прений. Он методично открывал в нём технику за техникой, регулярно устанавливал контакт, усердно тренировался и закреплял достижения в бою. Капитан говорила, что в такой щепетильной работе с мечом сын вновь повторял отца, но Кёрюхёкен не был Хьёринмару, иначе бы Каэширо являлся обычной реинкарнацией Хицугаи Тоширо. Кровь Шиб же чувствовалась в нём не менее сильно, что повлияло даже на Хьёрюгу — вариацию Гецуги деда и тёти Ичиго. Каждый из братьев обладал подобной атакой, и они всё ещё работали над их общим — тройным — ударом.       Красные кленовые рощи закончились простираться под ногами Каэширо, когда он осознал, что полностью взял в себя в руки, став прежним и немножко другим. К тоске за братьями — они не виделись целую неделю! — прибавилась лёгкая грусть от расставания с Аканэ, хотя с ней он простился не более часа назад. Мысли о том, что их ждёт дальше, начиная с сегодняшнего вечера, понеслись вперёд, но Каэширо отпустил их, как и себя. Он бесцельно скользил в шунпо, куда глаза глядят, ориентируясь по солнцу, поскольку возвращение домой через фамильный сенкаймон заняло бы у него не более получаса.       В воздухе по-прежнему не чувствовалась осень — было по-летнему тепло, и вскоре Каэширо настигла жажда вполне логично. Он заметил одну из деревень душ справа и сменил курс: даже, если жители без духовной энергии не нуждались в пище, колодцы с водой имелись в каждом поселении, ещё с до-готеевских времён, когда воины и бунтари перемещались от деревни к деревне, устраивая в них не только разборки, но и привалы. Каэширо заметил с высоты нечто похожее на кадку с лебёдкой, и приземлился прямо в центре площадки, походившей на стихийный рынок. Лотки уже не работали — улицы заполняли первые закатные лучи, плюсов тоже не наблюдалось — обычно, те стекались сразу поглазеть на шинигами, рейацу которых чувствовали издали.       Каэширо кстати приглушил духовное давление — для обычных крестьян сила аристократов считалась гнетущей, — и опустил в колодец дежурное ведро. Студёная вода подмигнула бликами и Каэширо сглотнул даже, нетерпеливо зачерпывая попить привязанным к ведру ковшичком. Сухое горло обожгла ледяная вода, словно он проглотил одну или несколько льдин из атаки Кёрюхёкена, но он быстро почувствовал прилив энергии, точно испил из целебного ручья. Он зачерпнул воды ещё и ещё, почти осушив ведро до дна, как вдруг услышал недовольное пыхтение за спиной и простуженный голос:       — В Сейрейтее что, перебои с водой?       Он обернулся на дерзнувшего задеть шинигами бедняка и обомлел, столкнувшись нос к носу с зеркалом. Тот же рост, то же лицо, те же глаза, только волосы другого цвета. У Каэширо медленно отъехала челюсть, а его копия, склонив голову набок, скучающе осмотрела его с головы до пят.       — Шинигами явно не ймётся без экспериментов: теперь в ход пошли двойники… Лучше экземпляра чем я в Руконгае не нашлось?       — Отец?       Тот нахмурился:       — Ты явно староват для моего отпрыска, я здесь только шестой год кочую.       Каэширо схватил его за плечи и хорошенько тряхнул:       — Отец! Ты Хицугая Тоширо! Бывший капитан Готей-13! Это же ты, точно!       — Ты явно с кем-то меня попутал, «сынок». Я Ямагата Таро, и я понятия не имею, о чём ты толкуешь.       — Ямагата? — Каэширо отказывался верить, жизнь словно сделал кульбит назад, и он вспомнил те забытые ощущения на грани интуиции, когда он каждый раз спускался на грунт в тот чёртов город и ни разу не додумался поискать отца там, до второй его смерти и до нового переселения душ. Что, если в Генсее он ещё всё помнил???       Нет. Каэширо помотал головой, отвергая собственные же догадки: если бы отец не забыл свою жизнь и маму, разве он не нашёл бы дежурного шинигами, чтобы вернуться к ней? Такая любовь не забывается и бесследно не проходит! А что, если… Каэширо вновь вскинул полный надежды взгляд:       — Ты всё ещё любишь Юзу?       — Фрукт?       — Да нет же. Женщину, которую ты любил до самой смерти.       — Единственное, что я помню, как под шинами грузовика мою голову здорово расплющило, а мозги размазало по асфальту вдоль целого квартала. В них вряд ли задержался бы хоть кто-то, извини.       Каэширо издал гортанный рык и помотал головой. Всё ещё сжимая отцовские плечи, он потупил взгляд в землю, на его порядком истоптанные варадзи и подол залатанного, испачканного краской и глиной кимоно, истово генерируя идеи, как вернуть его душе прежнюю память — гораздо счастливую, чем кровавые последние минуты из жизни рёкой.       — Мы привлекаем внимание, шинигами, может, уже отпустишь меня?       Каэширо не сразу сообразил, но когда покосился по сторонам — заметил плюсов, боязно выглядывавших из-за углов. Он был в форме и при занпакто, но, на их счастье, он хорошо справлялся с контролем рейацу. Возможно, стоило бы поступить наоборот — в стиле Саи — и раскидать всех одним взглядом, прижать духовным давлением отца до земли, чтоб не сопротивлялся, а потом закинуть того на плечи и уволочь домой как трофей. Он, честно, не представлял даже, как обрадуется мама, увидев даже этого бездушного и крайне недоверчивого типа…       — Ладно. — Вместо этой безумной идеи он просто отпустил его и тяжело опустился на ступеньку у колодца.       Какого же было его удивление, когда рядом с ним опустился и отец, зачерпнул последние капли воды из ведра и молча протянул ему ковшичек, но неотрывно глядя в глаза, и даже дальше, куда-то в самую душу.       — Сколько тебе лет? — спросил он вдруг.       — В июне исполнилось тридцать шесть.       — А имя как?       — Каэширо.       — Не сильно подходит для начала лета…       — Ты не первый, кто находит это странным. Даже сегодня. И всё же я отвечу той же фразой: я не мастак рассказывать. А ты… — он помедлил. — Любишь слушать истории?       Тоширо нахмурился, словно у него резко заболела голова, и Каэширо не чаял уже услышать продолжение их спонтанного разговора.       — Я люблю сказки, — пробормотал тот, будто и не ему, но сердце пропустило удар.       Каэширо решил не выдавать радости, всматриваясь тщательнее в менявшееся лицо отца, которого принял за холодного, неприветливого мужчину, но сейчас у того будто развязался шнурок на затылке, и державшаяся крепко маска соскользнула. Отец предстал перед ним растерянным, даже уязвимым.       — Ты явно староват для сказок, — вернул сын «комплимент», чтобы разрядить обстановку. Он не смел вываливать на этого человека с чистой памятью полуторавековую историю его жизни. Каэширо вспомнил Аканэ, вспомнил решение Куросаки Ичиго и вспомнил слова матери. Она — та, кто хранила сердце отца, и именно она имела право делиться с ним их историей в своём темпе.       Тоширо мотнул головой, будто опоминаясь, но затем уставился невидящим взглядом на ведёрко в руках. Его пальцы как и кимоно были замараны краской, а под ногтями затвердела серая глина.       — Мне нужно принести воды.       — Ты с кем-то живёшь здесь?       — Нет, но мне нужно закончить работу: никак не могу изобразить тех мотыльков…       — Маленьких и с сине-чёрными крыльями? — Тоширо воззрился на него с истинным изумлением, и Каэширо вздохнул. — Я знаю женщину, которая создавала их для тебя.       На глазах отца он связал из кидо адскую бабочку, вдвое меньше стандартного размера, с крыльями цвета его глаз, а не пламени, и оторочкой из золотистой рейацу Шиб. У бывшего капитана Десятого отряда такая не получалась — Каэширо неоднократно слышал и эту семейную историю, — но он безо всякого хвастовства позволил бабочке вспорхнуть вверх и, зависнув над их головами, приземлиться на нос отца прежде, чем рассыпаться духовными порошинками.       — Для меня? — В глазах того не вспыхнул внезапный огонь любви, но прочная логика отца пережила все перерождения. Его решение созрело окончательно.       Меньше чем через час Каэширо дошёл с Тоширо пешком до руконгайского поместья Шиб, и как бы родственники ни были шокированы увиденным, тётя Куукаку сумела заставить гостя искупаться и сменить свои лохмотья на приличное кимоно, делая упор на правила Сейрейтея. Каэширо распознал в том хитрость — приодеть отца для важной встречи, а ещё — перекинуться парой слов с племянником. Их мнения сошлись, что Тоширо — не Аканэ: за стены Белого города его вёл спокойный интерес, который не давал гарантию счастливого финала на воссоединение прежней пары.       — И всё же, он согласился пойти со мной. Он что-то помнит.       — Но он не признал в тебе сына, хоть вы с ним на одно лицо.       — Полагаю, я имею право не делать поспешных выводов? — появился Тоширо на пороге и скрестил руки на груди. — Этот парень как-то рос без меня тридцать шесть лет, потерпит ещё один вечер до крепких объятий, если ваша история окажется правдивой.       Каэширо вскинул брови на этом «если», но Куукаку мотнула ему головой: его миссия почти закончилась — оставалось довести отца до порога поместья и оставить всё на мать. Для него, привыкшего жалеть её сердце и не докидывать проблем, подобное порождало сомнения. С каждым шагом его радость рассеивалась, когда он видел сдержанного капитана Хицугаю во плоти, а не из его воображения. В том капитане под настом из льда сердце билось с любовью и нежностью для дорогих людей, но сейчас Каэширо ощущал лишь холод как на тренировках собственного шикая. Что, если лучше было оставить этого человека там, где он нашёл его? Тот общался прямо, дерзко, свысока — совершенно не так, как заслуживала семья, оплакивавшая его. Каэширо медленно закипал, и когда до выхода оставалась пара метров, фыркнул горячим воздухом из ноздрей, резко развернул отца лицом к себе и хорошенько тряхнул за грудки.       — Пообещай мне, что не обидишь её? Что просто уйдёшь, ничего не сказав, словно и не возвращался, если твоё «если» не произойдёт. Ты представить даже не можешь через что она вместе с тобой прошла и как жила всё это время после тебя. Никто не верил, что ты вернёшься, а она ждала, и я не хочу, чтобы ты не оправдал её ожиданий. Поэтому, знаешь что? Проваливай лучше сейчас, если намерен поддавать скепсису все её слова!       В глазах напротив сверкнули молнии, и пальцы Каэширо с усилием, но разогнули.       — Спокойно, парень. Я просто хочу послушать истории, — добавили буквально по слогам. — Это же твоя мать и сказки мне читала?       Каэширо кивнул, и взгляд Тоширо смягчился. Он посмотрел на показавшийся свет в конце Дангая, куда уже отлетела сопровождавшая его голубая бабочка, но потом резко повернул голову в сторону, откуда они пришли, и вновь — на свет. Его брови съехались к переносице.       — У меня такое чувство, будто я пробираюсь сквозь дыру в ограде. Ещё шаг — и я попаду прямиком в сад.       Его осколочные воспоминания чуть промазали — они действительно вышли в сад, но который примыкал к главному корпусу поместья, а не тот, что отделял капитанский домик от особняка Куросаки. Сенкаймон исчез, едва они ступили в траву, и Каэширо вывел отца на главную аллею, что вела к крыльцу с тремя ступеньками на веранду. К превеликому его удивлению Аканэ плела кумихиме для подарочных коробок со сладостями сидя на верхней из них, но сразу же опустила рукоделие, завидев его и гостя.        — Добро пожаловать, — робко произнесла она, поднявшись и поклонившись.       Сердце Каэширо вновь согрелось в лучах её осязаемого тепла, но он должен был довести дело до конца.       — Где мама, Аканэ?       Она бросила заинтересованный взгляд на мужчину рядом с ним, и по тому, как забегали её глаза туда-сюда, догадалась, что родство меж них — неоспоримо.       — Юзу-сан в чайном домике. — Аканэ немного замялась. — Шторы закрыты.       — Это ничего, — кивнул Каэширо, чуть улыбнувшись, — думаю, она откроет.       Он повернулся к отцу, но тот сам уже ступил на тропу, вившуюся к чайному домику в глубине глициниевой рощи. Сейчас их облысевшие ветви раскачивались на ветру, точно ленты на дереве желаний, и Каэширо вспомнил своё, что писал неизменно каждый год: «Пускай отец вернётся домой».       — Эй, постой!       Он нагнал его вверх по тропе, и эта сцена выглядела не дико, а органично — словно тот всегда был здесь, ходил по этим местам, а Каэширо его окликал. Отец остановился у небольшого колодца и протянул ему ковшичек вновь.       — Кажется, нужно омыть лицо и руки прежде, чем войти на церемонию?       Изнутри домика донесся тихий свист закипавшего чайничка и глухой стук пиал друг о друга. Каэширо плеснул Тоширо воды на ладони и умылся сам, раздумывая над тем, шёл ли отец на поводу у своих воспоминаний или его просто привела сюда логика?       Вкопанные отполированные камни отсчитали последние шаги, и Каэширо, оставив занпакто прислонённым к стене, осторожно постучался:       — Мама, извини, но мне крайне нужно войти к тебе.       Ему не ответили, но и не запретили, поэтому он медленно отодвинул сёдзи, и с поклоном первым пробрался внутрь через низкий проём. Мать лишь бросила взгляд, сохранив молчание, как должно мастеру в начале чайной церемонии, и сосредоточенно продолжила проворачивать пудру матча в чаше. Однако стоило гостю с примечательно-снежными волосами только показаться в двери, как чаван выпал из её рук и раскололся пополам. Сама она крепко прижала ладони ко рту, заглушая крик.       Тоширо аккуратно вполз на коленях в прогретое паром и огнями свеч помещение, сел на пятки и приветственно поклонился.       — Он хочет узнать больше о ваших бабочках и сказках, что ты ему читала. — Каэширо виновато пожал плечами. — А ещё, почему ты так меня назвала. Он не помнит ни себя, ни нас, но его воспоминания потихоньку всплывают. Он вспомнил про секретный ход между нашими домами, к примеру, и… Думаю, я лучше оставлю вас поговорить наедине.       Будто переняв урок отца, Каэширо сознательно одарил поклоном и его, и всё ещё шокированную мать, но ощущение третьего лишнего было более чем велико в этой маленькой комнатке на двоих.       Он выбрался на улицу, где контрастом похолодало, но, к своем стыду, не поспешил уйти. Прикрыл сёдзи, да так и остался стоять у них, приникнув к двери горячим лбом и пытаясь успокоить своё встревоженное дыхание. Каэширо и боялся, что что-то пойдёт не так, но, увидев глаза матери и отметив мимолётный ответный интерес в холодном выражении лица капитана Хицугаи, вновь загорелся надеждой.       — Я бы мог сделать новый чаван, — заговорил в домике первым отец, — если у вас найдётся глина. В Руконгае я лепил горшки, чаши, кувшины…       — Это было бы великолепно, спасибо за доброту, — ответила ему мама и цокнула крышечкой чайника, — я заварю пока в пиале. Вы любите матча?       — Никогда не пробовал, но почему-то мне кажется, что люблю.       — Возьмите пока попробовать печенье. Какого цвета вам нравится?       — Зелёное. Такой необычный цвет. За этим тоже стоит какая-то история?       Мама всхлипнула, и Каэширо сам проглотил ком в горле, однако то рвались наружу не-горькие слёзы. Он слушал их осторожный разговор дальше, прикрыв веки, растворяясь в вибрациях отцовского голоса, которого не мог наслушаться. А тот и не молчал — как с ним, — лился спокойно, плавно, без нот скепсиса, враждебности или искусственности. Родители говорили не как незнакомцы, но как знакомящиеся люди, которые либо уже испытали симпатию друг к другу, либо их связывало что-то. Кто-то.       — Подслушивать нехорошо, — легла ему тут на плечи тёплая накидка, а вместе с ней Аканэ задержалась на миг, его приобняв.       Он повернулся к ней всем корпусом и, увидев, что сама она — лишь в кимоно, закинул край стёганого хаори и ей на плечи. Это дало ему возможность стать совсем близко, соприкасаясь руками, чувствуя не только тепло её кожи сквозь одежду, но даже стук крови по венам. Аканэ оказалась взволнована не меньше него, хотя внешне оставалась спокойной и сдержанной. Каэширо припомнил отца в Дангае и устыдился, что накатился на того — он ведь тоже понятия не имел, что переживал тот человек накануне встречи с женщиной, которую, как ему сказали, он безгранично любил и от которой имел уже взрослого сына. Если прибавить к этому весть, что шестилетняя руконгайская душа, обычный гончар, был прежде не шинигами даже, а целым капитаном Готей-13 и жил в поместье одного из Великих Домов, то его самоконтроль вызывал уважение и желание соответствовать, расти, брать пример и становится ещё лучше, спокойнее, мудрее. Каэширо, пожалуй, впервые в жизни понял братьев, которые вместе с грузом родительской славы имели также стабильно очерченный курс. Им было на кого равняться и кем гордиться. Как и ему теперь.       — …он кажется серьёзным парнем и, как я понял, целеустремлённым.       — В этом он пошёл в отца, а он… Ты был одним из лучших капитанов.       — Мне жаль, что я больше не шинигами и вряд ли чему-то его научу.       — Я тоже не шинигами, но для заботы о любимых занпакто не нужен.       Каэширо усмехнулся, услышав уже краем уха точившиеся в домике разговоры, поскольку сосредоточил всё своё внимание на Аканэ. Она тоже не обладала пятью техниками шикая или банкая, зато он хотел бы видеть в их детях её тёплые глаза. Каэширо смотрел так же в ответ, плавился в её магматическом взгляде, думал о любви родителей и ощущал невероятную лёгкость в душе. Аканэ вновь слегка коснулась его губ поцелуем, и на этот раз он ответил ей без спешки, страхов или стыда. После всего, что он сделал для спасения любви родителей, Каэширо мог с чистой совестью отдаться своей. В воздухе чувствовались заморозки как дыхание Хьёрюги, но двум влюблённым, скрытым покровом сумерек, было так же тепло, как и тем двоим, что разливали по чашкам горячий матча.