Глава 1. На этом все заканчивается

3 мая 1998 — 09:22 утра Он нашел Джинни в Большом зале с ее семьей. Она сидела на полу рядом с Фредом, крепко обхватив руками колени, и смотрела прямо перед собой. Было что-то безумное в том, как она раскачивалась взад-вперед, не говоря ни слова, ни на что не глядя и, казалось, не замечая окружающего мира. Другие люди вокруг нее были в разных состояниях шока и горя — сестры и братья обнимали друг друга, матери плакали, отцы безучастно смотрели на тела, сложенные ужасающе длинным рядом. На самом деле, два ряда — темные мантии и маски с одной стороны, самые храбрые люди, которых он когда-либо встречал, с другой. Почти сразу после смерти Волан-де-морта, когда хаос и неразбериха только начали утихать, Гермиона исчезла. Рон сказал своим ужасным, пустым голосом, что она вызвалась помочь собрать всех погибших, составить список и связаться с семьями. Больничное крыло было разрушено во время битвы. Гермиона помогла устроить временный лазарет в одном из классов. И с тех пор она приходила и уходила из Большого зала, приносила только что найденное тело, называла имя и исчезала обратно в импровизированный лазарет, чтобы помочь мадам Помфри. Он полагал, что быть полезной — это ее способ отвлечься, но лично его бы стошнило, если бы ему пришлось залечивать раны, таскать трупы и разбираться с истеричными родственниками. Самого Рона он почти не видел, только молча стоял рядом с Джорджем и остальными членами его семьи. Они держались вместе в углу Большого зала, как можно дальше от трупов. Миссис Уизли не переставала плакать, остальные выглядели потрясенными. Потрясенные, с потухшими глазами, опустошенные. Он знал, что они чувствовали. Но Джинни там не было. Он искал ее больше часа. Он знал, что в Большом зале ее не было, потому что первые восемь часов после битвы провел, меряя шагами каждый квадратный метр этого помещения, натужно улыбаясь и бормоча слова соболезнования. Затем он обошел остальную часть замка. Гриффиндорская башня, теперь превратившаяся в развалины, из которых сбежала даже Полная дама. Выручай комната, которая отказалась открываться для него (пережила ли она вообще адское пламя Крэбба?). Астрономическая башня, как ни странно, нетронутая. Туалеты, библиотека, комната трофеев. Кабинет, кладовая, совятня. Ее нигде не было. Он встретил много людей, все они узнавали его и кивали, но ни с кем из них ему на самом деле не хотелось разговаривать. Только с ней. А потом он нашел Невилла. Невилл, чье лицо было опухшим, покрытым синяками и ссадинами, и который нес это так легко, почти гордо, как будто его мир только что не рухнул вокруг него. Невилл понимающе улыбнулся и сказал: — Если ты ее ищешь, она в Большом зале. Гарри покачал головой и сказал, что только что был там. Тем не менее, он последовал совету. И, конечно же, она была там. Все остальное исчезло из поля зрения, когда он заметил ее: рыжие волосы спадали ей на лицо, руки крепко обхватывали колени. Она была в безопасности. Невредимая. Конечно, он знал это, но не видел ее с тех пор… с тех пор. Чем дольше продолжались его поиски, тем больше в нем росло чувство беспокойства. Ее не было в Большом зале все это время, подумал он, направляясь к ней. Когда он был здесь в последний раз, час назад, ее там не было. Куда она уходила? Почему вернулась? Он остановился за десять футов до нее, внезапно почувствовав неуверенность. Что он должен был сделать? Что сказать? — Наконец-то, — произнесла она таким тихим голосом, что он не был уверен, правильно ли расслышал. Он шагнул вперед и сел рядом с ней. — Наконец-то? — Я ждала. — Я искал. Она вздохнула, по-прежнему не глядя на него. — Я… я должна была кое-что сделать. Он кивнул, затем понял, что она этого не увидит. — Верно, — он не собирался спрашивать. Она все равно ответила. — В Запретный лес. С Хагридом. Мы нашли Клыка. Он вспомнил, как собака убежала в начале сражения. — Ой. — Он в безопасности. — Я рад, — сказал он искренне. — Джинни… При упоминании своего имени она внезапно подняла голову, прервав его. Ее взгляд пронзил его насквозь, словно кинжалы, и у него не хватило слов. Непослушная прядь волос упала ей на глаза. Она сердито убрала ее за ухо. — Послушай, Гарри… — Прости меня, — сказал он одновременно. — Фред… — Он знал, что делал, — яростно сказала Джинни. В ее глазах блестели слезы, но она не дала им пролиться. — Если бы не я… — Мы все были бы уже мертвы. — Это не… — Это правда, Гарри, — Джинни на мгновение замолчала. — Тебя называют спасителем Хогвартса, — сказала она. — О, здорово, — сказал он, не успев остановиться, и Джинни рассмеялась. Это был самый вялый смех, который он когда-либо слышал, но все же это был смех. — Я скучала по тебе, — сказала она, когда остановилась. — Мне жаль. — Я не верила, что ты умер, — задумчиво продолжила она. — Но это было тяжело… — Я каждый вечер смотрел на карту, — выпалил он. Она вопросительно посмотрела на него. — Карта мародеров… Люпин дал ее мне. Это карта Хогвартса, и на ней изображены все, кто находится внутри замка. Я нашел на ней твое имя… И я уставился на него. В течение нескольких часов. Это… успокаивало сознание того, что ты в безопасности. Живая. Она фыркнула. — Тут не безопасно. — Но ты была в безопасности, — настаивал он. — Снейп… — И Кэрроу. Он запнулся. — Теперь все кончено, — это все, что он смог сказать. — Да, — сказала Джинни. — Все кончено, — она огляделась. — Забавно, не правда ли? Такое чувство, что вся наша жизнь вращалась вокруг этого места. — Волан-де-морт чувствовал то же самое. Она замерла, но голос ее звучал спокойно, когда она заговорила. — А теперь… Все заканчивается там же, где и началось. Где я встретила тебя — по-настоящему встретила, — она мягко улыбнулась. — Помнишь мой первый год обучения? — Как я могу забыть? — Тебе нужно многое рассказать, — сказала она. — Про все. Про то, что произошло тогда и что произошло в этом году. — Я знаю. Тишина. — Знаешь, — сказала Джинни через мгновение. — Я думала, ты умер. Когда Волан-де-морт так сказал. — Мне жаль. — Я не знаю, что бы я делала, если бы ты умер, — тихо сказала она, снова опуская взгляд на свои руки. И это был тот самый момент. Именно в этот момент он должен был взять ее за руки, открыть ей свое сердце и поклясться, что никогда больше не оставит ее и не будет лгать ей. Но это тоже было бы ложью, не так ли? Вместо этого он сказал: — Ты бы выжила. Я знаю, ты бы выжила. Повисло неловкое, тяжелое молчание, и он подумал, что момент упущен. Он все равно попытался. — Я люблю тебя. Он увидел, как она напряглась, а затем ее карие глаза встретились с его, и тепло, которое они излучали, удивило его. — Я знаю, — сказала она. — Я тоже люблю тебя. Ободренный ее словами, он немного подвинулся, чтобы быть ближе к ней, и обнял ее. — Я люблю тебя, — повторил он, впервые осознав, насколько правдивой была эта фраза. Она положила голову ему на плечо, но тут же отдернула ее, сморщив нос. — От тебя… плохо пахнет. — Должно быть, из-за крови и грязи. — Должно быть, — согласилась она, снова прижимаясь к нему. — И у тебя в волосах листья, — она закрыла глаза и прижалась к нему еще теснее. — Гарри… — Да? — После этого… Он все понял, но, возможно, это было только потому, что ему самому было интересно то же самое. — Да. В этом слове не было никакого реального смысла, но он знал, что она поняла. Она собиралась что-то сказать, как вдруг: — Гарри! Гарри, я повсюду искала тебя! — почти задыхаясь, воскликнула Гермиона. — Похоже, ты из кожи вон лезешь, чтобы избежать встречи со мной. Гарри, Кингсли хочет поговорить с тобой. И профессор Макгонагалл. И портрет Дамблдора тоже спрашивал. А репортеры из… — Репортеры? — повторил он. — Репортеры? Гермиона нетерпеливо отмахнулась от него. — Ну, очевидно, я сказала им, что с этим придется подождать, пока ты не повидаешься с Кингсли… — Ты права, потому что Кингсли сейчас мой главный приоритет, — отрезал он, и она отшатнулась. — О, — сказала она неожиданно тихим голосом. Затем она, казалось, взяла себя в руки. — Кингсли взял на себя ответственность за события после битвы. И ему нужно услышать, что произошло, из твоих уст. — Я занят, — сказал он, глядя на Джинни сверху вниз, но та оттолкнула его и встала. — Гермиона права, — тихо сказала она. — Есть вещи поважнее. То, как она произнесла эти слова, задело. — Для меня нет ничего важнее тебя, — он не смог солгать. Она посмотрела на него и прочла это в его глазах. — Все в порядке, — солгала она. — Я понимаю. — Гарри, — нетерпеливо сказала Гермиона. — Пожалуйста. Это важно. Я не люблю их отвлекать. У меня есть дела. — Ладно, — отрезал он, затем оглянулся на Джинни. — Позже, ладно? — Как всегда. И хуже всего было то, что в ее тоне не было горечи, когда она произносила эти слова. — Мне жаль, — сказала Гермиона, как только они вышли из Большого зала. — Я не очень хорошо с этим справилась. — Нет, это не так, — согласился он. — У меня много забот, — сказала она. — Мы все беспокоимся. И не надо так относиться к Кингсли, он делает все, что в его силах. Он руководит всем происходящим и не дает себе ни минуты передышки с момента битвы, — она схватила его за запястье и решительно развернула к лестнице. — Здесь быстрее. — Но… — запротестовал он, но она оборвала его. — Коридор, ведущий к… временному лазарету, обрушился несколько минут назад, — сказала она ему. — Мы ожидали этого. Он был сильно поврежден. Никто не пострадал. Нам удалось поднять падающие обломки, так что они падали достаточно медленно. Но теперь нам придется идти в обход. Ее тон был таким спокойным, что Гарри вздрогнул. Он посмотрел на нее более внимательно. Она казалась усталой, волосы у нее были взъерошены, выражение лица напряженное, лицо покрыто пылью и сажей. Но движения у нее были быстрые, а в глазах горел огонь, которого он никогда в ней не видел. Он оторвал от нее взгляд и вместо этого огляделся по сторонам. Яркие портреты, которые когда-то оживляли эти самые стены, теперь казались такими же тусклыми, как слой серой пыли, покрывавший все вокруг. Многие из них были такими же пустынными, как и залы, которые они украшали, изображая пустые праздничные столы, пустые десерты, пустые бальные залы, пустые стулья и пустые леса. Русалка повернулась к ним спиной и заплакала, закрыв лицо руками. Мрачного вида аристократ низко поклонился, когда Гарри проходил мимо, а группа маленьких детей замолчала и убежала от своей картины, как только увидела его. — Они были очень напуганы, — сказала Гермиона. — Постарайся их понять. — Я их не виню. Она указала на одну из пустых картин. Вероятно, это был портрет до того, как его покинул человек. Когда Гарри присмотрелся к нему повнимательнее, он увидел тонкую рваную рану, рассекавшую холст надвое, прямо посередине. Дрожь ужаса пробежала по его спине, и он посмотрел на следующую пустую раму. После такого же разреза кусок холста провис. Третью картину можно было описать только словом «разорванная в клочья». Весь ужас того, к чему Волан-де-морт был так близок, наконец, обрушился на него. — Годрик Гриффиндор, — выдохнул он, а затем. — Они… мертвы? — Кингсли связался с двумя или тремя экспертами, — вежливо сказала она. — Мы собираемся посмотреть, можно ли восстановить полотно. Большинство из них, конечно, сбежали до того, как это произошло. Они будут прятаться в семейных домах или в книгах по истории. Им потребуется некоторое время, чтобы вернуться, но мы думаем, что в конце концов они смогут, — она прикусила губу. — Полная дама уже отказалась. Он вспомнил, как Сириус угрожал ее портрету, и почувствовал прилив стыда за своего крестного. — Может ли она… передумать? — Я не знаю, — призналась Гермиона, опустив взгляд на некогда красную ковровую дорожку, по которой они шли, поднимая клубы пыли при каждом шаге. — Я надеюсь, что так. Кингсли, кажется… сомневается. — Кингсли, — это имя странно вертелось у него на языке. — Почему он в лазарете? — Потому что нам нужно как можно больше людей, — ответила она. — И он очень хорошо справляется с наиболее истеричными жертвами. — Много раненых? Она бросила на него испуганный взгляд, которого он никогда не ожидал от нее услышать. — Ты увидишь не так уж много, — осторожно сказала она. — Большинство уже переведены в больницу Святого Мунго для оказания неотложной помощи. Мы все еще доставляем нескольких человек, но с каждой минутой их становится все меньше и меньше. Сейчас в лазарете всего одиннадцать человек. На данный момент мы насчитали пятьдесят одну жертву — с нашей стороны, я имею в виду Хогвартса, ну, ты понял. Мы отправили семнадцать человек в больницу Святого Мунго. Пятеро были в критическом состоянии. Большинство из них сейчас в стабильном, — она выпалила информацию с невозмутимой непринужденностью человека, который проходил через это десятки раз, и у Гарри внутри все сжалось при мысли о том, что он столкнется со столькими встревоженными родственниками и взволнованными лицами. — Гермиона… — «Ты намного сильнее любого из нас» хотелось ему сказать. — Как ты? При других обстоятельствах этот вопрос прозвучал бы странно. — Я в порядке, — сказала она, снова бросив на него этот странный взгляд искоса. — А ты? — Хорошо, — повторил он и снова уставился прямо перед собой, чтобы не встречаться с ней взглядом. Лазарет оказался совсем не таким, как он ожидал. Он выглядел пустым, как после военного налета. Полы и стены были безупречны по сравнению с ужасами Большого зала, но почему-то это только придавало помещению стерильный вид. В воздухе витал слабый больничный запах, который Гарри не мог точно определить — тот агрессивный запах чистоты, которым пропитано все в маггловских больницах — смешанный с менее неприятными запахами крови и пота. Вдоль стен стояла дюжина кроватей, добытых Мерлин знает где, и мадам Помфри, присев на краешек одной из них, озабоченно положила руку на лоб пациента. Когда они вошли, она подняла глаза, и выражение облегчения разгладило несколько морщинок на ее лице. — Гермиона, — сказала она с неподдельной теплотой в голосе. — Я думаю, у Парвати поднимается температура. Гермиона посмотрела на их однокурсницу, которая тяжело дышала, ее глаза были полузакрыты, а темные волосы разметались по белоснежной крахмальной подушке. Рука Парвати внезапно скользнула по простыне и железной хваткой обхватила запястье Гарри. Он подпрыгнул и почти попятился, но глаза Парвати открылись, и она смотрела на Гермиону, а не на него. — Есть какие-нибудь новости… о Падме? — спросила она, и ее голос был намного слабее, чем Гарри когда-либо слышал. Гермиона выдала себя, взглянув на мадам Помфри. По лицу медсестры пробежала тень. Ее глаза рассказали все, и Гарри вздрогнул. Падма не выжила. Пятьдесят две. — Никаких новостей, — с легкостью солгала Гермиона. — В больнице Святого Мунго очень много людей, у нас давно не было новостей. Не волнуйся. — Возможно, нам следует отправить туда и вас, — тепло сказала мадам Помфри. — Кажется, вам не становится лучше. Чем скорее вас переведут, тем лучше. — Но… — начала Гермиона, и мадам Помфри оборвала ее взглядом. Гермиона повернула голову в сторону и выдохнула, чтобы сообщить Гарри. — Они больше не принимают посетителей … у них и так больше проблем, чем они могут решить, они сказали, что мы должны отправлять только в случае крайней необходимости. — Я в порядке, — слабым голосом произнесла Парвати. — У меня все еще болит бок, вот и все. Это раздражает, но меня это не убьет, — впервые с тех пор, как она открыла глаза, ее взгляд метнулся к Гарри. — Гарри… Ты сделал это, — она улыбалась. — Ты победил. В ее лихорадочно горящих глазах была такая неприкрытая привязанность, такая неистовая гордость, что Гарри потянулся, взял ее свободную руку в свою и, сжав ее, сказал: — Мы победили. Другая ее рука соскользнула с его запястья на ладонь. Она была слишком теплой, как от лихорадки. Затем он убрал руку и вместо этого потянулся вниз, чтобы накрыть плотную повязку на ее боку. Она снова закрыла глаза. — Сивый, — мягким голосом произнесла мадам Помфри, кивая на Парвати. — Он не был обращен, но, похоже, я не могу затянуть раны обычными методами. Когда мне приходилось иметь дело с… когда Римус был студентом, у меня всегда были нужные продукты в больничном крыле, но… — она прикусила губу. Гарри посмотрел на тонкую руку, все еще лежащую в его руке, и вспомнил. Сивый. — А Лаванда? — С ней все в порядке, — сказала Гермиона. — Сивый ее не тронул. Она была только оглушена, и она была рядом с Парвати с тех пор, как закончилась битва. — На самом деле она заснула несколько минут назад, — сказала мадам Помфри. — Я убедила ее позволить мне дать ей снотворное. Она была измучена. Гарри посмотрел на спящую Лаванду, затем снова на блестящие черные волосы Парвати. Они обе были так непохожи на его воспоминания о них в Хогвартсе, что он испытывал к ним определенную нежность, странное чувство защиты. Затем, Кингсли встал с кровати тихо рыдающей женщины и направился к ним через комнату. — Мистер Поттер, — сказал он, а затем расплылся в искренней улыбке. — Гарри. Глубокая теплота его голоса окатила Гарри волной фамильярности и заботы, обещая ту же искренность, что и всегда. Он почувствовал, как его раздражение на этого человека рассеивается при звуке его голоса. — Кингсли, — признал он. — Газета? — Это может подождать, — сказал Кингсли, слегка нахмурившись, и между его бровями образовалась складка. — Мне сказали, что у тебя другие приоритеты. — Спасибо. — Я должен быть в курсе того, что произошло, Гарри Поттер, — четко произнес Кингсли. — Волан-де-морт ушел навсегда? — Да. — Ты можешь сказать это с абсолютной уверенностью? — Я уверен, Гермиона могла бы рассказать вам об этом, — сказал Гарри, стараясь скрыть раздражение в голосе. — Как ты это сделал? Гарри переглянулся с Гермионой. — Дамблдор доверил мне информацию о… о слабости Волан-де-морта, — медленно произнес он. — И я не думаю, что смогу поделиться ею с вами. Кингсли казался встревоженным. — Я могу заверить тебя, что Дамблдор полностью доверял моим способностям хранить секреты. — Это не имеет к этому никакого отношения, — сказал Гарри. — Я бы никому не сказал. Это не то, что следует повторять. На самом деле, я надеюсь, что никто никогда больше об этом не услышит. — Это никого не успокоит, — пробормотал Кингсли, обращаясь скорее к себе, чем к Гарри. — Волшебный мир захочет знать наверняка, что война выиграна навсегда. — Тогда им просто придется поверить мне на слово, на этот раз, — с горечью сказал Гарри. — Люди будут верить в то, во что они хотят верить, и они, безусловно, хотят верить в то, что Волан-де-морта больше нет. — Действительно, — согласился Кингсли. — Людям, как правило, трудно поверить в правду. — Вы верите мне, не так ли? Ему удалось дестабилизировать Кингсли. — Дамблдор доверял тебе, а я доверяю суждениям Дамблдора, — наконец сказал Кингсли. — Вы доверяете, не так ли, — сказал Гарри, думая о Снейпе. — И вы здесь главный, не так ли? — Я намерен, — прямо сказал Кингсли. — Тогда на этот раз Министерство подтвердит мои слова. — Пока Гарри Поттер поддерживает Министерство, — сказал Кингсли, выдерживая его взгляд. Предложение было недвусмысленным, и Гарри почти почувствовал отвращение, когда кивнул и сказал: — Конечно. Кингсли, должно быть, заметил это, потому ответил: — Мне нравятся навязанные союзы не больше, чем тебе, Гарри. Но нравится тебе это или нет, ты больше не можешь их избегать. Ты не можешь позволить себе не иметь собственного мнения, не иметь союзников. Теперь ты политическая фигура, даже в большей степени, чем раньше. Ты сможешь оказывать значительное влияние на большинство волшебников. Я был бы дураком, если бы не воспользовался этим в своих интересах. Мне не нравится, что приходится делать это таким образом, но я бы предпочел, чтобы ты был неохотным союзником, а не врагом. Если бы я не вмешался так быстро, кто-нибудь другой схватил бы тебя. — Я не объект, — холодно ответил Гарри. — Я могу сам о себе позаботиться. Кингсли выдержал его взгляд, не дрогнув, и вместо этого одарил его усталой, но искренней улыбкой. — Мы союзники, Гарри, но при других обстоятельствах мы могли бы стать друзьями. — Да, — сказал Гарри, глядя на руку Парвати в своей. — Если это все… — Если бы только это, — сказал Кингсли измученным голосом. — Но остальное может подождать. Ты планируешь куда-нибудь пойти? — Нет, — сказал Гарри, как раз в тот момент, когда Гермиона сказала: — Коттедж-ракушка. Тебе нужно поспать, — поспешно добавила она, заметив взгляд Гарри. — Я думала, мы оставим Уизли в «Норе», чтобы… — ее голос дрогнул, и на мгновение стало заметно, что она с трудом сдерживает слезы. — Отдохнуть, — сказала она наконец. — Билл и Флер будут с ними. Они уже согласились. — Я хочу остаться здесь, — запротестовал Гарри. Гермиона печально покачала головой. — К вечеру здесь никого не останется. Они все отправятся домой, Гарри, чтобы поразмыслить и… отдохнуть, — повторила она. — Раненые будут доставлены в близлежащие больницы. Мы постараемся доставить Парвати в больницу Святого Мунго, если сможем. Тебе нужно отдохнуть, Гарри. Мне тоже. Он знал, что она никогда бы не призналась в последнем, если бы знала, что это неправда, и кивнул. — Ты останешься там? — спросил Кингсли. — Ненадолго, — сказал Гарри. — Я хочу участвовать в планах по восстановлению Хогвартса. — Участвовать? — повторил Кингсли. — Гарри, в ближайшие недели ты будешь участвовать во многих делах… — Непосредственно участвовать, — уточнил он. — Я хочу присутствовать на каждом совещании, которое может состояться по этому поводу, чтобы со мной связались, когда оно начнется, и чтобы я принял в нем участие. Кингсли задумчиво кивнул. — На данный момент ничего не организовано. Я даже не знаю, можно ли восстановить замок. Похоже, там большой ущерб, и я не знаю, где мы могли бы собрать достаточно большую команду… — Но в этом-то все и дело, — вмешалась Гермиона, неосторожно перебив Кингсли. — Вот почему вы назначаете Гарри главным. Он мог бы это сделать. Подумайте, сколько людей, которые, как и он, вызвались бы восстановить Хогвартс. Их число может исчисляться сотнями, если мы обратимся ко всем, кто когда-либо посещал Хогвартс! Каждая волшебная семья так или иначе связана со школой. Те, кто не посещает, все равно захотят помочь спасителю. — Что? — спросил Гарри, не в силах скрыть отвращение в голосе. — Спаситель, Гарри, спаситель Хогвартса, спаситель волшебного мира! Это ты. «Пророк» придумал это три часа назад, и я думаю, оно останется в силе, — она повернулась к Кингсли. — Это вернет людям дух. Это было бы началом единства, посланием, которое гласило бы: вместе мы можем сделать все. Разве вы не понимаете? Хогвартс так много значит для нас. Все чувствуют то же самое. Это идеальный способ. Кингсли долго смотрел на Гермиону, его темные глаза были непроницаемы. От его следующих слов по спине Гарри пробежал холодок. — Вы когда-нибудь думали о карьере в министерстве? — спросил он Гермиону, и его слова были так похожи на слова Скримджера, произнесенные, возможно, годом ранее. — Я согласен. Мисс Грейнджер, вы отвечаете за восстановление Хогвартса. Я уверен, Гарри всегда будет с вами, если сочтет нужным. Отнеситесь к этому заданию серьезно, потому что, как вы ясно дали понять, оно имеет первостепенное значение. Не подведи меня, Гермиона. — Спасибо, — поблагодарила Гермиона, и в ее глазах появился тот странный, новый огонь, который стал решительным. Внезапно Гарри понял, что этой ночью она не уснет. — Я оставлю вас наедине с вашими приготовлениями к сегодняшнему вечеру, — сказал Кингсли. — До скорого. — До свидания, — сказал Гарри, и Кингсли как-то странно склонил голову, прежде чем покинуть комнату. Его походка была быстрой и взволнованной, и в ней не было ни капли достоинства. Гарри смотрел ему вслед. — Из него получится отличный министр, не так ли? — Мм, — задумчиво произнесла Гермиона. Он знал, что она уже думает о восстановлении. — Если ты хочешь, мы можем начать прямо сегодня, — сказал он. — Мы можем прогуляться по замку и записать все, что нужно сделать. Кингсли, похоже, не совсем ясно представлял себе размер нанесенного ущерба. Гермиона чуть не вскочила на ноги, но тут же замерла. — Нет. Тебе не следует слишком напрягаться. Передвижение помогает мне, — призналась она. — Я чувствую себя полезной. Но тебе нужно отдохнуть. — Я хочу, — непреклонно сказал он. — Я должен найти Джинни. Джинни была в Большом зале со своей семьей, и Гарри вернулся к Гермионе без нее. Фиксировать все, что было не так в Хогвартсе, было долгой, трудной и ужасающей задачей. На некоторых участках пола и стен все еще виднелись пятна крови, и ни у Гарри, ни у Гермионы не хватало смелости стереть это с лица земли. На другие места было просто больно смотреть — здесь упал Фред, здесь Сивый напал на Лаванду. И что еще хуже, некоторые повреждения были настолько серьезными, что, казалось, приводили в смятение даже Гермиону. Эта стена была полностью разрушена, эту картину, вероятно, придется убрать, этот коридор обвалился. Это дерево, когда они добрались до Запретного леса. Это окно, эта лодка, этот сарай. Их окружали беспорядок, обломки, разрушение и смерть. Ничто не было пощажено. Сердце Гарри подпрыгнуло, когда они добрались до поля для квиддича, после более чем семи часов прочесывания замка. Свежая зеленая трава, чистые трибуны и нетронутые обручи, казалось, контрастировали с остальной территорией. Он почти любовно провел рукой по деревянной трибуне, ощущая гладкое, нешлифованное дерево под своей рукой. — Они не добрались сюда, — тихо сказал он. — Убежище, — сказала Гермиона. — Во время битвы кто-то вытащил девятерых раненых с поля боя и доставил их сюда. Все они выжили. Шестеро из них находятся в больнице Святого Мунго, остальные трое отправились домой. Пожирателям смерти и в голову не пришло заглянуть сюда. — Кто? Гермиона пожала плечами. — Это просто история, которую я слышала. Я не знаю, кто именно. Скольким людям пришла бы в голову идея использовать поле для квиддича в качестве убежища? Гарри был одним из них. Джинни, возможно, еще кто-то, и Рон. Оливер Вуд, подумал он, вспомнив страсть своего первого капитана к этому виду спорта. Чжоу. — Сейчас это всего лишь история, — тихо сказала Гермиона. — В маггловском мире есть истории о героях мировых войн. — Да, — сказал Гарри, снова подумав о Снейпе. — Гермиона, Снейп был… — Да. Мне показалось, я что-то слышала об этом, — тихо сказала она, протягивая руку и опуская его плечо вниз, фактически заставляя его сесть на траву. Она села рядом с ним, и он впервые осознал, что сегодня прекрасный день, с голубым небом и ярким солнцем, которое согревало его лицо, когда он поднял его к небу. — Ты что-то сказал Волан-де-морту — что Снейп был за нас, что он любил твою мать. Он улыбнулся тому, как она изменила «за Дамблдора» на «за нас». Снейпа больше не было рядом, чтобы презирать и защищать его, но он позаботится о том, чтобы память о нем жила. Он прославит этого человека как мученика, верного двойного агента, человека Дамблдора до конца. Он будет похоронен с почестями. Любое пятно, которое могло бы омрачить прошлое этого человека, будет стерто самим Гарри, пока его портрет не превратился бы в портрет героя. Это самое малое, что он мог для него сделать. — Его похоронят в Годриковой впадине, рядом с моими родителями, — решительно заявил он. — Рядом с моей матерью. — Расскажи мне о нем, — мягко попросила Гермиона. И он рассказал, и история была такой длинной и переплеталась со многими другими, что, естественно, привела к объяснению того, что произошло в Запретном лесу и после него, так что он все еще говорил, когда солнечные лучи стали оранжевыми и стало прохладнее, и когда солнце начало садиться сам по себе спускающийся к горизонту. Гермиона терпеливо слушала, задав несколько вопросов, когда не смогла удержаться. — Они были друзьями детства? — Он был пожирателем смерти? — Ты позволил ему убить себя? Гарри, это невозможно… — Нарцисса Малфой спасла тебе жизнь? — Я действительно верила, что ты мертв… — Прости, — сказал он напоследок, глядя на горизонт, но все равно протягивая руку, чтобы накрыть ее ладонь своей. — Я была так напугана, — тихо сказала она. — Ты понимаешь, через что Джинни, должно быть, прошла за прошедший год? У тебя была карта мародера. Ей повезло, что у нее были Луна и Невилл, которые действительно верят в тебя, иначе она могла бы сдаться и подумать, что ты погиб. — Я знаю. — Ты должен ей все объяснить. — Я многим ей обязан, — сказал он, когда небо окрасилось в красный цвет. Такой же красный, как волосы Джинни. Такой же красный, как джемпер, который подарила ей мама и который так красиво сочетался с ее волосами. Розовый, как румянец, который постоянно заливал ее щеки в присутствии Гарри, когда она была моложе. — Я стольким обязан ей. Гермиона, казалось, была довольна этим и оставила эту тему. Они молча наблюдали за закатом солнца. Красный, розовый и фиолетовый цвета сменились темно-синим, затем черным, и тут Гермиона заметила первую звезду. Они рассмеялись в унисон, и половина их тревог, казалось, улетучилась. Небо было точно таким же, как и всегда. Звезды сияли так ярко, как никогда. Мир вокруг них продолжался. Внезапно ему вспомнились слова Дамблдора, сказанные давным-давно, в день сожжения Фокса. Фениксы вспыхивают пламенем, когда им приходит время умирать, и возрождаются из пепла. Вчера в волшебном мире был день сожжения.