Глава 2. Мы победили

Когда он был маленьким, он терпеть не мог навещать своих родителей. Невилл страстно ненавидел больницы с тех пор, как себя помнил, но больница Святого Мунго была самой ужасной. Это было воплощение всего ужасного, что может быть в больнице. Полы были чистыми, улыбки натянутыми, а люди были слишком заняты, чтобы обращать на вас внимание. Когда ему было шесть лет, он заблудился здесь, и ему пришлось расспрашивать трех человек, прежде чем кто-то — даже не сотрудник, а пожилая женщина, навещавшая больного племянника, — взяла его за руку и отвела обратно в палату Януса Тики. С тех пор Невилл боялся больницы Святого Мунго. Это было не совсем гриффиндорское чувство, и он скрывал его от своей бабушки. По мере взросления вынужденные визиты — в лучшем случае ежемесячные, иногда еженедельные, позже — только во время школьных каникул — становились все более и более терпимыми. Возможно, это было из-за того, что его родители начали возвращаться. Невилл знал, что они никогда не станут по-настоящему нормальными (хотя годами цеплялся за эту надежду), но они добились прогресса. Его мать больше не проводила большую часть времени, обхватив колени руками и плача. Его отец внезапно перестал зажимать уши руками, чтобы заглушить тихие крики, и смотреть в пустоту. Алиса научилась улыбаться. Она была очень хорошенькой, когда улыбалась. Однажды он услышал ее смех. Она начала есть сладости, которые бабушка заставляла его приносить, и они ей понравились. Она всегда возвращала ему обертки, и однажды ему показалось, что она сказала «Спасибо» (хотя его бабушка ничего подобного не слышала). Они оба улыбались, когда видели, как Невилл входит, и иногда ему удавалось обнять отца на прощание. Так что теперь больница Святого Мунго не была для него самым нелюбимым местом в мире. Было почти приятно снова оказаться в блестящих залах, с которыми связано так много воспоминаний и в которые Невилл не заходил больше года. Портье за стойкой регистрации помахала ему рукой, когда увидела, что он входит, а продавец в магазине для посетителей завел разговор, когда он купил там коробку шоколада. Его отец любил шоколад, и блестящая золотая оберточная бумага очаровала его мать. Он заметил развевающийся светлый хвостик и торопливую походку, которая показалась ему слишком знакомой. Аминта кивнула, узнав его, когда Невилл поравнялся с ней, и он улыбнулся в ответ. Медсестра замедлила шаг вместе с тележкой, которую она толкала перед собой, и остановилась, чтобы поговорить с ним. — Прошло много времени с тех пор, как я видела вас в последний раз, — сказала она. — Они скучали по вам. Аминта была единственной, кто по-настоящему понимал его связь с ними, единственной, кто никогда не жалел его. — Я не смог прийти в прошлом году, — сказал он, глядя на дверь за ее спиной. — Я тоже по ним скучал. — Они будут рады вас видеть, — тепло сказала она, затем посмотрела на часы. — Я бы хотела остаться, но… после битвы у нас было так много пациентов, и я чувствую, что постоянно куда-то опаздываю. Мы встретимся, хорошо? — Конечно. Она снова начала толкать тележку вперед, на этот раз немного быстрее. — Знаете, я им еще не сказала, — бросила медсестра через плечо. — Я подумала, что вы захотите рассказать им первым. — Спасибо, — отозвался он. — Вам, конечно, тоже придется рассказать мне об этом, — сказала она, прежде чем исчезнуть за углом коридора вместе с тележкой, которую она толкала перед собой. — Не думайте, что вам это удастся, Невилл! Он ухмыльнулся, но улыбка тут же погасла, когда он уставился на дверь. За этой дверью были родители, которых он не видел больше года. Но это были не те родители, которые думали и беспокоились о нем целый год. Они не были родителями, которые, увидев его, вскочили бы с плачем и заключили в объятия. В большинстве случаев это были родители, которые даже не знали, что у них есть сын. Он постучал в дверь, которая была заперта, как в тюрьме. Когда он вошел, его родители рисовали. В руках у них были кисти, рядом с ними — тюбики с краской, а перед ними — холст, но холст был чистый, и вместо этого они кистями перебрасывали краску друг на друга, на стены или на свои простыни. У его отца на носу блестели синие капли, а мать смеялась. Медсестра, которая присматривала за ними, казалось, не возражала. Она улыбалась, наблюдая за ними, нежной, снисходительной улыбкой. Элисия была проницательной женщиной, которой Невилл очень восхищался. — Садись, — сказала она ему, не отводя взгляда от Алисы, которая выдавливала желтую краску на кисть. — Только посмотри на них — разве они не прекрасны? Он был вынужден признать, что они прекрасны. Его мать придвинулась ближе к своему мужу, который стоял совершенно неподвижно, и слегка водила кистью по его лицу, рисуя желтые узоры на его щеках. Она обмакнула кисть в красную краску и начала снова, создавая яркие языки пламени, затем голубые, затем зеленые вокруг его глаз. — Когда они научились рисовать? — спросил он Элисию. — Они не учились, — сказала она, все еще наблюдая за медленными, осторожными движениями Алисы. — Я просто подумала, что это может быть интересной идеей. Кажется, им весело. Его мать обернулась и улыбнулась той смущенной, но непринужденной улыбкой, на которую у нее ушли годы. Теперь она одаривала почти каждого, кого встречала, как будто была постоянно счастлива. — Безумие — это один из защитных механизмов организма, — как-то сказал целитель Невиллу, который был намного моложе. Его родители погрузились в свои мысли сначала, чтобы избежать боли, а затем, чтобы никогда не сталкиваться с ужасными воспоминаниями. И именно поэтому никакие уговоры не могли вернуть их обратно. Невиллу это объяснение понравилось больше других. Однажды он услышал, как кто-то сказал, что «там, внутри» больше никого нет и что это позор, такой позор — потерять их. Потерял их, как будто они умерли. Большинство людей — друзья семьи и тому подобное — говорили о них так, словно они умерли. Бедный мальчик, бедный сирота, говорили они, имея в виду его, и когда он однажды сказал, что он не сирота, они печально покачали головами и снова сказали, что это позор. Невилл никогда не думал, что иногда отсутствующий взгляд его матери означал, что «там, внутри» никого нет. И он всегда цеплялся за неистовую, несбыточную надежду, что достаточно хороших новостей, достаточно приятных воспоминаний смогут стереть страх перед плохим и вернуть их. Он рассказывал им обо всем хорошем, что происходило с ним, вдаваясь в мельчайшие подробности. Он описывал все прекрасное, что приходило ему в голову, от крыльев бабочки до радуги и волос Джинни. Его мать любила истории, поэтому он тоже читал красивые отрывки из книг, а иногда он приносил детские книжки с картинками, чтобы она могла переворачивать страницы и рассматривать иллюстрации. Ей очень понравились «Сказки Барда Бидля». Ему следовало догадаться, что ей понравится рисовать. Казалось, они уже закончили. Они оба сели на кровать и посмотрели на него и Элисию, все еще улыбаясь. Его отец был очень колоритным человеком, на фоне которого любой другой выглядел бы глупо. Но улыбка, обнажившая его зубы и морщинки в уголках глаз, была единственным, что действительно имело значение. Невиллу вдруг захотелось рассказать им, рассказать все. — Я могу оставить тебя наедине, — сказала Элисия, вставая. — Только не дай им съесть краску и постучись, когда закончишь. Он одарил ее благодарной улыбкой. — До свидания, — сказала Алиса через несколько секунд после того, как Элисия закрыла дверь, и он потрясенно посмотрел на нее. Его родители редко разговаривали, хотя он знал, что они могут. — Привет, мама, — сказал он через мгновение. — Привет, папа. Родители слушали его, не сводя с него сосредоточенных глаз. — Мне жаль, что я давно не был здесь, — продолжил он. — Этот год был очень насыщенным. Но сегодня у меня для вас есть новости — хорошие новости. Хотите услышать? — Да, — ответила его мать, заставив его вздрогнуть и снова уставиться на нее. Как много он пропустил за тот год, что отсутствовал? Насколько красноречивой стала его мать, насколько спокойными они оба стали, насколько сильно они изменились? Всего год назад смеющаяся женщина с кистью в руке никогда бы не была такой сдержанной и в то же время беззаботной. Он пожал плечами, попытался собраться с мыслями и продолжил бодрым голосом. Он опустил нежелательные подробности и рассказал о храбрости и друзьях. О Джинни и Луне. О Гермионе и Роне. О Гарри, который наконец-то сделал это. Который убил его. — Он мертв, — сказал он. — Мертв и исчез, и я обещаю вам, что он никогда не вернется. Никто никогда больше не причинит нам вреда. Он передал шоколад отцу и наблюдал, как Алиса жадно разворачивает золотистую обертку. Его родители были отличными аврорами. Он был уверен, что в глубине души они понимали это. И заботились о нем. — Мы сделали это, — сказал он. — Мы победили, мама! Папа, я… мы выполнили то, что ты хотел. Мы наконец-то сделали это. Он ушел навсегда. Мы победили. Его мать улыбнулась, глядя на бумагу в своих руках, затем на улыбку на его лице. Она протянула ему туго скатанный бумажный шарик, сказала «Спасибо» и заключила его в объятия. Его родители были отличными аврорами, и он мог бы гордиться ими.