Глава 30. Я вижу тебя в своих ночных кошмарах

20 декабря 1998 года В воздухе витал сладкий аромат Рождества, доносившийся из кухни. Ее мама готовила свое лучшее рождественское печенье, и запах шоколадной крошки, орехов, карамели и, вероятно, еще чего-нибудь сладкого заполонил весь дом, смешиваясь с более резкими ароматами сосны и перечной мяты. Джинни не собиралась жаловаться: хотя после битвы она не могла проглотить ни кусочка, и в конце концов почти все выблевывала, за последние недели ее желудок немного успокоился, и она обнаружила, что наслаждается этим запахом. Всего за день до этого ее мама пекла имбирные пряники. Рон жаловался на резкий запах специй, но ей они понравились. Она стащила с кухни кусочек, съела его в два счета и сумела удержать в себе. Было что сказать о стряпне ее матери, особенно о рождественских приготовлениях. — Джинни, — сказала Гермиона, сидевшая за столом, где она делала домашнее задание. — Разве твоя мама только что не звала тебя спуститься вниз? — Я думаю, она хочет, чтобы я помогла на кухне, — сказала Джинни, глядя в потолок. Она лениво лежала на кровати, ничего не делая. — Но, наверное, это не очень хорошая идея. Я бы всех отравила. — В таком случае, тебе следует сделать свою домашнюю работу, — спросила Гермиона, макая перо в чернильницу. — Флитвик дал тебе эссе, не так ли? — До школы еще целая вечность, Гермиона. Мне не хочется заниматься. — Джинни! — снова раздался голос ее матери, на этот раз более настойчивый. Джинни села и вздохнула. — Полагаю, у меня нет выбора. — Не отрави печенье, — предупредила Гермиона, выходя из спальни. Но когда Джинни добралась до кухни, ее мать уже доставала из духовки последнюю порцию печенья. В миске, стоявшей рядом с ней, больше не было теста. Гарри в другом конце кухни мыл руки в раковине. По тесту, размазанному по его красному джемперу в стиле Уизли, Джинни поняла, что он помогал ее матери. Она застыла в дверях и попыталась отойти, но Гарри заметил ее. Его зеленые глаза приковали ее к себе, и она замерла, словно околдованная. — Привет, Гарри, — сказала она, с трудом выдавливая из себя слова. — Привет, Джинни, — сказал Гарри почти непринужденно. Гарри по-прежнему жил на площади Гриммо, но ее семья теперь вернулась в Нору, к себе домой. Ее мать пригласила всех на Рождество — конечно, она пригласила — и Гарри пришел. Он приехал накануне вечером, хотя это было больше похоже на ночь. Она слышала, как он пришел где-то после десяти, сославшись на то, что задержался из-за работы. Она слышала, как ее мать сказала ему, что она в своей комнате, вероятно, спит — Джинни всем говорила, что у нее болит голова. Она проснулась рано, что было для нее редкостью, около шести часов, просто чтобы никого не видеть за завтраком, и использовала тот же предлог, чтобы весь день оставаться наверху, в своей спальне. Теперь, когда она была поймана его взглядом, как испуганный олень в свете автомобильных фар — это было одно из выражений лица Гермионы — она почувствовала, что Гарри понял ее ложь. — Милая, — сказала ее мать, и Джинни отвела взгляд от Гарри, чтобы посмотреть на нее. Она деревянной ложкой выковыривала остатки теста для печенья из миски. — Я позвала тебя, чтобы ты поела. Ты вчера почти ничего не ела и со вчерашнего вечера не выходила из своей комнаты из-за головной боли. Ты, должно быть, умираешь с голоду. Печенье готово, можешь попробовать, если хочешь. Джинни посмотрела на блюдо с печеньем на столе, затем снова посмотрела на Гарри. Теперь он стоял прямо перед ней. — Я не… умираю с голоду, правда. — Ну, тебе нужно что-нибудь съесть, — сказала ее мать. — О! Ложка в ее руках внезапно заскрипела, и она выронила ее. — Это, должно быть, Джордж, — сказала она, выглядя одновременно довольной и раздраженной. — Он очаровывает всех в доме с тех пор, как приехал. Я думаю, ему скучно. Послушай, Джинни, я бы чувствовал себя лучше, если бы ты поела чего-нибудь вкусненького. Гермиона в последнее время так похудела. Вам обеим следует воспользоваться каникулами и побольше есть. — Давай, Джинни, — сказал Гарри, поднимая блюдо одной рукой и протягивая ей. — Я обещаю, что не отравил их. Джинни подумала о Гермионе и улыбнулась. — Тогда ладно, — сказала она, усаживаясь за маленький кухонный стол. — Только чуть-чуть. — Ну, все равно ты не сможешь съесть все блюдо целиком, — сказала ее мать. — Было бы неплохо оставить немного для остальных! Гарри, проследи, чтобы она съела больше, чем одну порцию, ладно? Это очень мило, спасибо тебе. Ее вероломная мать вышла из кухни, вероятно, чтобы сказать что-то Джорджу о ложке, и оставила Джинни наедине с Гарри. Гарри сел напротив нее, поставив блюдо перед собой. Он протянул ей печенье и взял одно сам. Некоторое время они жевали в тишине. — Шоколадная крошка, — сказал он через мгновение. — А у тебя? — Макадамия, — ответила она. Рождественское печенье, приготовленное ее матерью, также заслужило название «печенье-сюрприз», потому что, несмотря на то, что в его состав входили разные ингредиенты, их невозможно было отличить друг от друга, пока не попробуешь. По этой причине Рон, который терпеть не мог печенье с изюмом, и Перси, который терпеть не мог овсяное печенье, никогда его не ели. «Больше мне», думала Джинни, когда была ребенком. — Итак, … Ты хорошо спала? — после неловкой паузы спросил Гарри, стряхивая крошки с пальцев. — Хорошо, — солгала она. — А как твоя голова? — Отлично. Она не собиралась облегчать ему задачу. Она не хотела разговаривать. Почему он просто не оставит ее в покое? Неужели он не понимал, что такой вариант причиняет гораздо больше боли? — И как тебе Хогвартс? — Отлично. Гарри вздохнул. — Джинни… — казалось, он ждал ответа, но она ничего не сказала. — Джинни, что случилось? — Ничего. — А мы не можем просто поговорить, как раньше? — спросил он. — Я знаю, что ты больше не заинтересована в… отношениях, но разве мы не можем хотя бы быть друзьями? Она посмотрела ему в глаза. Не заинтересована? Она больше не была заинтересована? Неужели он действительно думал, что так оно и было — он действительно думал, что она вот так просто перестала заботиться о нем? Он действительно думал, что они когда-нибудь смогут быть просто друзьями? — Я скучаю по тебе, — тихо сказал он. Затем: — Скажи что-нибудь, Джинни, пожалуйста. — Я тоже скучаю по тебе, — сказала она так тихо, что подумала, что он может не расслышать. Последовала пауза, и она поняла, что так и есть. Затем Гарри сказал: — Джинни… Как давно тебе снятся кошмары? Она напряглась, и по ее лицу, должно быть, было видно, что она чувствует, потому что Гарри быстро объяснил: — Заглушающие заклинания, запертая комната… Знаешь, я вчера пытался открыть твою дверь. Она знала. Она видела, как опускается ручка, как дрожит дверь. Она чувствовала, что он не решается открыть ее с помощью магии, прежде чем, наконец, уйти. — Я хотел поговорить с тобой. Она ничего не сказала. — У меня то же самое, — добавил он, не отрывая взгляда от ее лица, ожидая реакции. — Каждую ночь после битвы. — У меня тоже, — услышала Джинни свой голос. — Раньше никогда этого не было. Я имею в виду, что, когда я была маленькой, у меня было шестеро братьев и все такое. Фред… — ее голос дрогнул, — и Джордж. А в Хогвартсе, ну, ты знаешь. Но с тех пор я так и не смогла… — Спать, — закончил за нее Гарри. — Это… из-за Фреда? Его слова были поспешными, и он выглядел настороженным, как будто боялся, что она разрыдается. Но так поступила бы ее мать. Джинни редко плакала. — Нет, — сказала она вместо этого. — Я имею в виду, отчасти да, но не только. Просто… — она закрыла глаза. — Они, — прошептала она. — Они не дают мне спать по ночам. Она не была уверена, что Гарри услышал ее, потому что молчание затянулось на целую минуту. Затем: — Ты имеешь в виду крики? — Нет, — сказала она, удивленно открывая глаза, потому что это было совсем не то. — Вспышки света. Зеленые… И лица. Каждый раз, когда я закрываю глаза… — она вздрогнула и замолчала, потому что не могла продолжать. Последовала еще одна пауза, на этот раз еще более долгая. Она снова уставилась на блюдо с печеньем, когда Гарри сказал таким тихим голосом, что она едва расслышала его: — Я вижу тебя в своих кошмарах. Это было так неожиданно, так странно, что она не знала, что сказать. Гарри продолжал: — Каждый вечер. Остальных тоже — Колин, Падма, Люпин, Тонкс… Все они. Кричат… Его голос был напряженным, почти таким же, как у него, когда он брал на себя ответственность. Тем тоном, которым он сказал ей, что они не могут оставаться вместе. Она должна была остановить его, прямо сейчас. — Гарри… — начала она, но он не остановился. — Но самое худшее, — сказал он, повышая голос, чтобы перекричать ее, — это ты. Ты тоже кричишь… И я этого терпеть не могу. И вдруг она поняла, к чему клонится разговор, что Гарри хотел сказать. — Гарри, — настойчиво повторила она, — пожалуйста, не поступай так со мной. — Джинни, — сказал он в ответ, — пожалуйста, просто посмотри на меня. Она не понимала, что он имел в виду, пока он не протянул руку и не приподнял ее подбородок, чтобы она посмотрела ему прямо в глаза. Глаза, в которые она впервые влюбилась — большие, зеленые, а теперь такие пустые, полные боли… — Я скучаю по тебе, — тихо сказал Гарри, и его глаза, казалось, отражали его слова. — Я всегда скучал по тебе. Это было абсурдно, но Джинни поверила ему. Он заметил ее только на шестом курсе, влюбился в нее совсем недавно, но сейчас он говорил правду. — Пожалуйста, Джинни, — повторил он, поглаживая ее щеку большим пальцем. И она откинула голову назад, позволяя ему поцеловать себя. Это был мягкий поцелуй, безвкусный и странный. Может быть, страстный, но в то же время лишенный чувств. Жестокий и чужой. Она чувствовала, как его руки обнимают ее, а губы прижимаются к ее губам, но это было так непривычно, так безлично, что она чувствовала себя посторонним человеком, равнодушно наблюдающим за тем, как пара целуется у нее на глазах. Не было ни искры, ни потребности, ни любви, ничего. Только его боль и ее замешательство, переплетенные друг с другом на один мучительный миг. Затем Гарри отстранился, или, может быть, это сделала Джинни. Она не была уверена. И он снова посмотрел на нее, или, может быть, она посмотрела на него. Его глаза не изменились. В них все еще была пустота, все еще была боль. Такая боль, что ей пришлось отвести взгляд. Это были не те глаза, в которые она влюбилась. Они, как и все остальное, изменились. И она тоже. — Джинни, — повторил Гарри, но на этот раз по-другому. До этого ее имя слетало с его губ так, словно он никогда не устанет его произносить. Теперь его голос, как и его руки, губы и глаза, изменились. Казалось, он хотел что-то добавить, но промолчал. — Я знаю, — сказала она. — Я все еще… — Я знаю. — Просто… если бы это были твои похороны, — неуверенно сказал он, — я бы никогда себе этого не простил. Я продолжаю думать о том, что могло бы произойти, и… — Я знаю, — сказала она в третий раз, и это было правдой. Она больше не могла любить Гарри. Она не могла любить эту тень того человека, которым он был, эту оболочку, разбитую, раздавленную ответственностью, которую он не хотел, но все равно решил взвалить на свои плечи. И он тоже не любил ее. О, он скучал по ней, она была готова в это поверить. Он скучал по тому, что у них когда-то было, по тому, что у них могло бы быть. Но теперь это в прошлом.