Глава 42. Поцелуй меня еще раз

7 марта 1998 года Библиотека по-прежнему оставалась их убежищем, подумала она. Как странно. Солнечного света, льющегося через окно, стопки книг и двух стульев было достаточно, чтобы сделать их счастливыми. Или было достаточно долгое время. Она не могла припомнить времени, когда бы она не любила книги. Когда Драко обращался к ним за утешением? Неужели только в этом году он не мог найти другого места, чтобы побыть одному? Однако теперь, когда он сидел напротив нее, чтение, казалось, переоценивалось. Она опиралась локтем на стол и молча наблюдала за ним. Пока он читал, его серые глаза блуждали слева направо, время от времени он быстро опускал веки, и на мгновение длинные золотистые ресницы касались бледной кожи, прежде чем его глаза снова широко открывались. Ей нравилась его манера читать: сосредоточенно, почти решительно, как будто все, что он читал, было увлекательным. Он знал, что она наблюдает за ним, должна была знать, потому что она не пыталась этого скрыть. Он ничего не сказал по этому поводу, вообще избегал этой темы. Она восприняла это как разрешение пялиться, что она и сделала. Казалось, его это не беспокоило; по крайней мере, он мог читать под ее взглядом. Сегодня у нее была книга, и она действительно читала ее: «Джейн Эйр». А Драко не читал, он писал эссе, и выражение его лица при написании эссе было далеко не таким интересным, как при чтении, поэтому она не смотрела на него. Она читала. Через несколько минут она обнаружила, что снова и снова перечитывает одну и ту же строчку, и не могла избавиться от неприятного чувства. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Драко. — Что? — спросила она. Он улыбнулся. — Не очень-то приятное чувство, не так ли? — Что именно? — озадаченно спросила она. — Когда на тебя пялятся, пока ты читаешь. Она почувствовала, как вспыхнуло ее лицо, и он рассмеялся. — Просто чтобы ты знала, — сказал он, не выглядя ни капельки раздраженным. После поцелуя не было ни неловкости, ни неловкого молчания. Разговор легко скользил по этой теме, ни разу не затрагивая ее, как будто этого просто никогда не было. Драко, казалось, был вполне доволен тем, что все шло своим чередом: они вместе разговаривали, читали, занимались и варили зелья. Накануне они даже встретились на поле для квиддича, чтобы в последний раз попрактиковаться с Патронусом. Он преуспел. Она испытала такой прилив гордости и удовлетворения, что решила, что тоже должна быть довольна, если Драко доволен. До сих пор она была способна понять то, что он чувствовал, и в некотором смысле сделать это чувство своим — его сожаления, его горечь, его редкие радости. Однако она не могла понять этой тихой удовлетворенности. Она знала, что он был рад больше, чем она, тому, что справился с Патронусом, но это не объясняло его непринужденности, его спокойствия. Она никогда не видела его таким расслабленным, в то время как сама она никогда не была такой напряженной рядом с ним. Он ничего не замечал или делал вид, что не замечает. Она не могла сказать наверняка, потому что не могла прочесть его мысли так, как он, казалось, иногда читал ее. Она могла только угадывать в нем то, о чем он позволял ей догадываться, и с тех пор он не позволял ей ничего, кроме этого сбивающего с толку, раздражающего спокойствия. — Что случилось? — внезапно спросила она. — Я не знаю, — сказал он. — А что случилось? — Я имела в виду, что с тобой случилось? Ты… другой. — Да, это так, — признал он. — Воспоминания об Азкабане, которые у меня были, теперь я могу с ними справиться. Раньше я не обращал на них внимания, но теперь мне просто все равно, они крутятся у меня в голове и не могут причинить мне вреда, как бы сильно они ни старались. Я просто больше не боюсь. — О, — произнесла она. Она понятия не имела, что его страхи так глубоки, не представляла, что избавление от плохих воспоминаний окажет такое воздействие. Ее сердце смягчилось. — Я рада. — Так и должно быть, — сказал он. — Это благодаря тебе. Улыбка, которой он одарил ее, была искренней, и ее сердце подпрыгнуло. Во всем, что Драко делал, о чем думал, что чувствовал, было что-то совсем другое. Она никогда не чувствовала такой близости с кем-либо еще. — Салазар, я устал, — внезапно сказал Драко, откладывая перо в сторону и потягиваясь. — К черту сочинения. — Ты должен закончить это сегодня, — мягко сказала она. — Чтобы тебе не пришлось делать это завтра. Четырнадцатилетней девушке казалось, что Виктор — это сама ее душа, отраженная в ней, как в зеркале: умный, внимательный, чуткий под своей грубоватой болгарской внешностью. Но все, что у них могло быть, было прервано реальными различиями: ее возрастом, его социальным положением. Он по-прежнему писал ей, но только раз в несколько недель. — Если бы ты позволяла мне переписываться с тобой, все прошло бы намного быстрее, — сказал Драко, массируя правое запястье другой рукой. — О, забудь об этом. У меня судороги от того, что я слишком много пишу. — Это от тренировки по квиддичу, когда ты вывихнул запястье, ловя снитч. Затем был Рон, чья любовь к ней была доказана и разрушена в одной-единственной битве. У них был проблеск того, на что может быть похоже быть вместе, а затем мечта разбилась вдребезги. Она была слишком благоразумной, слишком трусливой, чтобы попытаться. Он был слишком поглощен своим горем, чтобы заметить это. — Возможно, ты права. — Не позволишь мадам Помфри взглянуть? — В этом нет необходимости, — сказал он уже не в первый раз. — Я научился лечить подобные вещи, когда рос. Там, откуда я родом, травмы встречаются чаще, чем воздух. Все будет в порядке. — Становится синим, — заметила она. — А если ты не сможешь писать… — Я смогу писать, — сказал он, снова беря перо и макая его в чернильницу. — Я просто не хочу. Оставь это, Гермиона. Мадам Помфри все равно меня терпеть не может. Что ж, в этом он, вероятно, был прав. В наши дни мало кто мог «выносить» Драко, даже меньше, чем раньше. Но они были недалекими людьми, размышляла она. Как они могли не заметить, насколько он изменился? Сразу же ее любопытство взяло верх над неприязнью к нему. Они поговорили. Они пришли к ряду взаимопониманий, хотя все еще оставалось так много вещей, о которых они не говорили и никогда не будут говорить напрямую. О вещах из прошлого, о которых не стоит вспоминать, например, о синяках на ее руке. — Она хороший лекарь и хороший человек. — Я знаю, — сказал он, нацарапав еще несколько слов на своем пергаменте. Осталось всего три дюйма. — Знаю, — повторил он, глядя на нее снизу вверх. — Вот почему я не пойду к ней. В его серых глазах было что-то горькое, и это больше всего на свете заставило Гермиону смягчиться. Она не хотела слишком давить на него, доводить до раздражения, когда он мог быть таким спокойным. Она знала о его горечи и понимала, что этого лучше избегать. Она не замечала этого в нем с тех пор, как четыре дня назад он впервые успешно применил Патронус. После поцелуя. В этом поцелуе было что-то странно притягательное, что-то горько-сладкое. Она ответила на поцелуй, потому что хотела этого, но также и потому, что инстинктивно понимала: оттолкнув его, она сломает его, и это было единственное, чего она не могла с ним сделать. Но он был единственным, кто отступил, и, казалось, ему было все равно. — Гермиона, — сказал он, не отводя от нее взгляда. Выражение его лица смягчилось, и горечь исчезла. — Спасибо за твои мысли. — Я думала, — медленно произнесла она, — что отдала бы все на свете, чтобы ты всегда был счастлив и никогда не испытывал горя. — Ты бы согласилась? — спросил он, его голос был странно тих, а в глазах горела напряженность, которой она никогда в нем не замечала. — Согласилась. — Как странно. — Как странно? — повторила она. — Я не думаю, что заслуживаю вечного счастья, — сказал он. — И думаю, что, должно быть, скучно быть всегда счастливым, потому что через некоторое время счастье станет нормой. И тогда это уже не будет счастьем. — Ты прав, — согласилась она. — Я не думала о здравом смысле. — Тем не менее, это была хорошая мысль, — задумчиво произнес он. — Если бы я мог сохранить это чувство навсегда, я бы, наверное, попытался. — Что ты чувствуешь? — спросила она. — Это просто не страх, или это… свобода, или головокружение, или что-то еще? Он выглядел задумчивым. — Это спокойствие, — сказал он наконец. — Как ты можешь быть спокойным? — спросила она, внезапно разозлившись. Он был спокоен. Спокоен! — Я не знаю, — сказал он. — Я просто такой. Не думаю, что когда-либо испытывал что-то подобное раньше. Я счастлив, но не в экстазе. Просто… успокойся, — он снова отложил перо и вздохнул. — Нам нужно поговорить, не так ли? — Такое чувство, что мы всегда так поступаем, — сказала она, теребя обложку «Джейн Эйр». — Тогда, может быть, нам стоит всегда разговаривать. Никогда не останавливайся, — он улыбнулся. — Интересно, какой бы ты была, если бы была болтливой. — Раздражающей, я думаю. — Возможно, — согласился он. — Лучше больше времени уделять размышлениям, чем разговорам. Но между нами это, кажется, не работает, не так ли? — Потому что ты всегда знаешь, о чем я думаю, — сказала она. — А я нет. — Ты не знаешь, о чем думаешь ты или о чем думаю я? — И то, и другое, — она сделала паузу. — Что грамматически правильно? — Понятия не имею, — сказал он. — Я не всегда могу угадать, о чем ты думаешь. Но прямо сейчас могу. Ты ведь знаешь, что я тоже думаю об этом, не так ли? — Я ничего не знаю. Я не могла правильно понять тебя с тех пор, как поцеловала. — Ну, это было прямолинейно. Она отвела глаза. — Но ты все неправильно поняла, — беззаботно сказал он. — Если я правильно помню, все произошло наоборот. Я поцеловал тебя. — Я ответила на поцелуй, — сказала она, не подумав. — Да, ответила. — Разве ты не хочешь знать почему? Он улыбнулся. Как он мог улыбаться так, словно ничего не произошло, словно все это было шуткой? — Я неотразим. Она открыла рот, чтобы возразить, но тут же закрыла его. Это была неправда, и они оба это знали. Она была уверена, что многие женщины — и уж точно все девочки в Хогвартсе — были бы более чем способны противостоять Драко Малфою. Не было необходимости напоминать им обоим об этом факте. Важно было то, что для нее это было правдой. — Дело не в том, что я не хочу знать, — сказал он более серьезно. — Просто… На самом деле это не имеет значения, не так ли? — Это то, что ты думаешь? — Что есть, то есть, — сказал он. — И никто из нас ничего не может с этим поделать. — Поцелуй меня еще раз, — внезапно сказала она. Он посмотрел на нее. — Что? — Пожалуйста, — взмолилась она, не в силах ничего объяснить. Ей нужно было почувствовать это снова, почувствовать, как его теплое дыхание смешивается с ее дыханием, почувствовать, как его руки крепко обнимают ее, ощутить мягкое прикосновение его губ к своим. Почувствовать, как огонь снова охватывает ее, почувствовать, как он отстраняется, оставляя ее желать большего. Ей нужно было понять, что именно она почувствовала. И когда он не пошевелился, выглядя нерешительным, она обвила руками его шею и притянула к себе для второго поцелуя, прижавшись губами к его губам. На этот раз он был единственным, кто застыл, но это было так же временно, как и ее собственное удивление несколькими мгновениями ранее. Через несколько секунд он ответил на поцелуй в совершенно иной манере, чем в их первый раз. Это были голодные, яростные поцелуи, лязг зубов, его губы неумолимо сжимались, его руки скользили по ее бокам и спине, как будто он никогда не устанет прикасаться к ней. Они длились дольше, достаточно долго, чтобы она смогла уловить едва уловимый аромат горького шоколада в его дыхании и, о боги, на его языке. Это могло бы продолжаться часами, если бы Драко наконец не отстранился, его дыхание стало неровным. — Салазар, — сказал он, — я беру свои слова обратно. Ты неотразима. И он не высвободился из ее объятий. Он не отпускал ее. Это была не идеальная поза — наклоняться над столом и держаться друг за друга — она была уверена, что они опрокинули чернильницу — но в его прикосновении было что-то настолько теплое, что это казалось правильным. — Ты в порядке? — добавил он через мгновение. На секунду она задумалась, не ответить ли ей. Потому что она действительно не знала ответа на этот вопрос. С ней все в порядке? Она никогда раньше так себя не чувствовала. Хорошо это или плохо? Наверное, хорошо, если судить по тому, как задрожали ее губы. Если бы жар в животе и румянец на лице были хоть каким-то признаком. — Гермиона? — Я в порядке, — заверила она его. — Лучше, чем в порядке. — Хорошо, — сказал он, отпуская ее и снова откидываясь на спинку стула. — Это ничего не меняет. Это все равно не имеет значения. — Я не понимаю. — Что ж, — медленно произнес он. — Предположим, это случится снова. И снова, и снова. Когда-нибудь это все равно придется прекратить. Наша… дружба все еще остается тайной. Это не сохранилось бы при свете дня. — А если мне все равно? — Мне не все равно, — коротко ответил он, и что-то блеснуло в его глазах. Он резко встал и начал закидывать свои вещи за спину — перо, чернильницу, пергамент, книги. Она молча наблюдала за ним, и он вышел, не сказав ни слова. Куда он направился? На поле для квиддича? На улице было прохладно. Солнечно, но все равно холодно. Она достала карту мародеров, отыскала библиотеку и проследила взглядом за точкой, которая быстро удалялась от нее: Драко Малфой. — Она мне больше не понадобится. Только не в этом году, — сказал Гарри. — Возьми ее, Гермиона, пожалуйста. Никогда не знаешь наверняка… В последние годы она была нам полезна, — это было правдой, и она приняла карту. Ей было интересно, согласится ли Гарри с ее использованием. Точка исчезла. Она нашла его. Он должен был догадаться, что так и будет. Она разбиралась в нем лучше, чем думала. Она часто угадывала правильно, сама того не осознавая. Он больше не должен был удивляться, но это было что-то новенькое. Выручай-комната была его комнатой. Он презирал ее, да, но он знал ее лучше, чем кто-либо другой. Когда дверь открылась, он вздрогнул и очень быстро обернулся, но это была всего лишь… всего лишь! — Гермиона. Она остановилась на мгновение, чтобы глаза привыкли к тусклому освещению внутри, и стала оглядываться по сторонам, пока не увидела его. Затем она вошла и закрыла за собой дверь. — Как ты узнала, что я здесь? — Догадалась. — Как ты вошла? Она улыбнулась спокойной улыбкой, которая выглядела странно на фоне мерцающих теней, отбрасываемых огнем на ее лицо. — Ты, как никто другой, должен знать. Ты знаешь эту комнату лучше, чем я. — Зачем ты пришла? — Если гора не идет к Магомету… — загадочно произнесла она. — Что? — Это маггловская поговорка. Это значит, что иногда тебе приходится добиваться того, чего ты хочешь. Ты ушел, и я пришла к тебе. Сюда. Она огляделась. Комната, о которой он просил, была простой, с деревянными досками на полу и некрашеными бетонными стенами. В углу стоял камин. Его слабый огонь был единственным источником света в комнате. От него не исходило никакого жара, потому что Драко презирал все, что горело, со времен «Адского пламени» Крэбба. Рядом стояло кресло. Он по опыту знал, что оно удобное, но, когда она вошла, он стоял. — Это… твое убежище? — Мое что? — Твое убежище, — повторила она. — Ты часто приходил сюда раньше, не так ли? На шестом курсе это выглядело так же? Куда ты поставил Исчезающий шкаф? — Гермиона, — предостерегающе произнес он. — Ты сказал, что ненавидишь это место, — сказала она. — Почему ты вернулся? Он пожал плечами. — Я подумал, что если и есть место, где я мог бы побыть один, то это было бы оно. Очевидно, я ошибся. — Крэбб умер здесь, — тихо сказала она. Она все еще улыбалась, но это была застывшая, холодная улыбка. — Тебя это не беспокоит? Она с отвращением смотрела на огонь. Он почувствовал прилив симпатии к ней. — Эти воспоминания преследовали меня неделями, пока я была в Азкабане. Я не хочу тратить свою жизнь на то, чтобы переживать их заново. Все, что сделано, осталось в прошлом — именно ты научила меня этому. Ее улыбка стала теплее. — Ты прав. Я рад, что ты это понимаешь. Он понял кое-что еще. — То, что случилось в прошлый раз, тоже в прошлом, верно? Улыбка погасла. — Так и есть. Значит, ты двигаешься дальше? — Мы должны постараться забыть это. Она отвела взгляд, затем снова посмотрела на него. Он услышал, как она сглотнула, и ее следующие слова были очень тихими. — А если я не захочу забывать? Он перевел взгляд на нее. Она сделала неуверенный шаг вперед. И еще один, придвигаясь к нему бочком, пока почти не коснулась его, но не совсем. В мерцающем свете ее глаза сияли золотом. — Я не хочу забывать, — отчетливо повторила она. Она запрокинула голову, и их губы соприкоснулись. И хотя он знал, что это безумие, знал, что это не может и не приведет ни к чему хорошему, он позволил этому случиться. И он углубил поцелуй, растворяясь в море тепла. Эмоции. Нежности. Счастье.