Глава 50. Это только начало

Она сидела, скрестив ноги, на траве возле Норы, запрокинув голову, чтобы поймать на лице последние лучи послеполуденного солнца, пока не стемнело. Ее длинные волосы развевались за спиной, словно красный занавес, когда их развевал ветер. Они были спутаны, взъерошены и неаккуратно уложены. Уголки ее рта были опущены, а глаза зажмурены от резких солнечных лучей. Джинни выглядела замкнутой и совершенно неприступной, и у него сжалось сердце, когда он вспомнил, когда в последний раз видел ее улыбку. Ее настоящая улыбка, широкая, от которой искрились глаза, говорила о ее чувствах, когда язык не находил слов, и вызывала у него желание сочинять стихи — хотя Мерлин знал, что ей бы не понравилось, если бы он действительно решился на это. Глаза у него зеленые, как у свежемаринованной жабы… Он отшатнулся, как от удара, и это было почти так же, как если бы он был ранен. Он до сих пор помнил хриплый голос гнома, когда тот читал стихотворение, которое, как он знал, написала для него Джинни. Он вспомнил смущение, которое испытал, и то, как ярко покраснела Джинни. Это воспоминание вызвало у него еще один болезненный приступ в груди, когда он вспомнил остаток второго курса, когда она прислала ему это стихотворение на День святого Валентина, и он спас ее от Василиска. Как далеко они продвинулись с тех пор… Дружба, а потом… нечто большее. Только для того, чтобы все закончилось вот так: они больше не могли смотреть друг на друга, не говоря уже о том, чтобы поддерживать разговор. Он не знал, где все пошло не так. Когда умер Фред? Или все началось с того момента, когда он бросил ее, чтобы вернуться в Хогвартс, а сам пустился в бега? Может быть, когда он покончил с собой? Или все было действительно так, как она сказала, и война изменила его? В первые часы после битвы он думал, что с ними все будет в порядке. Но что-то пошло не так, и он все еще не был уверен, что именно. Единственное, в чем он был уверен, так это в том, что, когда он смотрел на Джинни, как делал это прямо сейчас, он чувствовал то же самое, что чувствовал, когда наблюдал за ней с Дином, казалось, целую вечность назад: беспорядочную смесь потери, тщетности, желания и растерянности. Он цеплялся за это чувство как за отчаянную надежду, как за знак того, что все может вернуться к тому, что было раньше… вернуться к нормальной жизни. Пока он наблюдал, Джинни устало вздохнула и открыла глаза. — Я знаю, что ты здесь, Гарри. Его сердце подпрыгнуло к горлу — это вселило больше надежды. Он был удивлен, но не слишком, что она почувствовала его присутствие. Он подозревал, что она знает, что он часто наблюдает за ней. Самым шокирующим было то, что она решила спросить его об этом. На самом деле, сказать ему что-то. Он вышел из-за дерева, которое едва скрывало его, не зная, чего ожидать, и встретился взглядом с Джинни. Она улыбнулась невесело, не своей настоящей улыбкой. — Знаешь, некоторым людям это показалось бы жутковатым. — Другие, возможно, сочли бы это романтичным, — сказал он, затем прикусил губу. Но Джинни, казалось, не обратила внимания на это замечание. На самом деле, ее улыбка стала немного теплее. — Я позволю угадать, к какой группе я отношусь. — Надеюсь, не к первой, — осторожно произнес Гарри. — Но, вероятно, и не ко второй. Ее карие глаза были печальны, несмотря на улыбку. — Вероятно, нет, — согласилась она. — Полагаю, это зависит от твоих намерений. У него екнуло сердце. Не потому, что он воспринял ее слова как флирт, а потому, что они не обменивались таким количеством слов сразу с Рождества (и это был не самый приятный опыт), и ее последняя фраза явно ожидала ответа. Это было приглашение продолжать, и Гарри едва ли нуждался в дополнительной поддержке. — Я хотел тебя увидеть. — Ты видишь меня практически каждый день. Маме нравится приглашать тебя на ужин. — Да, но… не так, как сейчас. В его присутствии она нервничала, как кролик, даже больше, чем когда была еще маленькой и восхищалась им. — Я хотела увидеть тебя. Только тебя. Нет… не то, что произошло между нами. Она кивнула, как будто это имело смысл. — И это меня ты видишь, когда я одна? — Да. — Тогда что я должна сделать, чтобы увидеть тебя? — спросила она хриплым голосом. По всему его телу пробежали мурашки. Вопросы. Ответы. Разговор. Он поймал себя на том, что подходит к ней ближе. Она проследила за ним взглядом, но ничего не сказала. — Это я, — сказал он. Он развел руками. — Это не тот я, которого ты знала раньше. Я понимаю это. Я знаю, что ты права, и я изменился. Но… это все еще я, Джинни. Ее глаза сияли, но он не мог сказать, было ли это от слез, или от отражения солнечного света, или от чего-то совсем другого. — Я знаю, — сказала она. — Я знаю. Ты — это ты, а я — это все еще я, но… мы просто больше не общаемся. Это причиняло боль. Гарри и представить себе не мог, что это причинит такую боль, но он не подал виду. Она разговаривала с ним, пытаясь добиться прогресса, и он не собирался упускать такую возможность, ничего не предпринимая. Он продолжал настаивать. — Я думаю, что… Я думаю, что мы не совсем изменились. Мы все те же люди, но чего-то… не хватает. Так что наши грани уже не совпадают, как раньше. Мы… зазубренные. — Зазубренные, — повторила Джинни. Слезы хлынули у нее из глаз. Ему было невыносимо видеть, как она плачет. — Луна на днях что-то говорила по этому поводу. Недостающие детали… это то, что мы потеряли, не так ли? Мы никогда не вернемся к тому, что было раньше, - ее голос понизился до хриплого шепота. — Фред никогда не вернется. — Нет, — сказал он. — Он не вернется. Никто из них не вернется. — Значит, всегда будет чего-то не хватать? Ему так отчаянно хотелось сказать ей: «Нет, конечно, нет». — Да. Я так думаю. Но… ты учишься с этим жить, понимаешь? Когда умер Сириус… Я знаю, что это не то же самое, — быстро сказал он. — Я не имею в виду… Она издала ужасный, сдавленный смешок, наполовину похожий на икоту. — Не будь дураком. Сириус был твоей единственной семьей. Он был поражен. — Да… Да, я полагаю, что был. — Как ты… как ты справился с этим? — тихо спросила она. — Как ты смог снова стать счастливым? Он посмотрел на нее, по-настоящему посмотрел. — Ты помогла, — сказал он искренне. — Ты очень помогла. Ты, и Рон, и Гермиона. — Я больше не могу помогать, — сказала она. — Теперь я для тебя бесполезна. Я не могу… Я просто не могу. Он не знал, откуда у него взялась смелость — гриффиндорская смелость — но он нашел ее. Он преодолел несколько футов, которые все еще разделяли их, сел прямо напротив нее и взял ее руки в свои, заглядывая глубоко в ее глаза, покрасневшие от слез. — Ты не бесполезна, — сказал он. — Особенно для меня. — Тогда кто я для тебя? На долю секунды он перестал дышать. Слова повисли в воздухе между ними, тяжелые, отчаянные, растерянные. Кто я для тебя? Этот вопрос снова и снова звучал в голове Гарри. Кто я для тебя? — Я не знаю, — сказал он наконец. — Я почти ничего не знаю в последнее время. Джинни коротко кивнула и не отняла своих рук. Мгновение она сидела молча, яростно смахивая слезы, а затем ее взгляд устремился куда-то вдаль, поверх его плеча. Он повернул голову, чтобы посмотреть, на что она смотрит. Солнце садилось и начало окрашивать небо в розовые и оранжевые тона. — Я люблю закаты, — пробормотала Джинни. — В тот год мы с Луной постоянно наблюдали за ними в Хогвартсе. Ему не нужно было спрашивать, какой год она имела в виду. — Это было похоже на… постоянство, — продолжила Джинни, отводя руки назад и обхватывая себя руками, когда в воздухе пронесся более сильный порыв ветра. Он старался не обращать внимания на то, что она перестала его касаться. — Глупая, но довольно постоянная вещь в мире, где все было запутано и непредсказуемо. Я думаю, это помогло. Они до сих пор помогают, правда. — Что случилось? — спросил он. — В тот год. Ты так и не сказала мне… Мы никогда по-настоящему не говорили об этом. — На моем курсе или на твоем? — На твоем, — он печально улыбнулся. — Думаю, ты уже знаешь о моем. Рон и Гермиона, должно быть, рассказали тебе почти все. — Кое-что, — поправила она его. — Они не хотели рассказывать мне всего. Например, когда мы думали, что ты мертв… — Прости. — Ты можешь себе представить, что я чувствовала? — сказала она сдавленным голосом. Затем: — Прости. Я не должна была… — Нет, нет, — быстро сказал он. — Все в порядке. Я расскажу тебе… когда-нибудь. Он хотел сказать что-то еще, но слова застряли у него в горле. Ты можешь задавать мне эти вопросы, Джинни. Ты можешь спрашивать меня о чем угодно, если, пожалуйста, просто поговори со мной. Он хотел, чтобы она это знала. — Отвернись, — сказала Джинни, отводя глаза от его пристального взгляда. Он послушался и отполз назад и в сторону, так что оказался рядом с ней, наблюдая, как солнце садится за темные очертания Норы. — Раньше я думала, — сказала Джинни очень тихо, глядя прямо перед собой, — что мир изменился. Что ты изменился, что Хогвартс изменился, что все вокруг меня изменилось. Но теперь я думаю… Я думаю, что это я не такая, как все. Может быть, я просто смотрю на вещи другими глазами, и эти вещи настолько искажены по сравнению с тем, что я видела раньше, что мне кажется, они изменились. Поэтому мне нравится наблюдать за закатом… потому что он все тот же. Как ты думаешь, Гарри, станет ли когда-нибудь легче? — Нет, — сказал он. — Не станет. Она кивнула. Солнце низко висело в оранжевом, розовом и фиолетовом небе, готовое вот-вот исчезнуть. — В прошлом году все было по-другому, — сказала она наконец. — В Хогвартсе было ужасно. Я думаю, самое важное ты услышал от Невилла. Она закатала рукав своей струящейся белой рубашки, обнажив около пяти маленьких шрамов, пересекающихся крест-накрест, на внутренней стороне предплечья. Гарри не видел их раньше. Теперь она носила одежду с длинными рукавами. Теперь он знал, почему. — У меня тоже есть кое-что, — сказала она, касаясь своей щеки одной рукой. — Как у Невилла. Но это были вещи, которые можно было вылечить. Они приберегли действительно ужасные заклинания для мест, где мы могли бы спрятать, например, для наших рук. Я получила это, — она указала на отвратительного вида неровный шрам на своей руке, — после того, как мы нарисовали первую надпись «Продолжается набор» прямо перед Большим залом. Но, знаешь, меня не так часто ловили на этом. Иногда Снейп брал на себя наше наказание, и тогда мы действительно ничего не получали. Тогда я этого не понимала, но теперь, кажется, понимаю. Гермиона рассказала мне о нем. Он кивнул. — Самыми страшными наказаниями были даже не Кэрроу. Это были ПСНТ. — Кто? — «ПСНТ». Расшифровывается как «Пожиратель смерти на тренировке». На самом деле это не пожиратели смерти, — сказала Джинни. — Но мы их так называли. Чистокровные слизеринцы, над которыми Кэрроу имели полный контроль. — Ты имеешь в виду… — Гарри охватила волна отвращения. — Ты хочешь сказать, что ученики причиняли тебе боль? — Конечно. Разве Невилл тебе не сказал? Это было на уроке темных искусств. Но это было не так уж больно, — сказала Джинни, рассеянно почесывая один из шрамов. — Это была просто идея… Это было ужасно. Кэрроу знали это. — Они вернулись? — Гарри спросил. — Кто-нибудь из них вернулся в Хогвартс в этом году? Джинни кивнула. — Ну да. Пара. В этом году слизеринцев почти не было, но… — Почему это не всплыло ни в одном судебном разбирательстве? — Гарри хотел знать. — Потому что никто не стал бы давать показания. Мы решили это между собой. Невилл и я… Весь Отряд Дамблдора согласился с этим. Остальные, должно быть, были слишком напуганы, а может быть, они тоже согласились с нами. — Почему? Джинни бросила на него полный отвращения взгляд. — А за этот год ты не сделал ничего такого, о чем предпочел бы забыть? Чего бы ты стыдился? — Да, но… — Это была война, Гарри. Небо потемнело, когда солнце наконец скрылось за горизонтом. Блеск исчез из глаз и волос Джинни, но ее бледная кожа, казалось, светилась в сумерках. — Эти люди… Они с таким же успехом могли бы быть на нашем месте, понимаешь? Они были нашего возраста. Они боялись Кэрроу. Мы все боялись. Они не заслуживали того, чтобы отправиться за это в Азкабан. — Но… — Один из них, — сказала Джинни, — даже проводил меня до самой Гриффиндорской башни. Я могла бы пойти одна, но он хотел убедиться, что со мной все будет в порядке и что там будет кому за мной присмотреть. На самом деле он так и не извинился, но я могу сказать, что он сожалел. Большинство из них хотели этого не больше, чем мы хотели, чтобы они это делали, Гарри. У них не было выбора. Невилл заботился обо мне после того, как я пришла в Гриффиндорскую башню, и он… Он поблагодарил парня. Мы все чувствовали то же самое, правда. Это были мы, студенты, против них, Кэрроу. Возможно, слизеринцы не были так откровенны, как мы. Они думали, что Волан-де-морт победит. Но на самом деле они не хотели, чтобы это произошло. — И все же, — сказал Гарри. — Как ты и сказала, ты тоже была напугана, и ты не… — Я предательница крови, Гарри, — перебила она. — Кэрроу уже знали, кто моя семья, и им не потребовалось много времени, чтобы понять, что я была близка с тобой. Я не смогла бы затаиться, даже если бы попыталась. Невилл был таким же из-за того, что Беллатриса сделала с его родителями. Вот почему мы решили возобновить работу Отряда Дамблдора, — она дважды моргнула. — Мы были поражены тем, сколько людей сохранили свои монеты. Ты много значил для них, Гарри. — Я не… — Отряд Дамблдора был нашей единственной возможностью выжить, — сказала Джинни. — Но слизеринцы… Они должны были найти другой способ, и если это то, что им потребовалось, чтобы спасти свои жизни, то кто я такая, чтобы что-то говорить об этом? — Но ты никогда никому не причиняла вреда. То, что они сделали, было просто неправильно. — Они причиняли нам боль, — согласилась Джинни. — Но мы тоже причиняли боль людям. Все, что мы делали — шалости, развлечения, все остальное — имело последствия. Мы старались не дать Кэрроу поймать нас, и если нам это удавалось, то они обвиняли в этом кого-то другого, и именно он был наказан. Каждый раз, когда мы делали что-то, что по-королевски выводило Кэрроу из себя, это заканчивалось плачевно для одного из студентов. Иногда это был Слизерин, за то, что он был слишком снисходителен и позволял нам выходить сухими из воды. Я думаю, что Невилл начал намеренно позволять поймать себя через некоторое время, просто чтобы никому другому не пришлось отдуваться за него. Ты видел его лицо перед битвой. Но я не сделала того же. Я убегала. Каждый раз, — она повернулась к Гарри лицом. — Разве ты не видишь? Мы тоже причинили им боль. Это было бы глупо… Было бы неправильно таить обиду. Я никого из них не виню. Они жалели нас, но мы жалели их еще больше. И теперь, когда мы победили, я все еще жалею их, потому что им приходится мириться с тем, что они натворили. Так что нет, мы не давали показаний и не будем. Что касается тех немногих, кто вернулся в Хогвартс… Я поговорила с одним из них. Он был не просто не в себе… Это было ужасно. — Что ты сказала? — Я извинилась перед ним. — Как он это воспринял? Джинни улыбнулась, все еще не своей настоящей улыбкой, но такой близкой к ней, какой он давно не видел. — Он сказал мне, что я идиотка. — Как это мило с его стороны. — А потом он сказал «спасибо». Я думаю, он был удивлен, вот и все. Но после этого он был очень вежлив и прочее. Мы поговорили минут пять. Я не помню точно, о чем именно — просто о всякой всячине. Это заставило меня осознать, что эти люди, знаешь ли, нормальные. Такие, как ты, как я. Просто… нормальные люди с семьями, проблемами и тем, что им нравится или не нравится. Я думаю, Гермиона была права и что все это соперничество между факультетами не имеет никакого смысла. Возможно, если бы мы учились в одном классе, мы бы с этим парнем стали друзьями, но теперь мы этого никогда не узнаем, потому что шляпа что-то решила, когда нам было по одиннадцать. Даже квиддич — его переоценивают, и он подпитывает злобу и соперничество. — Квиддич переоценивают? Хорошо. Я был неправ. Ты изменилась. — В этом году я была капитаном, — сказала она, качая головой. — Это было замечательно. Я все еще люблю играть. Я надеюсь снова стать капитаном в следующем году. Но некоторые люди заходят слишком далеко, — она неопределенно улыбнулась. — Мы проиграли кубок Слизерину. — Не смей говорить об этом Рону. Твоя семья от тебя отречется. — Я была разочарована, — призналась она. — Но Малфой выглядел таким счастливым… — Малфой? — повторил Гарри. — В этом году он был капитаном Слизерина. И он… — она внезапно остановилась. — И что же? — И ничего, — сказала она. — Я хочу сказать, что они такие же люди, как и мы. — Даже Малфой? — Ты же не всерьез задаешь этот вопрос. Ты видел, в каком состоянии он был на суде. Гермиона рассказала мне об этом. Ты все еще одержим им? Гарри задумался. — Может быть. Или, может быть, я хочу верить, что это так, чтобы притвориться, что мир не сильно изменился. — Он выглядел так, будто с ним все в порядке, — сказала Джинни. — Я в основном видела его, когда он играл, и он выглядел… хорошо. Я думаю, с ним все будет в порядке. — Лучше бы так и было, — сказал Гарри. — Я не зря спас его задницу от Азкабана. Она рассмеялась. — Нам следует делать это почаще. — Что, понаблюдать за закатом солнца? — И это тоже. Я имел в виду говорить. Он улыбнулся в ответ. — Да… да, надо. Как раньше. — Это были хорошие времена, — сказала она, и ему впервые показалось, что он уловил проблеск настоящей улыбки в ее глазах. — Где мы допустили ошибку, Гарри? — Я не знаю, — сказал он и помолчал, затем продолжил: — Что, если… Я имею в виду, как ты думаешь, если бы мы попытались, то смогли бы вернуться к этому? Улыбка исчезла с его лица, и он тут же дал задний ход. — Я не это имел в виду. Нет… только не это, — сказал он, чувствуя, как к щекам приливает румянец. — Ты ясно выразилась, не волнуйся. Я говорил о… Я знаю, ты не думаешь, что у нас что-то получится, но не могли бы мы просто попытаться… попытаться остаться друзьями? Потому что… — Гарри, — сказала она, и в этих двух слогах его имени были и раздражение, и веселье, и нежность, которая окутала теплом его сердце. — Все в порядке. Я понимаю. Да. — Итак… мы друзья? Джинни протянула руку и накрыла его ладонь своей. Ощущение ее кожи на его ладони снова заставило Гарри вздрогнуть. — Мы друзья, — подтвердила она с искренней, широкой, достойной поэзии улыбкой. Затем она добавила, и смысл ее слов был ясен: — Пока. Не все было хорошо, но это было только начало.