Глава 4

      «Нет никаких сомнений, что Эндрюс принял героическую смерть…» — так гласила телеграмма, полученная родными Томаса вскоре после гибели «Титаника». Корабля, с которым он, как она порой шутила, изменял ей — столько сил и времени тратил на строительство. И вместо того, чтобы остаться с ней, как раз заболевшей, порадовать — как, наверное, он сам считал — ее своим присутствием в ее день рождения, отправился с гарантийной группой в первый рейс, оказавшийся последним и для корабля, и слишком многих пассажиров и команды. И для гарантийной группы в полном составе.       Можно было бы пошутить, что Томас тем самым подарил Хелен самое ценное — свободу, но такая шутка была достойна разве что Китти в ее нынешнем положении. Актриса, которую пригласили на Бродвей! Какой стыд. А Томас даже не смог ответить определенно, когда Хелен попросила ее уверить, что эта женщина никогда не переступит порог их дома. Смущенно промямлил что-то о том, что не станет ее компрометировать, но нужно проявлять милосердие, каждый может раскаяться и измениться, и скрылся в кабинете.       Может быть, ему было жаль кузину. Ведь предсказание цыганки в отношении Китти полностью сбылось. Изгнанная отцом из родного дома за отказ жениху и интрижку с недостойным молодым человеком, Китти так и не смогла создать семью — кто бы из приличных людей на нее теперь позарился — и скиталась по свету без угла, без надежды на помощь родных, без единого верного друга. У актрис, говорят, не бывает друзей.       И когда Китти едва ступила на скользкий путь, удивительно, но Хелен не сразу даже вспомнила предсказание цыганки. А когда вспомнила — не испугалась. Томас, конечно, принимать лютую смерть после их первой ночи и не думал. Они благополучно провели медовый месяц в Швейцарии, потом вернулись в Белфаст — к верфи, к строящимся кораблям. Хелен и не подозревала, насколько Томас помешан на них. Однажды ночью, когда она уже была беременна, он притащил ее полюбоваться тем самым «Титаником», который теперь и погубил его. Хелен смотрела на громадину на стапелях и еще не подозревала: она смотрит на чудо, о котором не смела молиться. На то, что принесет ей избавление от последствий глупости, совершенной однажды по несчастному суеверию.       Томас не был плохим мужем или злым человеком, но сама необходимость терпеть нелюбимого рядом с собой, а порой и в себе день за днем что-то убивала в сердце Хелен, высушила и выхолащивала душу. Как и необходимость постоянно притворяться самой счастливой и любящей женой. Притворяться, даже видя человека, ради которого принесла себя в жертву глупым страхам и слепому року, от тоски по которому порой заливалась слезами — Генри.       Она долго не могла его понять. У нее в голове не укладывалось, она и представить боялась, как он может оставаться работать на той же верфи, где и Томас, каждый день видеть счастливого соперника, улыбаться, пожимать руку тому, кто украл его любовь, ради кого ему разбили сердце. Порой она даже начинала сомневаться, любит ли ее Генри по-прежнему — может быть, он уже охладел к ней? Душа цепенела от ревности. Но он даже не ухаживал больше ни за кем.       Хелен долго терзалась догадками, и лишь однажды, столкнувшись на скачках, им с Генри удалось поговорить наедине.       Он тогда стиснул пальцы Хелен так, как позволял себе лишь Томас, и улыбнулся с новой, зрелой нежностью, но так же светло, как и раньше.       — Может быть, я сумасшедший, Нелли. Я сам понимаю, что мне не на что надеяться, Томас всем видом обещает прожить лет до ста. Прости, знаю, звучит чудовищно, ты вправе возненавидеть меня за эти слова…       — Я никогда не буду тебя ненавидеть, — вырвалось у нее. Генри пристально всмотрелся ей в лицо:       — Нелли… Я не знаю, почему ты сделала то, что сделала. Но если ты счастлива, мне больше ничего не нужно, только знать, что я не слишком далеко от тебя.       И с глубокой, трепетной, благоговейной нежностью он коснулся губами ее руки. Хелен понадобилась вся выдержка, чтобы не разрыдаться. Она не представляла, как исправить чудовищную ошибку, и в этот миг страстно пожелала, чтобы слова цыганки исполнились не только по отношению к Китти — пусть сбудется, наконец, пророчество, исполнится проклятие, ведь это обернется для нее благословенной свободой и счастьем с Генри!       И вот проклятье исполнилось. А может быть, то было лишь совпадение. Или Томас, не подавая виду, сам стал догадываться, что его не слишком-то ждут дома, а потому не особенно прилагал усилия, чтобы сохранить себе жизнь. Хотя нет, пожалуй, последнего быть не могло. Тем более, из письма другого друга семьи Хелен знала, что Томас все же прыгнул в океан, когда стало ясно, что корабль тонет. Нет ничьей вины в том, что выплыть у него не получилось.       Так что не стоит поддаваться боли вины, замыкающей уста, когда кто-нибудь принимается расспрашивать о муже. И нужно терпеть, когда о Томасе заговаривают, как ни гонит из комнаты новый стыд, ледяной, точно вода, в которой Томас, должно быть, до смерти закоченел. Нет, пророчество не при чем, а значит, и Хелен не виновата: ведь кровь ее мужа, надо полагать, не пролилась… Не надо поддаваться искушению спрятать его подарки и письма. Не надо избегать его родных, им сейчас так трудно, ее долг — их поддержать. И следует оставаться хорошей матерью для маленькой Эльбы, пусть лицом она так напоминает погибшего нелюбимого мужа.

***

      Впереди было время глубокого траура. Глухое черное платье и длинная вуаль, никаких украшений, гостей, развлечений. До последних Хелен была не охотница, но сейчас вооружалась смирением против всех, даже самых малых, лишений. Последняя цена, что ей придется уплатить за неправильный выбор. Или все же правильный? Ведь Генри, в конечном счете, жив и здоров, пусть пока далек от нее. И еще долго будет далек, общество просто не позволит вдове сразу сменить траурное платье на подвенечный наряд. И все же сейчас, гуляя по саду, освещенному весенним солнцем, Хелен хотела думать о хорошем. О будущем счастье, которое больше ничто не омрачит.       Тихий голос позвал ее, и она почти не удивилась, увидев у решетки Генри. Он улыбался ей, как прежде, когда еще не узнал боль отвержения и ревности. А ей наконец не приходилось выбирать, перед ней лежала гладкая, открытая дорога.       — Я пришел поддержать тебя, — прошептал он, берясь обеими руками за решетку сада. Хелен, забыв об осторожности, не оглядевшись, бросилась к нему, прильнула к решетке с другой стороны, и их руки соединились.