Глава 3

      Хелен, в одной сорочке, сложив руки на коленях, потупившись, сидела на постели. Горничная ушла, когда помогла ей раздеться, и Хелен чувствовала себя потерявшейся в лесу или в безбрежном океане. Первая брачная ночь должна была состояться сегодня: все время, покуда они добирались до Швейцарии, где планировали провести медовый месяц, Томас ее не трогал. Но долго, разумеется, так продолжаться не могло. И вот сейчас…       Хелен сглатывала, стыдясь поднять глаза даже на обстановку гостиничного номера. Конечно, за месяцы ухаживаний и дни, проведенные вместе после свадьбы, они с Томасом лучше узнали друг друга, ведь раньше им не доводилось общаться один на один. Оказалось, он может быть таким же веселым, как и Генри, внимательным и милым. И все же Хелен не могла ему простить, что была вынуждена выбрать его.       Генри с тех пор, как Хелен написала ему письмо с отказом, точно скрывался от нее — его удалось увидеть лишь раз, мельком. Его вечная улыбка показалась такой вымученной, болезненной, что самой стало больно. «Но как еще я могла поступить?» В день свадьбы, у алтаря и после, при гостях, Хелен приходилось изображать радость в то время, как в душе она места себе не находила от беспокойства: как там Генри, что с ним, не натворит ли он глупостей от горя? А тут еще Томас не сводил с нее глаз, даже на свадебной фотографии, забывшись, обернулся к ней — так и попал в кадр сидящим вполоборота. Хелен же хотелось бесконечно мыться в горячей ванне, такой грязной лгуньей она чувствовала себя. Поделом ей так стыдно сейчас.       Наверное, ожидай она сейчас прихода Генри, ей было бы больше радостно, чем неловко. Но призрак цыганки прочно держался в сознании, страшное предсказание то и дело приходило на ум. Томасом ей по-прежнему легче было бы пожертвовать, чем Генри — хотя сама Хелен холодела о этой мысли и твердила себе, что жертвовать не придется никем. Что она еще могла сделать? Осознавать бессилие перед лицом рока слишком чудовищно, а у Хелен сил не было ни капли.       Дверь отворилась, Томас вошел в пижаме и халате. Пояс от халата он немного теребил, и Хелен с удивлением поняла: он тоже волнуется. Опустившись в кресло рядом с кроватью, он сцепил руки в замок, уперся локтями в колени, кашлянул и искоса на нее посмотрел. Щеки у него горели, точно его мучил жар.       — Нелли, — он снова, как в тот вечер, когда сделал ей предложение, точно давился словами, с трудом их подбирая. — Сейчас… Надо будет… Я понимаю, тебе может быть неприятно… Но я постараюсь… Если ты готова, конечно, в противном случае я могу подождать. Мне подождать?       Хелен чуть было не согласилась на отсрочку, но вовремя остановила себя: она не была уверена, что окажется больше готова в другой раз.       — Нет, можно… сейчас.       — Спасибо, — он широко улыбнулся. — Тогда ложись, и я тоже лягу.       Хелен забралась под одеяло, Томас стал было развязывать пояс халата, потом вспомнил, что нужно погасить свет. Всё происходило так просто, буднично — слишком по-домашнему для жертвоприношения, мелькнуло в мыслях Хелен, но она мотнула головой. Никакого жертвоприношения, всего лишь первая брачная ночь.       Томас, извиняясь, отогнул край прикрывавшего Хелен одеяла. Сдвинул с ее плеча ткань сорочки, стал аккуратно, ласково целовать ключицу. Как будто опомнился, прижался губами к ее губам. Хелен всегда было тяжело при поцелуях, не хватало воздуха, даже начиналось головокружение. К счастью, он скоро ее отпустил, вновь принялся ласкать губами и ладонями ее грудь и плечи, а то ловил ее кисти и перецеловывал пальцы. Это было слегка щекотно, но приятно. Хелен, правда, не знала, что делать ей самой, боялась ошибиться и потому просто не двигалась, не мешала ему.       Вот он отбросил одеяло на край кровати, поднял подол сорочки Хелен, совершенно обнажив ее ноги. Хелен замерла. Как ни хранила она себя от непристойностей, но все же слышала, что в отношениях мужчины и женщины бывают крайне постыдные вещи. Неужели для нее наступил такой момент?       Ладонь Томаса скользнула под сорочку Хелен, огладила ее живот и стал спускаться ниже. Хелен вцепилась в простыню, подавляя панику. Томас, кажется, заметил, наклонился к ней, тяжело дыша:       — Не бойся. Я постараюсь…       Он почему-то завозился со своими пижамными брюками. Хелен хотела закрыть глаза, но почему-то — что за порочное любопытство! — лишь скосила их. Томас приспустил брюки, обнажив себя ниже пояса. Хелен уставилась на него, как кролик на удава.       Она, случалось, видела скульптуры обнаженных мужчин, но на деле все выглядело куда менее гармонично, даже неприятно. Хорошо еще, в комнате был полумрак. Томас навис над ней и снова положил ладонь между ее ног.       — Надо… Надо немного их раздвинуть, — прохрипел он наконец. Хелен вздрогнула от стыда и отвращения, но подчинилась. Мгновение спустя она почувствовала, что тело Томаса касается ее, и между ее ног оно очень горячее.       — Сейчас будет больно, наверное, — прошептал ей Томас. — Держи меня за плечи, хорошо? И прости.       Что-то горячее стало давить Хелен между ног, давить все сильнее, точно стремясь разорвать. Из глаз сами потекли слезы, во рту пересохло, Хелен отвернулась и постаралась подавить рыдание. «Какая дикость, — подумалось ей вдруг, — жертва мучит палача и сейчас прольет его кровь…» Но можно ли было назвать Томаса жертвой, если он сейчас причинял ей эту ужасную, рвущую, режущую боль? «Нет, это я жертвую собой ради Генри. Отвожу грозу, чтобы никакое проклятие его не коснулось».       На миг она в очередной раз удивилась, куда завели ее глупые страхи, а после боль, взорвавшись внутри, оглушила, и Хелен, вскрикнув, зашлась в рыданиях, не слушая новых извинений Томаса и уворачиваясь от его поцелуев.       А с тела Томаса стекала на простыню ее кровь.