Глава I. Увертюра

      Утро началось слишком рано.       Сквозь плотные шторы едва пробивался рассветный свет, наполняя комнату приглушённым сероватым сиянием. На тумбочке истошно вибрировал телефон, но парень проснулся за несколько минут до звонка — он и так почти не спал. Ночь прошла в мучительных попытках уснуть – мысли о предстоящем вступительном экзамене в консерваторию не давали ему покоя. Алан лежал, свернувшись в клубок, и снова и снова прокручивал в голове все свои подготовленные номера, словно в этом было ключ к успеху.       Мама всегда говорила, что с детства он талантливый и музыкальный ребёнок, что ему надлежит стать артистом. С самого раннего возраста они замечали, как он реагирует на музыку: его глаза загорались при каждом звучании мелодии, а ножки непроизвольно начинали притоптывать в такт. А своим высоким, игристым голоском он мог почти точь-в-точь воспроизвести услышанное. И это лишь послужило началом для того, чтобы родители Алана могли задуматься о том, в чём заключалась особенность ихнего ребёнка, пока ему не подарили небольшой синтезатор.       Когда в гостиной они оставили включённым виниловый проигрыватель, а сами ушли по делам в разные комнаты, Алан встал у своего синтезатора, и повернув свою голову в сторону манящей мелодии, молча замер, словно под воздействием магии, и внимательно вслушался в аккорды. После возвращения мамы из кухни он уже своими пухлыми пальчиками нажимал на клавиши, отрывисто и аккуратно воспроизводя ноты, которые прозвучали в музыке, которая уже закончилась. Он едва слышал её всего один раз, но дотошно запомнил каждое звучание и играл так, будто это совершенно естественное дело в мире.       — Стой, не может быть! — мама схватила его за плечи. — Ты что, запомнил это?       Но Алан только с улыбкой кивнул, смотря на свою любимую маму большими изумрудными глазами. Он не знал, что его «игра» уже становилась началом того, что это когда-то назовут «абсолютным слухом».       Когда Алана отвели на занятия в музыкальную школу, педагог, услышав его исполнение, тут же заметил его абсолютный слух. Алан действительно умел воспроизводить любую мелодию после того, как услышал её всего один раз, и безошибочно распознавал ноты, играя на пианино. Учитель по музыке предложил родителям задуматься о профессиональном обучении, и с этого момента началась новая глава в жизни юного музыканта.       К тому же, помимо фортепьяно ещё с шести лет Алан очень полюбил фагот. Однажды, в возрасте шести лет, его взяли на классический оркестровый концерт. Его внимание было приковано к музыкантам, которые сливались в единый поток звуков. Особенно ему запомнился фагот — длинный, изогнутый инструмент с тёмно-коричневым деревом, который испускал глубокие и волнующие звуки, словно сам рассказывая историю. Звуки были глубокими и насыщенными, они вызывали у него образы смешных зверей, танцующих под луной, и волшебных лесов, полных приключений. Алан представил, как он сам держит этот инструмент, как его пальцы скользят по клавишам, а дыхание наполняет его звучание.       Концерт закончился, но волшебство не покидало его. Он вышел из зала с горящими глазами и полным сердцем. «Я тоже хочу играть на фаготе!» — подумал он, когда его мама спросила, как ему понравился концерт. Она улыбнулась, не понимая, как сильно эта музыка затронула его душу.       Но он не понимал, откуда у него такое беспокойство, когда родители ему постоянно внушали то, что он лучший в этом мире, уникальный и обворожительный своим музыкальным талантом. Алан лежал на спине, уставившись в потолок. В голове роились мысли, в груди тяжело ворочалось напряжение. Вчерашний вечер прошёл в бесконечном повторении сложных мест, проверке дыхания и попытках заглушить тревожные вопросы: «А если не поступлю? А если забуду текст? А если голос сорвётся?». Для него такая боязнь была естественной, однако виверн постоянно отрицал это и предпринимал тщетные попытки успокоить себя и как-нибудь подбодрить себя.       Он перевернулся на бок, сжал кулаки и с шумным вздохом сел на кровати.       — Всё будет нормально, — пробормотал он сам себе, хоть и не был в этом до конца уверен.       На столе — стопка затёртых нотных листов, на полу — пара учебников по теории музыки, в углу — его инструмент, надёжный спутник последних лет. Он снова прокручивает в голове программу, пытаясь убедить себя, что помнит каждую ноту, каждую паузу, каждый переход.       Глубокий вдох. Выдох. Вдох. Выдох.       Набравшись решимости, Алан неохотно встаёт со своей постели, спросонья потирая веки. Его родители ещё спали или, как и он, мучились в своих комнатах в предэкзаменационной лихорадке. Для них любое трудное испытание ребёнка тоже было достаточно суматошным, они переживали трудности вместе. Всегда проявляли взаимное сочувствие и держали друг друга по руки, помогая сделать шаг вперёд, с упорством преодолевая стресс и препятствия на пути к цели.       Музыкальная академия имени Антифоны не была самой престижной, однако имела наибольшую репутацию среди остальных училищ. Если судить по отзывам выпускников и учащихся там студентов, то эта консерватория изнутри виделась как какое-то место из сказки, или вовсе поразительный своей величественностью дворец. И платное обучение там стоило космических денег, которых, как ни странно, у родителей Алана было нереально добыть. Если только не брать образовательный кредит. А получить диплом, отучившись в этой академии действительно стоило того.       Кухня была пустой и безмолвной, лишь гудящий шум холодильника разрывал гробовую тишину. Вздохнув, виверн уже на автомате поставил чайник, высыпал в чашку слишком много сахара и только потом понял, что забыл добавить туда сам чай. Алан закатывает глаза и тяжело вздыхает, понимая, что в таком состоянии спросонья он ни черта не соображает о том, что делает.       — Отличное начало дня, — саркастично усмехнулся он, выливая сладкую воду в раковину.       Сделав себе сэндвич за несколько минут, он сел за стол и смотрел на еду с лёгкой неприязнью в глазах. Аппетита было ровно ноль. От еды тошнило, но он заставил себя поесть хотя бы немного, зная, что потом у него может не быть времени на пищу. В животе всё равно было пусто, как перед сценой. Желание поесть побольше перебивала физическое недомогание, внутренний дискомфорт, словно тяжёлый груз, сдавливающий грудь и лишающий возможности ясно мыслить. И неудачная попытка сделать себе крепкий чай тому подтверждение.       Немного придя в себя, он подошёл к зеркалу в коридоре. Выглядел он… не так плохо, как чувствовал себя. Разве что тёмные круги под глазами напоминали об очередной бессонной ночи. Впрочем, сейчас это было неважно. Виверн зло уставился на своё отражение, отмечая, как лишние килограммы делают его ещё более неуверенным. В его голове крутились мысли о диетах и тренировках, но каждое утро он снова и снова возвращался к привычным ошибкам. Хотя... Он предпринимал сделать хоть что-то со своим лишним весом, однако они ему делали лишь хуже. Как говорится: «Рождённый жрать бежать не может». И в его небрежном внешнем виде аккуратными были лишь его рыжего цвета рога и крылья, которыми он так ловко и шустро маневрировал по воздуху.       Пока он одевался, его мысли скользили по разным уголкам его жизни. Как он впервые взял в руки пианино в 4 года, как мама с папой заметили его абсолютный слух, как наставники в музыкальной школе восклицали: «Этот парень должен стать музыкантом». И вот, здесь и сейчас, он стоял на пороге своей мечты. Медленно одевая чёрный костюм, который он тщательно выбирал несколько недель назад, Алан почувствовал лёгкое давление. Этот костюм был не просто частью внешнего вида. Это был символ. Символ того, что он вступает в новый этап своей жизни. Он был готов. И благо гладкая тёмная ткань униформы не душила его и не подчёркивала ненужные детали его тела, а именно жировые складки.       Он взял папку с нотами, проверил футляр с инструментом и глубоко вдохнул. Он уже собирался выйти за пределы уютной, покрытой мраком квартиры, в которую едва просачивается свет солнца, но он замер, когда услышал позади себя чёткие приглушённые шаги. Алан развернулся полубоком, когда шум прекратился, и увидел в полутора метров от себя полусонную маму, смотрящую на него со слабой улыбкой. Дельфина, так звали его мать, всегда гордилась своим сыном за мельчайшие поступки, и видя, как он идёт на судьбоносный экзамен в одну из известнейших консерваторий, она всё больше восхищалась своим ребёнком и мысленно надевала на него маленькую золотую корону, считая своё творение лучшим из лучших.       — Удачи тебе, мой дракончик, — ласково бормочет Дельфина, с трудом держа глаза открытыми, потому что ужасно клонило в сон.              Алан натягивает улыбку, и жестом подозвав к себе маму, заключил её в короткое, но чувственное объятие, чувствуя, как уверенности стало на каплю больше, слыша веру в его силы в голосе Дельфины. Он легонько клюнул её щеку губами, и, выпрямившись, задним ходом отошёл к двери, нащупав рукой замок, не очень ловко прокрутив его дважды.       — Увидимся, ма, — ответил виверн, и помахав ей рукой, вышел за пределы квартиры.       Улицы встречали его свежестью раннего утра. Город только начинал просыпаться: где-то сонно урчали первые автобусы, пару человек спешили на работу, воздух пах влажной мостовой и кофе. Университет находился достаточно далеко, но до него вполне реально доехать в два раза быстрее, если вовремя заскочить в метрополитен. А поезда здесь проезжают на огромной скорости, почти летают под землёй как истребители, по сравнению с людским миром.       Алан шагал быстрым шагом, крепко прижимая к себе футляр. Экзамены начинались через час, но его сердце било не в такт времени. Это была не просто волнительная проверка его навыков. Это был шаг в неизвестность. В это неизведанное, куда он решительно и с гордостью направлялся.

𝄞

      Алан прошёл через главные двери Консерватории Святой Антифоны, которые открылись перед ним с лёгким скрипом, словно приглашая его войти в этот мир, полный музыки и искусства. Здание было внушительное — высокие потолки, глубокие коридоры, покрытые старинными коврами, дающие чувство величия и традиций. Всё было в классических светлых тонах, в основном бежевых. Воздух здесь был насыщен ароматом старых книг и пианино, знакомым и спокойным. Прошёл по длинному коридору и остановился у дверей приёмной комиссии. В зале было темновато, и по обстановке было видно, что здесь давно не изменялась ни мебель, ни отделка. Слова «историческое здание» не были просто красивым названием. Всё вокруг будто шептало об этом — о долгих годах работы, о музыкантах, о великих учёных, которых эта консерватория воспитала.       Он огляделся и присел на пустое место в углу зала, где ещё не успели занять места другие абитуриенты. Вокруг уже было несколько человек, и все они в какой-то степени были похожи на него: нервозные, сосредоточенные, с неуверенностью в глазах, но каждый держался так, как будто был готов к этой встрече. Это был тот момент, когда только что написанные ноты и тысячи часов тренировок должны были превратиться в живое исполнение. Это было испытание для всех. И это очевидно.       Алан стал наблюдать за ними. В углу, напротив него, сидела девушка с гитарой, постоянно нервно перебирающая струны, как будто пытаясь найти в них успокоение. Она время от времени бросала взгляды на свой листок с текстом песни, явно волнуясь, что забыла хотя бы пару слов. Рядом с ней парень, который, судя по всему, был флейтистом. Его взгляд был сосредоточен, и, казалось, он пытался представить себя на сцене, окружённом светом софитов.       В другом конце зала парень с саксофоном стоял у окна и отрабатывал дыхание, выкрикивая ноты, как если бы ему нужно было убедиться в их верности и в своей уверенности. Все они были такими же, как и он — единственное, что их разделяло, это инструменты и репертуар, а чувство страха и неопределённости было одинаково для всех.       Алан почувствовал, как его собственная тревога усиливается. Он всегда был немного замкнут, склонен наблюдать за другими, а не вступать в разговор. Он не знал, что ожидать. Всё, что ему оставалось, это сидеть и готовиться, стараясь сохранить спокойствие, пока нервный тик взял своё, и он непроизвольно постукивал подошвой по полу.       Он вздохнул и, опустив голову, стал читать текст своих произведений снова. Время шло, а его очередь всё ещё не наступала. Это омерзительное чувство ожидания бросало в дрожь, его зубы скрежетали от недовольства и страха внутри, от которого он пытался отвлечься, перенаправив своё внимание на ноты, абстрагируясь от всего, что происходило вокруг. Но внезапно кто-то из комиссии вошёл в зал, и все сразу же подняли головы. Голоса затихли, и в воздухе повисла тишина ожидания.       Это был профессор Теодор Вудвин. Коренастый, высоко роста мужчина с тёмной бородой, морщины на лице и узкие глаза делали его общий вид немного суровым. Он стоял в шикарном шёлковом костюме, словно он пришёл сюда с недавно закончившегося бала. Его голос прервал тревожную тишь. Он был громким и уверенным, с лёгким оттенком властности, как будто этот зал был его владением, а все абитуриенты — просто актёры, готовые выйти на сцену.       — Абитуриент Алан Блейзард, — произнёс он, не поднимая взгляда от бумаги.       Алан вздрогнул, будто его вызвали на дуэль. Он почувствовал, как его сердце пропустило один удар, и его дыхание чуть-чуть сбилось. Он на мгновение замер, но тут же встал, собирая свою волю в кулак. Проходя мимо других абитуриентов, он заметил, как взгляды нескольких людей следят за ним. Это была привычная сцена, когда все смотрят на тебя как на потенциального соперника, но Алан не обращал на это внимания. Он был сосредоточен только на одном: как пройти этот экзамен и показать, что он достоин быть здесь.       Когда он подошёл к столу комиссии, в который входило несколько профессоров, один из них поднял глаза и кивнул в его сторону, приглашая сесть. Их лица не выражали ничего лишнего — ни симпатии, ни отторжения. Это была работа, и они были готовы оценивать его. Алан не знал, на что они надеются, что ждут от него, но одна вещь была точно ясна: он не мог ошибиться.       — Приветствуем, Алан, — сказал Теодор, поправив линию плеч на своём пиджаке, аккуратно сложив бумаги на стол. — Начнём с вашего первого произведения. Мы с вами согласовали программу?       Алан кивнул, его руки слегка дрожали, но он не позволил себе сдаться. Он передал пианисту свои ноты, потому что для выступления ему нужно аккомпанирование фортепьяно и аккуратно настроил инструмент — фагот.       Он аккуратно положил фагот на подставку, подкорректировал положение пальцев, выдыхая мягкий, уверенный звук для первого аккорда. Как только воздух вошёл в мундштук, он почувствовал, как его тело начинает полностью сливаться с инструментом. Каждое движение — словно плавное течение реки, его дыхание и фагот становились единым целым. Зал наполнился глубокими, мягкими тонами, которые всё больше захватывали пространство, поглощая всю тревогу и страх. Музыка становилась живой, чувственной, будто за каждым звуком скрывалась его душа. Он не думал о том, что происходит вокруг, не думал о том, как его слушают — всё, что имело значение, это музыка и момент, когда она, наконец, прозвучала так, как он хотел.       Когда он закончил, в зале снова воцарилась тишина. Профессоры переглянулись между собой. Было видно, что они не ожидали такого — не в смысле непрофессионализма, но в смысле тонкости и глубины исполнения.       — Прекрасно, — сказал один из профессоров, старший, с седыми волосами, и улыбнулся. — Пожалуйста, продолжайте с вашим следующим произведением.       Алан вздохнул, но его внутреннее напряжение как-то исчезло. Он знал, что эта сцена могла бы быть последней. Но теперь, с этим первым произведением, он знал, что его слышат, что он не прошёл мимо этого зала. С каждым аккордом он всё больше растворялся в музыке, забывая о своих страхах и о том, что вокруг всё ещё наблюдают.       Остальные части экзамена прошли так же гладко и успешно, и принимающая комиссия была несколько очарованы его способностями, но они не показывали это наяву. Испытания отнимали достаточно времени, и казалось, что уже прошла целая вечность. Но ему казалось, что каждый звук в этом зале отозвался в его сердце. Он не слышал ничего, кроме музыки, которая стала его основным языком. Музыка, которая была его дыханием и его спасением.       Когда он покинул комнату и снова оказался в зале, его сердце уже не било так бешено. Профессоры не дали ему ничего конкретного, но взгляд одного из них, который искренне встретился с его, сказал больше, чем тысячи слов. Он знал: всё, что ему оставалось, это ждать. Но теперь, вместо страха, он чувствовал, как музыка всё ещё течёт внутри его, наполняя его до краёв. А этот последний этап был самым мучительным. Ждать несколько дней, когда тебя, наконец, зачислят — просто убийственно, потому что тебя всего переполняет любопытством, ты чуть ли не подпрыгиваешь на месте, стараясь проявить максимум терпения, но тщетно.       По крайней мере, он выдохнул с облегчением, ведь самое страшное уже пройдено. Впереди была только дорога, полная новых открытий и, возможно, встреч.