1. Милица

Уже третий день во рту стоит стерильно-гладкий привкус крема от солнца, который не могли перебить ни дорогие обеды, ни виски, ни дешёвая газировка по семьдесят центов за банку. За двадцать пять с лишним лет я научился понимать, что это значит: я заебался. Естественно, я всегда заебанный. Просыпаюсь, пиздую на работу на велике (советую, кстати — никаких затрат на бензин, можно подкачать ноги и чисто формально причислить себя к энвиронменталистам-или-как-их-там), отрабатываю положенные мне ровно восемь часов, еду домой по кишкам переулков, ужинаю азиатской жратвой и засыпаю под научпоп — от такого некоторые товарищи вешаются. Но я не об этом. Я заёбываюсь на внутреннем, окровавленно-сердцевинном уровне, и мне нужно расслабиться по-настоящему. Кто-то для этого заказывает шлюх. Кто-то отправляется в тир и палит по мишеням, пока перед глазами не начнут мельтешить блёстки, как в китайском калейдоскопе. Я провожу исследования. С детства хотелось стать учёным, но не на хую верченым — великим, как Эйнштейн, но поехавшим, как Павлов. И для этого нужно выбрать новый объект. Подопытную крысу. К нам нелегально трудоустроили новую сотрудницу — мутная должность, нечто вроде секретаря, эксперт по грязной работе. На вид ей не больше восемнадцати. Черная проволока волос выглядит спутанной вне зависимости от выбора прически. Чаще всего завязывает их в два хвоста у основания шеи грязно-розовыми лентами. Хрупкая белая кожа блестит, как глазированная глина. Упрямо не подчиняется правилам делового дресс-кода. Идеально овальные ногти на пальцах хранят под собой залежи не то грязи, не то крови. Скорее всего, это второе — не первый и не второй день слышу гортанный клокот ее блевотины за желтоватой дверью туалета. Если бы я был извращенцем, то уверен, что мне захотелось бы увидеть потёки ее крови и водянистой рвоты на члене, держа ее за нос, чтоб она точно задохнулась. Но нет. Меня не особо интересует засовывание хуя в пизду — или в жопу, если по таким умозаключениям может показаться, что я пидор. Просто мне это неинтересно. Если очень долго не потакать своим импульсам, в какой-то момент они сходят на нет и позволяют сконцентрироваться на действительно важных частях жизни. Я даже не дрочу — дрочка, если верить гениям из интернета, разрушает мозг, а воздержание укрепляет самоконтроль. Просто работаю. Засматриваюсь на девушек в метро и почти физически чувствую, насколько сильно они не хотят находиться рядом. Покупаю колу с лимоном (без сахара, это важно). Глотаю кровь из язв во рту. Дышу пылью. Пью. Живу. Когда мои паучьи пальцы показались из-за двери недавно, я увидел в ее глазах неподдельный ужас. Мне даже расхотелось есть после этого — казалось, что вышло насытиться ее страхом, заглатывая его и давясь, как чайка. Звучит дохуя пафосно. Нихуя пафосного во мне нет — я не Ганнибал Лектер, который гени(т)ально водит ментов за нос и от которого текут нитакиекакфсе мадемуазели. Скорее, какой-нибудь Джон Доу, которого посадили за убийство жены в пьяном угаре. Никому не известный абсолютно обычный мужик, хотя и одеваюсь, как педик (злоебучий маленький процент итальянских и французских генов, если верить ДНК-тесту). У меня довольно странный цвет кожи, если так подумать. Однажды мне говорили, что я похож не то на дистрофика, не то на узника концлагеря. Первое лучше, не хочется даже на секунду представлять себя евреем. Но это все, поверьте, не главное. Главное — это глаза. Убийственные и в то же время запуганные, влажные, как у собаки. Какие они на ощупь? Как мокрый виноград? Как сырое мясо? Как космическая пустота в сердце удаляющейся от Земли туманности? У разных людей разные текстуры — это становится понятно не сразу, но если поэкспериментировать на стольких подопытных, как я, начинаешь понимать различия. Хотелось бы завести тетрадку и записывать их туда, как анорексички калории в своей скудной пище, но не хочется, чтобы она когда-нибудь попала в руки гипотетической любопытной Варвары, а оттуда — в полицию. Иногда я замечаю, как она подолгу за мной наблюдает, но не успеваю прочитать эмоции на фарфоровом лице. Наверное, следит, как добыча за хищником, пытается предугадать мою следующую атаку. Хотелось бы надеяться, что если у неё получится, я буду в силах прорваться сквозь её защиту. В один из дней я просыпаюсь, выпиваю одну чашку растворимого кофе без сахара и говорю себе: что ж, мой юный друг, приходит время действовать. Я принимаю сознательное решение наблюдать за ней, и оно продолжает пульсировать в голове, пока я еду по полупустым утренним улицам, освещённым солнечными лучами цвета мочи. Наблюдаю, как она ковыляет по коридорам оленёнком-переростком на нетвердых ногах в кружевных чулочках и испуганно сдвигает брови. Высокая как для девушки, даже выше некоторых мужчин в моей засранной конторе, но явно стесняется своей высоты. Всё время пытается спрятать бледное лицо в перевязанных лентами волосах, оборачивая вокруг лица, как шарф. Видны только глаза в окружении густых чёрных ресниц. Глаза, глаза. Так и не дают мне покоя, пока я следую за ней её личной чёрной тенью. Она прижимает узкие бледные коленки друг к другу и теребит рукав сиреневой шерстяной кофты (наверное, она принадлежала ещё не матери, если не бабке), когда я наконец решаюсь подойти. Звучит странно, как будто я неуверенный школьник, который стесняется признаться в любви самой милой девочке из класса. Как ни странно, когда я действительно был школьником, меня больше интересовали Джаваскрипт и С++, чем девушки. После поворота мышления в эту сторону Терри Дэвис стал шизофреником, а я — той версией себя, которая сейчас пишет никому нахуй не нужный код в офисе, которых тысячи по стране и миллионы по всему миру. Наверное, она ещё не заметила меня, так что я продолжаю впитывать детали. Ещё не представляю кульминацию, к которой неизбежно приведу её, чтобы не испортить ключевой момент завышенными ожиданиями. Губы слегка подкрашены розовым блеском, щеки подёрнуты румянцем — настоящая кукла, которую можно одевать, раздевать и разбирать на части. На шее ещё одна розовая кружевная лента с чем-то вроде медальона, не особо разбираюсь в украшениях. Её вполне можно назвать красивой, хотя она в это не поверит, если озвучить мысли вслух. Угловатая, неровная, несовершенная красота — грубый цветок. — Добрый вечер, — улыбаюсь ей я, показывая неровный забор зубов. Сейчас три часа дня, но эффектное вступление — верный способ заполучить внимание публики. По крайней мере, так меня учили в университете, пока я играл в тетрис в заднем ряду. Она оборачивается — вздрагивает всем телом, как будто через нежное мясо пропустили электрический ток — и смотрит на меня трепетно и неловко. Кажется, что она вот-вот начнет водить вздёрнутым носиком из стороны в сторону, как морская свинка. Подходящее, кстати, определение для её будущей роли. — Здравствуйте, — отвечает она слегка низким, но неожиданно милозвучным голосом. Не выпускает рукав кофты из тонких пальцев и мнёт его, как пластилин. Немного испугана, губы полуоткрыты. Я не удивлён реакцией, мне, если честно, в той или иной степени всё равно. У девочек при виде меня намокают глазки и трусики, а у мальчиков становится тесно в груди и в штанах. Она не закрывает ротик, а продолжает так же неидеально, как и до этого: — Вам что-то нужно? — Как вас зовут? — продолжаю наступление на западный фронт. Рваная улыбка не сходит с моего лица. Кажется, мою кожу разорвали и обнажили зубы, которые погребены под её поверхностью по всему моему телу. Если разрезать меня поперёк в районе кишечника, можно будет увидеть желтоватый, пощербленный зубной частокол. Но времени обдумать увиденное у вас, наверное, уже не будет, когда эти зубы разомкнутся. — Милица, — слегка нервно выговаривает она, часто моргая и переключая нежные глазные яблоки из стороны в сторону. Милая Милица. Теперь у объекта появилось имя, и не могу сказать, что мне это не нравится. Я хотел бы сломать её нежную шейку двумя пальцами с лёгким хрустом, как от раздавленного стекла, и расчёсывать волосы навсегда застывшего воплощения эстетики перед сном. Продолжать водить деревянной расчёской по гладким нефтяным струям, пока она не начнёт разлагаться. От неё совсем немного пахнет дешёвыми духами с имитацией запаха вишни. Наверное, вишня действительно пахнет так в сахарном блестящем мире, в который она возвращается, когда уходит по темному туннелю вглубь своей головы. — Приятно познакомиться, Милица, — ткань моего лица рвётся полностью, как ненадёжно сшито. Я стою рядом с кожистыми лепестками распустившейся раффлезии и вдыхаю трупный аромат вместе с кристаллами росы. Это слишком красиво, чтобы перестать заполнять лёгкие разлагающимся войлоком. Она, наверное, так хочет отшатнуться, но я уже держу руки на её стебле и собираюсь потянуть вверх. Эротика оголённых корней. — Простите, но мне пора идти, — вечное выражение страдания, как у Марии Магдалены на католических иконах. Чернильные линии бровей пытаются пересечься на белом листе лба. Я хочу посмотреть, как распустятся лепестки её губ, когда я перережу ксилему и флоэму в шее. Вязкий растительный сок на вкус как летний мёд. Тусклый героиновый свет ламп на потолке плавит мой оптический нерв, металлические стены отъезжают на задний план, кажется, что это на самом деле фильм. Сербский. — Почему бы мне не подвезти вас? Вас когда-нибудь возили на велосипеде? — я никогда не остановлюсь. Размокшие в воде маковые зёрна её глаз на секунду закрываются. Потом опять открываются, как неровно зашитая рана с разорванными стежками, и у меня опять не получается отвернуться. Мне хочется вечно наблюдать за вечным взглядом мяса и его мокрыми касаниями к моей коже. Чувствую что-то среднее между восхищением и возбуждением. Милица думает, каждый шаг мыслей отражается в блестящих черных дырах зрачков. — Хорошо, — слова такие же неуверенные, как и она сама, спотыкаются и разбиваются о воздушный хрусталь сразу после рождения. Я видел, видел, как в ней зарождается протест — «я езжу домой на метро, не нужно меня подвозить», что-то в этом роде, но его место занимает странная подавленность. Задумываться о причине — зря тратить время, которого у меня и так слишком мало (по сравнению со временем, которое пойдет на создание алиби и избавление от трупа). Может, я должен поцеловать её, чтобы разбивать хрупкое тело после этого было ещё интереснее. Использую момент лёгкой паутины молчания, чтобы положить тяжёлую руку ей на плечо и почувствовать содрогание тонкой кожи под тканью. Нет ни обжигающего тепла, ни замогильного холода. Просто стандартная температура кожи, которую можно снять вместе с остальной одеждой. Я вывожу её из разреза на животе лежащего на боку здания офиса, время от времени касаясь костей бёдер или нежных ладоней как будто невзначай. Когда уже подходим к велосипеду, Милица поворачивает голову, как кукла на шарнирах — тонкий гельминт пряди перечёркивает мрамор лица — и у меня просто не получается себе отказать. Беру его пальцами и заправляю ей за ухо, чувствуя, как её страх заполняет пространство вокруг, несуществующий эфир, в котором путешествуют электромагнитные волны. Она сжимается, как после стирки, болезненно хочет стать меньше, чтобы убрать присутствие моего тела из окружающего её пустого воздуха. Если всё пройдёт, как нужно, я действительно помогу ей стать меньше при помощи топорика для мяса и исполню её милую девичью мечту. Я сама благодетель. Святой Каматтечан. Сначала сам седлаю механизм, пока холодный ноябрьский ветер режет кожу на полоски бекона и разбрасывает по улице, потом киваю головой на северо-восток, за правое плечо. Люблю через него плевать, представлять, как ангела на нём разрывает пулями моей слюны, пока окровавленные перья падают в мутные берлинские лужи. Вес тела Милицы действует на мою спину по частям, распределяясь по касанию костей костями через слои теплой кожи. Чувствую её сердцебиение, учащённые обороты двигателя внутреннего сгорания в груди, когда она обхватывает обелиск моего торса и живота тонкими руками. Стараясь, тщетно впивается тонкими палочками пальцев, как котёнок. Дыхание хирургического разреза рта резко бьёт по моей оголённой шее. На самом деле я не знаю, что будет с велосипедом, если он не выдержит вес человека и грубого цветка, но отчаяние разрывает мои вены шипастыми стеблями и перекрывает доступ воздуха к мозгу. Это как недержание мочи. Если не доехать до дома вовремя, жидкая усталость выйдет из организма прямо на улице: грязно, неряшливо, со свидетелями, и что главное — без удовольствия, кроме базового удовлетворения потребности в чужой смерти. Мясо в ногах еле справляется с педалями, но безудержность моих костей побеждает металл, и мы начинаем полёт. Небо хочет меня разбавить серыми дождевыми тучами из грязной ваты, земля хочет смешать меня и асфальт в кровавую кашу с помощью арабских мигрантов. Не спорю, что я сам недалеко ушёл. Остановите миграцию, оставьте только милые сербские фиалки, которые я препарирую и положу в гербарий. До дома остаётся несколько километров, когда движение воздуха в ушных каналах растворяется в потоке неровного голоса: — Я не сказала, где я живу, мы едем совсем не в тот квартал… — Нет, мы едем в тот квартал, — хочу врезаться в машину спереди меня и перерезать шею водителя осколками зеркал заднего вида. — Заедем ко мне домой ненадолго. У нормальных девушек в таких ситуациях внутри должна закипать злость и переливаться за края пеной непонимания. Где оно находится в этом теле, между этих фиолетовых гроздьев органов? Милица не протестует, никак не показывает свое неудовольствие, если оно вообще есть и может в принципе существовать под карстовыми слоями кожи. Мне это на руку, но, тем не менее, подозрительно. Будь она постарше, я бы предположил, что она полицейский под прикрытием и, как только достану свои лабораторные инструменты, мне в живот упрётся дуло пистолета эрегированным чёрным членом. Не исключаю возможность, что мусора пытаются поймать меня на живца, но это не значит, что я не должен хотя бы повеселиться перед арестом и гэнгбэнгом с африканцами в тюремной камере. Проезжаю по лужам — водные патроны расстреливают облезлых голубей — и останавливаюсь возле здания, которое, скорее всего, по общеловеческим канонам, я могу назвать своим домом. По неписанным обществом законам в домах обычно живут — прямо как я — но в моём доме ещё и умирают время от времени. Это тоже происходит в современном мире, поэтому в животе никогда не назревает волнение при сравнении себя со стандартным трафаретом. Можно остановить средство передвижения возле бетонного блока, развязать узлы из металла и органической материи и встать нахуй, ну наконец-то. — Вы тут живёте? — Я тут живу. Полоски запаха вишнёвых духов накладываются на толстый слой гнили в воздухе. Разложение начинается уже за порогом. Когда насилую тугой, но уже не девственный замок толстым стальным ключом и поднимаюсь сперматозоидом в толстую кишку обиталища, слышу за собой неуверенный звон шагов Милицы. Я просто не могу допустить, чтобы такое совершенное существо жило в этом построенном из говна и палок мире, говорю я себе, когда веду её за собой в склеп своей квартиры. Нужно опасаться того, что она может пырнуть меня ножом в спину, но не верится, что она на такое способна. Как только прохожу через внутренний сфинктер двери, сразу направляюсь на кухню. Тратить время на прелюдии — бесполезная хуйня, не только в сексе, но и в других видах пенетрации человека. С нежным телом лучше проводить эксперименты после того, как я перережу её нежное горло и послушаю симфонию водного плеска её крови в вельветовой трахее. — Я приготовлю чай, можешь закрыть дверь? — надеюсь, не уловила отчаянность спешки в моём голосе. Шарюсь в промежности выдвижного ящика — может, её кожа настолько тонкая, что её можно перерезать тупым лезвием ножа из набора столового серебра? Тонкие металлические стебли несуществующего растения пересекают его рукоятку, блеском передают мне сообщение о том, как мило они выглядели на её коже, но я всё равно беру японский мясницкий нож. Решаю: потом. Когда закончу (но не кончу, она для этого слишком утончённая). У меня нет определенного плана и последовательности движений — каждый случай отличается друг от друга, и применять один и тот же чертёж для всех ситуаций будет безумием. Рюцу, в отличие от других инструментов, не помещается в рукав — так зовут машину смерти с пластиковой рукояткой, которую я сейчас удерживаю в узде, Рюцу — поэтому я просто смыкаю железные скобы пальцев на чёрной поверхности полимера и завожу руку за спину. Мои шаги становятся твёрже, как член, к которому с каждым сокращением сердца приливает больше крови. Весь путь из кухни до прихожей занимает, наверное, пять секунд или пять месяцев. Сейчас тяжело рассуждать, я слишком взбудоражен пышащей близостью убийства. Этот момент был обещан мне две тысячи лет назад, как Израиль евреям согласно их легендам. Милица стоит посреди моей комнаты, как мраморная статуя на песках пустыни из дешёвого паркета. Коленки сведены вместе, но ступни стоят порознь. Руки сложены в замочек. В весенних садах щек расцветают тысячи роз румянца, на губах играет стеснённая гвоздичная улыбка. Необычно, конечно, но пока что безопасно. — Чего радуешься? — пытаюсь не казаться обвинительным, спрашиваю скорее в шутку. Ответ не имеет значения, просто хочу тянуть время, как кишки из живота, который как-нибудь потом разрежу и исследую. Встречаюсь взглядом с её глазами — какая же поразительная глубина. Она раскрывает рот, как бутон тюльпана. И говорит: — У тебя же там нож, правда? Бумажная улыбка на её лице раскладывается в сложное оригами. Осознание приходит ко мне не сразу, поэтому удаётся не потерять самообладание и удержаться на шпалах ног. Она всё ещё улыбается так застенчиво, как будто я признался ей в любви. Наверное, менты всё-таки подловили меня. Пора бежать, но кто-то прикрутил мои ноги к полу саморезами и залил в мышцы антифриз. — Что ты имеешь в виду? — как хорошо, что часы прямого изучения человеческой анатомии научили меня держать дрожь в руках под контролем. — Не бойся, пожалуйста, — она слегка нервно приобнимает себя за плечи, — я не хочу тебя отпугнуть, правда. Я просто очень давно этого хотела, поэтому и согласилась поехать к тебе домой. — То есть ты типа думаешь, что я собирался тебя изнасиловать и угрожать ножом, чтоб ты не сбежала? — становится спокойнее, но совсем немного, как после половины бокала ликёра с низким градусом. Она всё ещё не ожидает, что я её убью, поэтому можно продолжить, но расхождение ожиданий с реальностью увеличивается, как голова плода алкоголички. — Нет, дурачок! — смех звенит в воздухе нотами металлофона, хотя Милица действительно волнуется, от воды в вазе с фиалками расходятся тревожные круги. — Я знаю, что ты хочешь меня убить, и я тоже этого хочу. Я так много смотрю видео про это на своём компьютере… — розы на щеках вянут, вместо них распускаются яркие кровавые пятна рододендронов, — мне нравится смотреть, как медленно убивают. Мне правда очень хочется, чтобы меня красиво убили, я пью таблетки, чтобы мне это снилось каждую ночь. Но утром я опять просыпаюсь, и я — это я, и я жива, и у меня в сердце нет лезвий и иголок… Я только так смогу стать по-настоящему красивой, без таблеток, чтобы показать — свой — внутренний мир — понимаешь же? Нет, я не понимаю. Я не вижу в убийстве чего-то сентиментального и высокого. Это как есть сочные бургеры в макдональдсе в перерыве между работой. Быстро, вкусно, когда жир и сок насильно брызгают из свежей говяжьей котлеты и стекают вниз по подбородку, удовлетворяя голод и буржуазную потребность в возвышенных вкусовых качествах. Несмотря на несомненное удовольствие и практические мысли, возникающие в процессе — сколько калорий в котлете? где выращивали помидоры и капусту, которые молотит зубной комбайн? — не могу выжать из мокрой тряпки своего мозга никаких поэтических эпитетов. Не могу ничего почувствовать, открыть внутри себя или между двух хлебных полушарий гамбургерной Земли. Только клиническое восхищение результатами. Окончательный вывод? Милица очень, мать её, странная. Её корни проникают глубже в пол, змеино доходят до самого фундамента здания и продолжают свой рост вниз, в землистый бетон. Один из этих нежных белых корней пробивает мою грудную клетку, как будто это поролон, и через слои пенопластового мяса добирается до самого пульсирующего сердца. Рюцу в моей руке безвольно поникает плазмолизированной растительной клеткой. Милица поступила со мной хуже, чем любой специальный наряд накачанных молодчиков в полицейской форме. Они могли забрать у меня возможность — свободу, оружие, объекты исследований — но не желание. Она, уродливое цветение, вытащила из лощины под аркой моих рёбер само удовольствие убийства и проглотила его сама. Не было ярости, хотя она должна закипать в кожаном котле в районе груди. Если она не будет бояться момента смерти, самого важного для человеческих существ события, чем у меня получится насытиться и как мне протянуть ещё несколько месяцев? Милица оставила мне только самую базовую планку удовлетворения потребностей — оргазм без семяизвержения, овсянку на воде на тарелке в пятизвёздочном ресторане. — Понимаю. Вроде, — хочу уже поскорее разделаться с грязной работой, закинуть безголовую статую её тела в свою ванную и смотреть однотипные боевики следующие несколько часов. Бесполезная оболочка. — Что ты хочешь со мной сделать? — стесняется, как девственница перед первым разом (которого не будет, даже после её смерти). Занавес ресниц закрывает глазную сцену, гипсовые руки бессильно цепляют нитки кофты, как лепестки маргаритки — любит? не любит? Не любит. Милица не вписывается в нагие стены моей квартиры, она слишком детализированна, как приклеенная на туалетную бумагу схема вышивки из журнала для домохозяек из шестидесятых. Если бы позволяла современная наука, я бы заморозил её в этом моменте и поставил в коридоре навсегда, как музейный экспонат, пережиток прошлого. — Отрубить голову, — отвечаю без задней мысли. Бессмысленный диалог, но детская обида не даёт мне сразу же перейти к делу и добавить на холст капли красной краски. — И? — закусывает лилию нижней губы, ножки слегка дрожат и с правой сползает кружевной светло-розовый чулок. — И всё, — пожимаю плечами, приближаясь на один-единственный шаг. Глаза сразу же распахиваются, кисточки ресниц взмывают вверх. Обиженный ребёнок, как и я — как будто смотрю в кривое зеркало. Конечно, я не дам ей того, чего она хочет, как раз потому, что она этого хочет. — А чего ты хотела? Могла хотя бы притвориться, что тебе не хочется умирать, — кручу лёгкую рукоятку Рюцу в неплотно сжатом кулаке между перекладин пальцев. — Покричать, например, «Не убивай меня, пожалуйста!», типа того, иначе мне не в кайф. Если бы насильникам просто хотелось поебаться, они бы вызывали проституток. Им надо, чтобы жертве не хотелось, и мне тоже. Тонкая берёзка тела поникает, серёжки перетянутых лентами волос и уголки губ безвольно опускаются к земле. Белые ветки рук прекращают свои движения, как будто ветер улёгся, и застывают в древесном благолепии. Единственное, что я могу сделать, чтобы получить хотя бы гранулу положенного мне наслаждения — пришить её, когда она меньше всего этого ожидает. Двигаюсь вперёд. Конечно, удивление не так успокаивает, как страх, но голодающему лучше наесться древесной коры, чем умереть от сковывающего тело холодом недоедания. В нескольких шагах от неё. Ротик открывается, как тюльпан утром, обнажая пестики и тычинки в пещере лепестков. Момент сахарно застывает. Вижу всё и сразу — ручьи волос, вздёрнутый нос, мозаику румянца на щеках, реки вен на руках, глаза, глаза, глаза, когда она успевает в растянутых на годы нескольких секундах сказать: — Я хочу… И я замахиваюсь ножом. В фильмах всегда утверждают, что если снести голову лезвием или пулей, кровь выстрелит из обрубка шеи фонтаном в потолок. Брусничный фейерверк. Это такая же ложь, как и то, что Израиль не контролирует Америку. В жизни всё происходит намного грациознее. Удивлённое выражение застывает на личике Милицы навсегда, навсегда, навсегда. Тоненькие, почти незаметные брови сдвигаются под тупым углом — как же так? Глупый, глупый грубый цветок. Ножом не получается срезать соцветие так же гладко, как топором, поэтому приходится впечатать лезвие в хрустящий стебель шеи несколько раз. И, как только заканчиваю, голова летит вниз — ленты мелькают в волосах, кишки в нефтяной реке — а через фрагментированную долю секунды приземляется на пол с мягким стуком. Кровь вытекает мягкими морскими волнами, я бросаю нож на пол и подставляю замёрзшие ладони под тёплые клюквенные струи. Как нежно они целуют одеревеневшую кожу, как мягко стекают вниз по ткани кофты Милицы и впитываются в бесконечные сантиметры шерстяных ниток. Фиолетовый цвет плавным градиентом напитывается коричнево-красными потоками. То, что голова находится в сознании ещё тридцать секунд после отрезания — тоже враньё. Доказано экспериментальным путём мной лично, хотя я нигде не публиковал результаты своих исследований. Если бы это было так, Милица бы успела закончить своё предложение. Спокойные струи вишнёвого сока стекают по юбке. Пила молочный коктейль с клубникой и нечаянно пролила на себя. На фарфоровые ноги, разлинованные красными чернилами по чертежу. На кружевные салфетки чулочков. Какое интересное дизайнерское решение. Когда наконец перестаю поддерживать тяжёлое тело рукой и разрешаю упасть, кровь льётся на пол, как красное сладкое вино из горлышка бутылки. Кукольная голова с остекленевшими навсегда глазами обречённо лежит рядом с когда-то своим леденеющим телом. Бутоны анютиных — на самом деле милициных — глазок когда-нибудь завянут. Что бы она подумала, если бы эти глаза до сих пор могли видеть? Расплакалась ли бы, увидев испачканные свекольным пигментом кофточку и свитер? Бесчувственное спокойствие гнездится в пучине живота тяжёлым холодным змеем. Безвольно раскинутые руки её частично повторяют двуглавого орла с флага или рисунок вен на листьях роз. Я спокоен, она покойна. Сможет ли её кожа побледнеть ещё больше, если из туннелей артерий выедут все кровеносные поезда по рельсам плазмы? Станут ли от этого изящнее её пальцы и запястья, которые я смогу приложить к своему лицу и представить, что у меня есть девушка? Не знаю. Опускаюсь на одно колено, как будто собираюсь сделать предложение Офелии в реке из её собственной крови, и рассматриваю конечный итог. Убийство — это импульс, как электромагнитные импульсы в человеческих мозгах и компьютерах. Мой успех зависит от его подавления, а оно, в свою очередь, зависит от качества предыдущего убийства. Но некоторые бессмысленные импульсы подавлять мне не приходится в силу отсутствия у них сколь-либо значительных последствий. Например, покупку одной банки колы в день — спасибо за нормальную зарплату, герр Шнайдер (Dan Schneider, bring all my bitches back!). Или желание ощутить вес неидеального эллипса её головы в моих передних конечностях. Когда поднимаю почти невесомую Милицыну голову (человеческий мозг составляет только два процента от массы тела, хотя и потребляет двадцать процентов всего кислорода), антрацитовые волосы мягко обволакивают мои руки, как ковыль в забытых полях. Я обиделся на неё за то, что она не дала мне выжать всё из собственной сладкой мякоти, но она, в конце концов, ещё не плод, а всего лишь цветок. Поэтому я благодарен ей хотя бы временно за пониженный уровень беспокойства перед следующим убийством. И, прикрывая глаза, касаюсь губами её тонких губ — посиневших, как лепестки незабудки. Это, конечно, невозможно, но на долю секунды кажется, что у меня получилось впитать её последний выдох.