2. Кэтрин

Вечер после смерти Милицы прошел именно так, как я и планировал. Сначала взял тело на руки, как жених под венцом, и аккуратно положил в устричную раковину ванной, чтобы потом разобраться. Голову аккуратно взял с собой, пока запах гнили не перебил приторный аромат вишен, и смотрел боевики, отстранённо поглаживая проросшие початки волос. Когда засыпал, пока на экране китайцы мочили американцев на корейской границе, прижимал остаток Милицы к себе и водил пальцами по теперь уже навсегда открытым для меня глазам. На ощупь не особо отличались от варёных кроличьих почек. На следующий день — а это была удачно подвернувшаяся суббота — я принялся за работу. Посетил тело Милицы в ванной, полюбовался его хаотичной геометрией в последний раз и принёс с кухни топорик для мяса. Разделывать её было, конечно, тяжелее, чем отрезать голову — сначала отсоединил руки, потом ноги, после этого, насколько смог, разрубил торс на части неравного размера с рваными краями. Один из плюсов разреза тела через некоторое время после смерти — отсутствие проблем с кровью. Весь этот эритроцитный понос стекает вниз и не ебашит из артерий и вен сразу же после входа лезвия в мясо, а если учесть ещё и то, что большая часть томатного сока вытекла после того, как я отрезал Милице башку, ванная комната запачкалась намного меньше, чем при других обстоятельствах. Ближе к концу мышцы наполнились крупной шершавой солью усталости, но процесс придал мне ещё немного спокойствия. Самую малость, чтобы не сорваться и не перестрелять половину старух в моём подъезде просто так. Ещё несколько часов потратил на оттирание свернувшейся крови с паркета, присохшей к нему, как сперма к старым носкам, пока не смог рассмотреть своё нечёткое отражение в каждой половице. Когда накопленная молочная кислота в мышцах пересилила желание чистить пол вместо собственной души, пришло время вытаскивать телефон и набирать номер очередной конторы по аренде автомобилей. Обычно я притворяюсь лохом-туристом (благо, заметно иностранное ебало позволяет) и позволяю им наебать себя на несколько сотен, чтоб снять с себя возможные подозрения. Пока ждал, когда пригонят мне колымагу, успел упаковать запчасти от Милицы в мусорные мешки и восхититься гладкостью её кожи в последний раз. С головой тоже пришлось попрощаться, а жаль. Помогало только осознание того, что скоро заёбанность вернётся и я пришью ещё какую-нибудь мадаму, и уже с ней я дам себе волю. Ярко, стремительно, как оргазм после воздержания. Фольксваген Пассат цвета спермы сифилитика подъехал под моё жилище часов в двенадцать. Расплатившись с водилой специально отложенными на это дело деньгами, я перетащил Милицу вниз — по частям — и аккуратно, как строитель-гастарбайтер, упаковал в багажник. После этого с трудом вспомнил, чем педаль тормоза отличается от сцепления, и отправился колесить по окрестностям Берлина с почти центнером человеческого мяса на постоянном расстоянии меньше метра от меня. После съезда с федерального шоссе номер пять (почти как скотобойня номер пять — вот бы Воннегут охуел, увидев этот пиздец) я добрался до какого-то заповедника под названием Landschaftsschutzgebiet Königswald mit Havelseen und Seeburger Agrarlandschaft. Полное наименование я уже потом посмотрел на карте — в тот момент меня больше волновало, что делать с заполняющим мои пластиковые мешки гнилым ягодным соком органическим грузом. После этого начались исследования богатой видами под угрозой исчезновения немецкой природы, пока я пытался найти свободное от туристов озеро. Как оказалось, я даже частично заехал на территорию Потсдама в своих поисках, но так как я не встретился лицом к лицу с разъярёнными, как накачанные виагрой быки, пограничниками, я не особо волновался. Наконец получилось остановить корыто на колёсах возле маленького озера с неизвестным мне названием. Будь я предусмотрительнее, добавил бы в мясной рулет немного камней, чтобы он пошёл ко дну, как Европа после открытия границ для мусульманских мигрантов. Увы, сейчас они были уже перемотаны изолентой — невольно, до сладкой ностальгии, вспомнились розовые, как кишечник, ленты на волосах Милицы. Наспех забросил сладкие подарки в открытый рот озера. Долго, пока солнце не начало клониться на запад, как любой уважающий себя либерал, смотрел, как они сначала качаются на зеркальный поверхности, похожие на брёвна, и наконец идут ко дну. Когда последний пакет — тот, в который я бережно завернул голову, поцеловав на прощание — исчез в пищеводе водоёма, пришло время ехать домой. Если верить непоколебимой логике, всё должно было быть в порядке, можно было успокоиться и выдохнуть дым волнения из лёгких. Только вот нихуя. Все те несколько часов, которые я искал нелогичные обходные пути и слушал песни времён молодости моего бати, с трудом получалось подавлять волнение. Перед глазами из стороны в сторону текла арабская вязь слишком живых картин моего ареста, тюремной баланды и анальных утех с сокамерниками без моего согласия. Дело было даже не в весе проблемы (весов у меня в квартире не стоит, но я бы предположил, что в теле грубого цветка имелось по крайней мере килограммов семьдесят). Основную опасность представляла моя милейшая соседка Кэтрин. Кэтрин на данный момент лет этак тридцать, и я понятия не имею, что принесло эту до мозга костей американскую даму в Германию. Скорее всего, вечная погоня янки за несуществующим европейским идеалом. Почему нельзя было понять, что если их предков несколько столетий назад настолько заебала жизнь на этом континенте, что они переплыли море и начали вырезать индейцев, возвращаться назад не имеет особого смысла? Обычно она воображает себя стереотипной домохозяйкой из шестидесятых и ведёт себя соответствующе. Там ей, наверное, самое место — валиум плюс мыльные оперы для побега из реальности плюс муж, которого в современной жизни у неё нет. Каждый день, когда я спускаюсь к моему железному ослу, чтобы отправиться на Arbeit macht frei, она приветствует меня сочащейся кукурузным сиропом улыбкой с балкона. Иногда бросает на меня бомбы приветствий и пожеланий хорошего дня. Наверное, хочет казаться среднестатистической Хильке или Магдой из тридцатых, которые перестали существовать как явление после 8 мая 1945 года. У кого, если не у неё, получится разглядеть мельчайшие подозрительные детали и передать меня в руки последователей бравого дела гестапо? Наконец подъезжаю к дому и паркуюсь, постоянно ощупывая местность глазами. Когда получается остановиться, не устроив 9/11 в миниатюре, выхожу из ржавого пуза Пассата и собираюсь проверить багажник. Когда я спускал мясную сперму в пизду озера, возможное внимание свидетелей волновало меня больше, чем пятна на обшивке. Сейчас самое время устранить возможные кроваво-гнилые следы и вернуть Фольксваген законным владельцам в первозданном виде. Захлопываю за собой дверь и уже направляюсь к гузке автомобиля, как вдруг меткая снайперская пуля оклика останавливает меня на полпути. Слышу за плечом до рези в животе знакомый голос: — Здравствуйте! Ну, приехали. — Добрый день! — оборачиваюсь, как закрученная ключом на двенадцать гайка. Почему я настолько невообразимо проебался? Конечно, Кэтрин пришвартовалась за моей спиной и расчленяет меня взглядом. Куда-то исчезла, стёртая вымоченным в ацетоне ватным диском, присущая ей леденцовая улыбка и потускнели глаза — кончился завод в сложном механизме. Внутренние органы складываются в косу и так морозно переплетаются, что вместо углекислого газа я выдыхаю чистый холод отдельными микроскопическими льдинами. Это значит только одно: она что-то знает и ждёт от меня словесного подтверждения. Не преувеличением будет предположить, что она прямо сейчас жмёт на кнопку диктофона своим по-коммунистически красным нарощенным ногтем, чтобы передать улики ментам. — Мне бы хотелось с вами поговорить, — странно мнётся на месте ожившим мешком картошки. Я живу в этой раковой опухоли здания уже почти два года, и ни разу за этот срок она не вела себя так, как сейчас. Но вот по лицу проходится невидимый скальпель и размыкает накрашенные губы, чтобы показать улыбку. Можно ненадолго успокоиться. — О чём? Я сегодня был в природном заповеднике, вас интересует природа? — изворачиваюсь, как глист в предсмертной агонии вне тела хозяина, чтобы свернуть тему на другую полосу. — Немного интересует, но… — я никогда не дам ей закончить предисловие к обвинению. Даже если это выставит меня скрытным убийцей в её глазах — а я им и являюсь, всё по факту — мне нужно перебраться в свою сычевальню прямо сейчас, чтобы придумать надёжный план захвата и обезвреживания. То, что мне придётся её убить, начинает казаться чем-то самим собой разумеющимся. Да, мне нужно заполнить не до конца заштукатуренную Милицей дыру до краёв, чтобы успокоиться окончательно и убрать из телесных систем весь песок раздражения. А ещё мне нужно избавиться от потенциальных стукачей. Убийство Кэтрин поможет разобраться с двумя проблемами сразу одним ударом. Вот это я лихач. — Тогда и поговорим об этом как-нибудь потом. Хороших выходных, Кэтрин! — не хочу смотреть на изменение выражения её лица, будто в диафильме прокрутили следующий кадр, и вхожу в подъезд. Прячусь за дверью своей квартиры, как крутые парни за столом со стволом в руке в экшенах, и чувствую, как пульсирует сердце, наверное, я сейчас потеряю сознание. Тело на автомате заваривает лапшу Maggi со вкусом грибов, включает на телефоне документалку про воздействие фентанила на организм и впитывает в себя похожие на глистов макароны, но мозг непрерывно пережевывает мысли. Сегмент за сегментом так нужного мне эхинококка. Когда милая американка в видео просит подписаться на канал и принести своих белых детей в жертву Молоху, я уже знаю, что должен буду сделать завтра. Ночью у меня вроде как должны проигрываться перед глазами моменты смерти Милицы, но вместо этого снится моё детство в посткоммунистической дыре до миграции в нихуя не лучшие места. Хорошее было время. Утром воскресенья я первым делом — естественно, после чистки зубов, ссанья и контрастного душа — беру свою старую футболку с логотипом Юниона и обливаю, как ебало Бонни Блю спермой в порнофильмах, красным пищевым красителем. В головной теплице опять мелькают сцены с непосредственным участием Милицы, и я вспоминаю, как кувшин её тела разливал кровь на мой пол снова и снова. В день, когда я окончательно вырвал её из мягкой жизненной почвы и поставил в вазу ванной, чтобы потом беспощадно выбросить — такова судьба большинства цветов — я был в более деловой одежде. В рубашке и джинсах, вроде. Но Кэтрин это знать незачем. Рубашку мне ещё много раз надевать в контору, а за шмот с логотипом футбольного клуба поехавшие фанаты могут и избить. Потом переодеваюсь в карнавальный костюм нормального соседа — штаны из Лидла и обыкновенную майку без принта — и мысленно рисую крест напротив первого пункта в списке. Мягко, почти с хлюпаньем упавшего члена, выхожу из прихожей — по оптическому нерву текут блёстки воспоминаний о том, что было позавчера, без перерыва. Мокрая, как пизда, которую я никогда в жизни не трогал, футболка пачкает пальцы розоватыми отпечатками. Лепестки сакуры на японской картине. Натуралистичность рассыпается прямо в руках, но Кэтрин, скорее всего, не заметит. Если заметит, будет для неё уже поздно. Стучу в её дверь. По нескольким сантиметрам дерева проходят морские волны звука, латунные цифры на поверхности дрожат от силы шторма. Наконец в ритме своих ковбеллов стука слышу вставки её шагов. Если бы я был каким-нибудь Трэвисом Скотиной, у меня получилось бы слепить из этого бит и записать трек про кодеин и бриллианты. Наконец дверь приоткрывается, и я вижу бесплатное превью Кэтрин. Взгляд потуплен, но при виде меня поднимается выше и сверкает лезвием ножа. Из-за занавесок губ появляется зубная сцена. — Доброе утро, Кэтрин, — до меня доходит, что я до сих пор не знаю её фамилии. Главное, чтобы она не оказалась Коэн или заканчивалась на -штайн и -берг, хотя я в большинстве случаев могу отличить евреев от остальной популяции. — Здравствуйте, — через салфетку кожи неуверенно проступает жидкость румянца. Где-то я это уже видел. Наверное. — Я чем-то испачкал футболку, когда готовил позавчера. Вы домохозяйка, поэтому, может, знаете, как расстрелять, то есть отстирать, пятно? — улыбаюсь, как я умею, чтобы по её коже прошёлся мокрый скользкий язык волнения, и показываю ткань. Красное на жёлтом — флаг Вьетнама наоборот. — Да, могу, — бык на корриде бросился на красную тряпку. План сработал. Мысленно глажу себя по голове со стороны. — Не находите, что лучше этим заняться у меня в квартире? Там можете мне всё показать наглядно, — сминаю футболку в кулаке и смотрю ей в глаза снизу вверх. Вижу явное смущение, но с нетипичной ноткой радости. Скорее всего, не может дождаться, когда выведет меня на чистую воду и будет считаться героиней жилого комплекса следующие несколько месяцев. — Хорошо, — жду, что она зайдет в квартиру и возьмёт с собой какие-то устройства для датамайнинга, но Кэтрин сразу же закрывает за собой дверь и встаёт рядом со мной, как будто пытается скопировать меня по трафарету. Спускаемся вниз по лестнице — она семенит за мной, как жертвенный ягнёнок, и всю дорогу не формирует ни одного предложения. Готовится? Обычно она бы уже начала заёбывать меня рассказами о том, какие удобрения она добавляет в землю, чтобы лучше расли гортензии, и что вместо соды в тесто для пфаннкухен лучше засыпать разрыхлитель. Наконец мой натренированный ключ насильно разворачивает замок, и мы входим в мою лабораторию. Кэтрин встаёт в прихожей и оценивающе осматривается вокруг, пока я закрываю дверь. Отрезаю нежный слоёный торт от внешнего мира на следующие несколько часов. — Подождите, сейчас схожу в ванную и захвачу мыло, — сжимаю футболку в кулаке так, что костяшки пальцев белеют, и направляюсь по уже много раз пройденной траектории. На этот раз всё будет неожиданно. Заверну Рюцу в ткань и засажу её Кэтрин в спину, как положено, по самую испачканную малиновым вареньем рукоятку, чтобы она не успела даже вскрикнуть. Становится немного спокойнее. — Но у тебя же там кухня, — пуля слов пробивает меня насквозь, я вынужденно останавливаюсь железнодорожным составом. И всё бы было абсолютно в порядке вещей, но она ни разу, блядь, не была в моей квартире. Откуда она знает планировку? Её квартиру строили по другим чертежам, это нелогично, как противотанковые мины в огороде у моей бабки, как межрасовые браки, как жизни большинства граждан этого помоечного мира. — Откуда ты знаешь? — нужно успеть добраться до ящика и запустить мысленную программу в мозговом эмуляторе, пока есть время. Ручка — нож — ткань — рука — хрупкие фарфоровые рёбра и стеклянный треск хрящей под металлическим натиском. Я не могу с ней не справиться. Не могу. — Ты не поймёшь, но я очень скучала, — голос доносится сквозь пелену, отражается от стен и путешествует сквозь дерево, бетон и арматуру, пока пальцы скользят по пластиковой рукоятке. — Пускай и прошёл всего лишь день, один день, и я вновь смогла попасть сюда. — Мы даже не каждую неделю разговариваем, — отточенное тело знает, что я справлюсь с тонким мясным препятствием, но голова идёт кругом. Вращается вокруг своей оси, сплющивается с каждым оборотом во время движения по орбите. — Раньше мы вообще не разговаривали, — в голосе вибрирует грусть, а я двигаюсь, пытаюсь слиться со стеной и прорасти тератомой на другой её стороне. — А в первый раз поговорили слишком мало. — Мы буквально здороваемся каждое утро, — выступаю в комнату, переставляю конечности, как паук. Я ударю её в спину. Осознаю, что это подло, но мы не на поле боя и точно не можем считаться равноценными врагами. Мне просто нужно использовать её в качестве ступени к очередному карстовому слою спокойствия, и чем больше она будет разочарована потерей жизни, тем лучше для меня. — Когда ты в прошлый раз отрезал мне голову, это было слишком быстро, слишком грубо, как сказать… Кустарно? — накручивает отдельный локон из схваченной лаком укладки на палец. Как будто пытается вытащить кишки из моего живота сантиметр за сантиметром. Из лёгких выбивается воздух одним боксёрским ударом. — Тебе же это тоже не понравилось. Ты, наверное, испугался, но я бы не сбежала всё равно. У меня больше не получается двигаться. Мышцы и сухожилия парализованы температурой, близкой к абсолютному нулю. Мягкий жир мозга не хочет и не может обрабатывать ситуацию. Даже если эта шлюха видела расчленённое тело, откуда она могла узнать о причине смерти? Откуда она знала, что Милице не понравилось умирать по-моему и что она хотела чего-то эстетичного, как в японских гуро-фильмах? — Как ты об этом узнала? — пальцы и рукоятка пытаются слиться в одно целое, чтобы нож двигался, как продолжение руки. — Она, бля, даже не кричала. Подсматривать в глазок — это не по-добрососедски. Такие порядочные домохозяйки, как ты, должны это знать. — А я и не подсматривала, — указательный и большой пальцы обхватывают крупную серьгу в ухе и бесцельно крутят из стороны в сторону. Почти так же, как Милица рукава своей сиреневой кофты. — Я всё видела, потому что ты не вырезал мне глаза. Я действительно всё время думала о тебе, пока не вернулась. Поэтому, давай, я дам тебе ещё один шанс? Я слышу по глыбам волн в моих ушах, как внутри меня вскипает лимфа и раскалённо режет пустоту в голове. Она узнала о Милице, а сейчас, наверное, пытается надавить мне на совесть и сгноить важный внутренний клапан. Думает, если у неё получится, у меня не хватит сил тела и духа покрошить её тело на отдельные мясные полоски. Не получится. Сейчас нужно концентрироваться не на ответах — если убью её, они будут не нужны — а на действиях по извлечению жизни из телесной оболочки. Одновременно успокоить себя и разбалансировать её. Пускай жидкость вытекает из трещин. Пускай стекло хрустит под подошвами, как зубы. — Какой нахуй шанс, ебанутая ты сука? — настраиваю свои ответы на её частоту. — Если бы Милица не хотела сдохнуть сама, я был бы спокоен. А она не боялась, не злилась, не протестовала, стояла, бля, как… — ответ застревает у меня в горле, воспоминания давят тело и внутренности асфальтовым катком, — как цветок. Если бы она действительно боялась меня, или смерти, или там ада с раем, мне было бы намного лучше. — Но тебе не казалось, что тебе больше понравилось бы, если бы ты поступил иначе? — опять (почему опять?) слышу блеск тона обиженного ребёнка в полностью взрослом голосе. Странные картины маслом чужих мыслей насильно заполняют голову, как напиток стакан. На секунду застываю бетонной колонной, монолитом. Перед слишком узкими дырами глазниц разворачивается тень о двух главах: одна растёт, как положено, между плечевых костей, другая — из широкой ладони. Как будто вытянутая рука тоже стала шеей и поддерживает голову не снизу, как я привык, а сверху, как ёлочную игрушку, за короткие волосы. Приходит странное понимание, что у одной из голов — вписывающейся в рамки привычных событий — лицо моего отца, но, к сожалению, я знаю, что мой отец так не выглядит. К сожалению, потому что в противном случае у меня хотя бы могло быть объяснение явленным мне откровениям. Что означает moj je tata zlocinac iz rata? Почему я на уровне костного мозга внезапно и иррационально боюсь схожести силуэта с двуглавым орлом? — Ты понимаешь, что ты замкнул цикл, который не должен был замыкать? — раздвоенный, как змеиный язык, голос обматывается вокруг талии и вытаскивает меня обратно из теневой печи. — Тебе не кажется, что было бы лучше, если бы ты исправил ошибку прошлого, можно сказать, неровный набросок, и написал на его месте картину? Я даже могла бы пожертвовать свою кровь вместо чернил. Она такая алая, моя кровь. — Ничего мне не казалось, — всё в теле, кроме члена, напрягается до состояния нержавеющей стали и готовится к атаке. У меня нет рационального объяснения, поэтому лучше считать, что оно мне не нужно. Просто проигнорировать пять секунд в промежутке между землёй и тем, что под ней, и настроиться на то, что мне по-настоящему понятно. — Хочешь, чтобы я тебе отлизал за то, что ты не сдашь меня легавым? Я, бля, тебя на месте замочу. — Только медленно, — в голосе Кэтрин больше нет разочарования, оно наполняется тёмно-синими мазками грусти, возможно, переходящей в злость, хотя я не могу этого ощутить до конца. — Пожалуйста. Последовательностью движений обнажаю Рюцу, как выходящую из ванной актрису в порнофильме. Полотенце сползает с её плавного тела, обнажает все самые аппетитные части и — самое главное — похотливый язык лезвия. Внутри пульсирует никуда не исчезнувший страх, который я щедро заправляю порошком ярости, яичным порошком из прототипов смеси для торта для домохозяек. Мне нужен взрыв, как после смешения пороха и кислорода при высокой температуре, потому что только после него приходит глубоководное гладкое спокойствие, давящее на тело сотнями килограммов ледяной морской воды. Почему мне постоянно встречаются самые ебанутые женщины Берлина? Иногда мне в голову приходят интересные мысли. Одна из них заставила меня учить Пайтон в тринадцать вместо того, чтобы курить с одноклассниками в подворотнях и резать других одноклассников в других подворотнях. Благодаря этому я попал на территорию, которая когда-то называлась ГДР — или ФРГ; в зависимости от района. Странно осознавать, что я работаю на западе и живу на востоке, хотя двадцать лет назад меня бы за это заставили жрать собственные кишки. В двадцать лет я решил переспать с шлюхой за тридцать евро вместо того, чтобы попытаться найти себе девушку для общественного одобрения. Это дало мне понять, что вставлять свой нож в чужие мышцы приятнее, чем свой член в чужую плоть. С тех пор я напрочь отказался от всего, связанного с сексом, и не могу сказать, что это не пошло мне на пользу. Сейчас мне в голову приходит, что если я хитростью заставлю Кэтрин обернуться, то смогу забить Рюцу ей в спину, гвоздь в мясную стену, и получить обещанное мне две тысячи лет назад удовольствие. И я, если верить назревающей пульсации под рёбрами, даже знаю, как это сделать. — Можешь раздеться? Мне так легче будет работать, — коротко остриженный затылок покрывается пулевыми ранениями пота. Конечно, она не разрешит мне посмотреть, как она раздевается, но разрешила бы мне разрезать её голое тело на шестьдесят ровных кусков и отослать их в каждый из американских штатов (их же шестьдесят?). Конечно, это нелогично. Но то, что я увидел минуту с лишним назад, поведение Кэтрин вчерашним вечером и сегодняшним утром — тоже нелогично, полностью бессмысленно. Поэтому я уверен, стою ровно, как будто опять отдаю честь в мутном потлке армии перед тем, как отправиться срезать кожуру с картошки и чужих рук. — Закрой глаза, — слышу стеснённый тон цветочного лепестка, поэтому понимаю, что достиг второстепенной цели на пути к главной. — Нет, — металл лезвия Рюцу перетекает по моей руке вверх и выпадает изо рта раскалёнными каплями. — Имею право всё видеть. Если хочешь, отвернись. Она ловит подсунутое мной предложение, как букет на свадьбе, и сжимает тонкими пальцами между красных стрел ногтей. Разворачивается к стенке одним движением, как игрушечная балерина в музыкальной шкатулке, как военнопленные перед расстрелом (расстреливали ли балерин когда-нибудь?), и берется пальцами за нижний край своей блузки. Мне хочется кричать и смеяться, разбрасывать смех повсюду крупными горстями, чтобы все голодающие всласть полакомились моим хохотом, но в голове рыболовным крючком сидит чёткое осознание, что у меня катастрофически мало времени. Делаю шаг к цели, стараясь двигаться как можно незаметнее, по-кошачьи, потом ещё шаг. Останавливаюсь — у механизма кончился завод — и воображаю себя средневековым палачом, готовым снести преступнику голову топором. Заношу руку под углом в сорок пять градусов, как будто собираюсь кинуть плотную зигу, но Рюцу в свинцовом кулаке не даёт сомневаться в истинных намерениях. Кэтрин наклоняется, чтобы снять юбку. Нож орлом пикирует вниз. Звуки соединения металла с плотью и костями резкие, как в кошерном мясном магазине. Кровавое конфетти брызгает мне на лицо, и я слизываю угловатые фрагменты с губ. Гемоглобиновый чизкейк. Крик Кэтрин разрывает мне барабанные перепонки, но я понимаю это с опозданием — кромсаю, разделываю, дроблю спину с её ноздреватыми лёгкими и арфой рёбер, пока в глазах не потемнеет. — Это же только начало, да? — из-за клёкота крови в бронхах и трахее не сразу получается понять, что она пытается до меня донести в адреналиновом бреду. Мозг действует намного медленнее, чем рука. — Ты же ещё расчленишь моё тело, да? Не отвечаю. Даже не потому, что считаю это ниже своего достоинства — о каком достоинстве может идти речь, если я живу не одухотворённее обыкновенного дождевого червя? Просто слишком погружён в своё охуенное занятие, чтобы отвечать. В детстве меня бы за такое поведение избили. На этот раз избиваю я. Вместо туфли у меня в руках Рюцу, вместо моих глаз страх и негодование заполняет её глазницы. Не знаю, сколько ударов понадобится, чтобы Кэтрин отбыла в мир иной либо от болевого шока, либо от потери крови, либо от травм, поэтому наслаждаюсь. Уже готовлюсь открыть рот, чтобы затянуть какую-нибудь песню. В моменте кровавый всхлип в тысячах бронхиол разрезает ленту моей затеи. — А я думала… — тело её держится в прямом положении только из-за подпорки стены. Скоро ноги согнутся под весом тела желатиновыми червями и она улиткой сползёт вниз, оставляя за собой вместо слизи кровь. — Что люблю тебя… — Чего, бля? — от невероятности ситуации держащая нож рука слегка ослабевает, чуть ли не дрожа. Как будто кость размякает брошенным в суп хлебом. Из груди рвется наружу хвостовая часть разрубленного смешка. — Я найду тебя… Не знаю… Не знаю, когда, но найду… — из последних сил из неё выходят эти слова. Это не Кэтрин прилагает усилия, чтобы вытолкнуть их из глотки, а они отращивают себе пораженные рахитом ноги и самостоятельно выползают из её разверстого рта. Щелчок за щелчком её голова разворачивается ко мне. Как образованный современный человек я понимаю, что нож в моих руках, но первобытная часть несовершенного мозга корчится от страха. Только прилагая противоестественный человеческой натуре труд, она заставляет меня посмотреть Кэтрин в глаза. Лицо её перекошено предсмертной яростью. Из каждого отверстия вытекает кровь, треснувшие от сильного сжатия в попытке перетерпеть боль зубы щерятся щербатыми приморскими скалами. И корабль моего сознания разбивается о них в десятибалльный шторм. Его осколки утонут не в воде. Красное предсмертное стекает по лицу кошмарными канализационными выделениями. Тон лица фрагментирован. Шахматная доска, где белые квадраты кожи мертвеца пересекаются с розово-красными клетками бешенства. Полностью ли это реально? Как мне — живому, не сверхъестественному, понять, что случится через секунду? Нож в руке висит безмолвно, полым висельником на ветке дерева, вздутым от разложения чернокожим рабом на тополе в южном штате. Каким образом, ненастоящим, потусторонним образом у обычной женщины в сжатом до слома костей кулаке оказывается вся власть над животрепещущим мной? Могу я оторвать липкие конечности взгляда от адской маски её взгляда или нет? — Ты просто ебанутая, — говорю я ей в лицо, в не должное существовать в мире живых заполненных органами людей лицо, плавящееся прямо перед моими глазными яблоками на ветке глазного дерева. Говорю себе в душу, надеясь дать себе первобытно-пещерному понять, что в этом расчленении взглядом нет опасности. Изнутри этот согбенный слепец, не видящий никогда прошедшее со времён сотворения мира и рода человеческого время, не может поверить в мои слова. Не может и Кэтрин. Растительная смола застыла миллионы лет спустя и превратилась в янтарь в её глазах. Вместо мухи в желчной поверхности законсервирована ярость. Только спустя годы секунд сознание и всё бессознательное понимает, что она мертва. — Ты просто ебанутая, — повторяю опять, как будто боюсь, что она говорила правду. Что я никогда не убивал Кэтрин, но Милицу убил дважды. Что она (Милица или Кэтрин? А имеет ли это значение?) действительно меня любила, а я позорно проебал свой шанс слить шлак своего одиночества в разверстую её. Я должен быть спокоен — ушатал возможную свидетельницу, молодец, сходи в бар и залейся пивом до расслоения эго — и после того, как эндорфин — или что там выделяется телом в такие моменты — уляжется, заняться утилизацией тела. И, тем не менее, не могу двинуть ни пальцем, ни мыслью. Производственный дефект. Не хочу верить самому себе, что в какой-то момент проебался. Может, сейчас, может, когда положил на Милицу глаз, может, когда решил, что мёртвые женщины лучше живых. Это было слишком давно, чтобы понять. Даже убийство Кэтрин случилось несколько миллиардов лет назад, когда только зародилась Солнечная система и облака газа начали проникать в самые первые газовые камеры для самых первых евреев. — Ты ебанутая. Нет, ебанутый здесь только я.