3. Джи

У Берлина, знаете ли, довольно занятная история. Когда я только начинал пускать корни в его обглоданную миллионами коренных жителей и мигрантов почву, посчитал своим долгом с ней ознакомиться. Тысячи лет, начиная древностью с населявшими эти земли германскими и славянскими племенами, до времён Пруссии, до Веймара и Третьего Рейха, до восточно-западного раскола и заканчивая современностью, вели к тому, чтобы сейчас я оказался на Леопольдплатц. С головы до ног меня покрывают траурно-чёрные одежды — худи, спортивные штаны, неуместная кепка — посторонним может показаться, что две смерти двух людей или одного и того же человека дважды меня подкосили. Конечно, те товарищи, с которыми я пытаюсь слиться благодаря этой неудачной имитации, не знают об этом. Надеюсь, для них я — это я, обычный офисный планктон, и пришёл я сюда, чтобы купить дури или таблеток. На деле я даже не брал с собой денег. Единственное, что мертвым грузом тянет карманы вниз — ключи от дома и перочинный ножик, вроде того, которым я в детстве вырезал высокоинтеллектуальные слова из трёх букв на заборе. Нет времени для пафоса и широкого размаха, который предлагает моя любимая Рюцу. В обычных условиях я бы ни за что не убил столько людей с такими короткими перерывами между атаками. Сейчас ситуация чрезвычайная, и она требует чрезвычайных мер: прямо здесь и прямо сейчас прирезать абсолютно случайного человека вне зависимости от последствий. Даже если бы тут прошла сама Урсула фон дер Ляйен, я бы без раздумий загнал ей лезвие прямо в свиной глаз. Даже если после этого пришлось бы познакомиться с герром Пожизненным Заключением и его женой фрау Одиночной Камерой, я бы не остановился. Истекающая кровью Кэтрин, которую я так и не утилизировал, не успокоила меня, как должна была. А завтра мне ещё и отправляться на работу. Работу, которую так ненавидят абсолютно все мои коллеги расово немецкого происхождения. Есть одна вещь, которая до сих пор мне непонятна. Как люди, живущие в городе с настолько глубокой тысячелетней историей могут не только не восхищаться им — или хотя бы тем, чем он когда-то был — а ещё и ненавидеть выжигающей сердце и здравый смысл ненавистью? Да, я ненавижу мигрантов, ненавижу ебучее правительство и цены, которые плачу за выживание. Но бля, иногда, когда стою на улице утром и рассматриваю восстающее из ночного пепла солнце, мне начинает казаться, что сквозь меня по трамвайным рельсам несётся вся Германия. Прямо через самое до сих пор живое сердце скачет табун диких лошадей, на чьих натруженных лоснящихся спинах сидят бесчисленные Гансы из всех немецких эпох, и я восхищаюсь ими всеми, я по-настоящему чувствую, и она расцветает внутри меня, та самая вселенская большая любовь! — Давай, Джи, — в ушную сеть ловится мелкая рыба чего-то разговора. Сразу напрягаюсь струной контрабаса. Для меня не имеет никакого значения, кто и кому это сказал, во мне уже докрасна накаливается жгучий стержень отчаяния. Нет времени на привередливость в выборе жертвы, если подвернулась такая вот возможность. Нужно с опущенной головой в капюшоне повернуться в нужную сторону, как стрелка часов на циферблате, настроить себя на правильное число и оценить обстановку. Прижаться к воображаемому дверному глазку. Перед глазами плавают в стекле искаженные формы двух человеческих существ. Оба чернокожие — настраиваю внутренний метроном на режим колонизатора, стараясь разогреть ненависть для более успешного завершения дела. Лицом ко мне стоит мужчина, спиной — кто-то с длинными, типично скрученными в жгуты косичек волосами, за которые так удобно хвататься в драке и разбивать аквариум головы об стену. Сразу понятно, на ком сконцентрироваться. Не показывающий — показывающая? — своё лицо ниже ростом того, кто назвал её Джи, поэтому вполне разумно предположить, что это девушка. Даже лучше, потому что всё идёт по плану, в конце которого я наконец успокоюсь на несколько месяцев и найду в себе силы забить пробоины в душевных стенах до следующего очередного взноса. Стою в тени, спину ровно, притворяюсь столбом, деревом или трупом. Носоглотку нитями заполняет запах застарелой мочи. Высокий негр наконец разворачивается спиной — удобно для нанесения ножевых ранений, хотя по крайней мере сейчас мысль об этом у меня вызывает только пульсацию усталости в мышцах — и стирается куда-то в непроглядную, как он сам, темноту. Надеюсь, безвозвратно. Она проглотит его и он станет одним целым с темнотой, если ещё не стал, может, его лицо когда-нибудь прижмётся к моему окну и желтушные глаза просверлят в моей спине две дырки, через которые я истеку кровью, пока буду заваривать лапшу. А Джи, готовая, хотя она пока этого ещё не знает, к моему ножу Джи стоит под единственным на этому участке фонарем и струи света мочат её волосы и тело. Ладонь плотнее обхватывает нож, пальцы неловко выцарапывают лезвие из рукоятки, как кошке глаза. Можно начать приближение. Столкновение с инопланетным кораблём — есть контакт! Вторую руку сжимаю в плотный стальной кулак, чтобы оглушить и только потом начать свои эксперименты. Сделать вид, что всё нормально и должно проходить именно по этим струям железнодорожных путей. Стремлюсь, приближаюсь к цели неровно дерганной траекторией. Кулак возносится вверх, я копия Статуи Свободы на немецкой земле. Фонарный свет делает её очертания по-чертёжному резкими, специально воссозданные именно в такой последовательности неизвестным мне архитектором. Не успеваю предположить, как выглядит её лицо. Просто встаю сзади, вдыхая запах дыма самокруток-джойнтов, и замахиваюсь. Когда кулак впечатывается в коричневую кожу, она разворачивается ко мне, как в замедленной съёмке — шерстяные струны волос скользят по не скрытой рукавом части руки — и только в этот конечный момент я понимаю, как же я проебался. — У тебя был ещё один шанс, — механически говорит мне Джи, смотря сквозь меня на расслоенные сырые стены за моей спиной. Холод от голоса распространяется от сжатых пальцев вверх по венам в руке до самого сердца и оттуда по всему телу. В тембре голоса нет никакого тепла, нет высоты, которой я от него ожидал. Джи не оказался девушкой. Это даже не успевает меня расстроить или раздосадовать, по телу просто разливается терпкий вязкий ужас. Его слова, конечно же, ничего не могут значить. Он точно думает, что я наркоман, который задолжал ему денег или похожая рыбная накипь на теле общества. Это невозможно в материальном логическом мире, который работает слаженно, как мои коды в джаве и никогда не даёт сбой. Что такое «это», я не хочу признавать даже самым неосязаемым отделом своего мозга, хотя понимание уже сковывает руки и ноги плотными металлическими узами. — У тебя был шанс, мне казалось, у меня даже получилось тебе о нём по-человечески объяснить, но ты его проигнорировал, — с непонятным мне спокойствием рептилии выпускает слова изо рта он — или всё-таки она? Предложения сухо скатываются по губам и шелестят чешуёй в моих ушных коридорах. Я все ещё отказываюсь верить, нож в кармане кажется намного реальнее его ничем не подкрепленных утверждений. Остаётся только перехватить швейцарский пластик и подумать, как удобнее всего засадить его под слоновую кость рёбер. — Ты предал меня, — в голосе почти получается различить ритмичный стук шестерёнок, для них в порядке вещей бездумно молоть и сплевывать всё, что застрянет между железных зубов. Его застывшие в черепных впадинах глаза вытаскивают тонкую нитку сознания из головного клубка и наматывают на себя круг за кругом. Я должен был стать охотником, но в конце в цепкой хватке сдавили мои кости. — Я тебя даже не знаю, — если выставить нож вперёд в районе моего живота, кончик лезвия упрется ему в ребра. Если надавить сильнее, так, что кожица переспелого фрукта лопнет, можно будет пробиться к красной слоистой мякоти. Начинаю понимать, что не смогу успокоиться и после этого убийства тоже. Придётся найти другую цель, другую жертву или подопытную крысу, но что, если даже тогда произойдёт то, что произошло уже дважды? Нет, я никогда не признаю этого, я ни за что не должен это признавать, иначе мне придётся признать ещё слишком многое о том, что происходило в последние несколько дней. — Нет, знаешь, — чужое тело взрывается от ярости, механически скользящей наждачной бумаги ярости. — И я знаю тебя и себя, даже больше, чем ты можешь себе представить. Почему ты не понимаешь, как важно завершить цикл? — Какой нахуй цикл?! — ужас расслаивается, мне хочется проехаться по Леопольдплатц асфальтовым катком и раскрошить все здания в пыль, как песочное печенье. Прекрасно знаю, что психовать в таких случаях нельзя, иначе дрогнет рука, сорвётся мышца и ранения выйдут недостаточно глубокими, но не могу остановить внутренний поезд, сошедший с рельс и стремительно улетающий в никуда через пыль облаков. Пожалуйста, пускай это скорее закончится. Кого я прошу? Верю ли я в Бога? Если да, то почему в груди всё ещё теплится чёрным огнём намерение всадить нож в сердцевину плода? Если нет, то как объяснить уверенность в его не имеющей отношения к объективной реальности риторике? Всё-таки если есть Бог, то есть и дьявол, несложно догадаться, кто из них пускает корни в получеловеческую фигуру перед глазами. — Понять было несложно и с первого раза, но объясню ещё раз, — тон голоса ровный и гладкий, как будто со мной разговаривает вселенский разум через человеческую оболочку. — Во время войны мой отец убивал. Мне тогда было пять лет. Я видела каждую маленькую деталь, запомнила абсолютно всё, и тогда мне открылась ещё одна правда. Души умерших никуда не исчезают. При неудовольствии смертью они останутся заперты в чужих человеческих существах. Своими убийствами отец запустил цикл, в результате которого мне нужно было умереть так, как хотелось именно мне. Когда я стала старше, мне начало нравиться смотреть на убийства через экран, потому что они напоминали мне о детстве. Наверное, я слишком быстро повзрослела. Поэтому в желании умереть долгой и красивой смертью воплотилось желание вернуться в детство. Ты не дал мне этого ни в первый, ни во второй раз, хотя, будучи той же национальности, что и те, кого убивал папа, ты мог бы дополнительно послужить закрытию цикла. Ты опять предал меня. Ты не дал мне замкнуть цикл для вечного упокоения, поэтому теперь я не дам тебе покоя. Земля под ногами плавится в сырную массу. Ни один из выходящих изо рта звуков не имеет смысла и логического обоснования, но, тем не менее, какая-то часть меня верит каждому слову. Почему? Последние несколько дней раскрошили меня на части и собрали в другом порядке, позволяющем свету слов пройти сквозь меня? Или я настолько разъебан прошлыми неудачами, что готов поверить во что угодно, кроме собственной некомпетентности? — Но это невозможно, — говорю я, одновременно понимая, что вполне себе возможно, иначе почему все движения рта Милицы-Кэтрин-Джи имеют надо мной гипнотизирующую власть? Тем не менее, я должен сбросить эти оковы, дать рациональному восторжествовать над иррациональным, несуществующим. В противном случае моя жизнь уже не сможет войти в накатанную колею. Придется что-то признать. Например, отсутствие всесилия. Или какие-то глубинные причины, по которым я месяц за месяцем убиваю только для того, чтобы потом убить ещё раз. Если бы я был Фрейдом, смог бы вычленить какие-то подсознательные причины, посмеяться над собой и стать сверхчеловеком после использования своих ошибок для обучения. Но я не Фрейд. Я — это всего лишь я, и я сжимаю нож в кулаке не для глубинной мести обществу, а просто потому, что я хочу прекратить поток слов, прежде чем я смогу в них полностью поверить и разрешить ужасу заморозить меня в янтаре навечно. Поэтому я решаюсь. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. На периферии зрения мелькают черные тени. Это и есть те души умерших, о которых говорила Милица? Нет, нельзя об этом думать. Забыть и размолоть в муку. Вытащить руку с ножом из кармана — это целый процесс, который растягивает секунды в минуты и минуты в часы. Когда хвост последнего из них исчезает за поворотом, я, однако, уже полностью готов. Движения проверенные, быстрые, как укол врача в платной поликлинике. В одну секунду лезвие режет воздух, в другую уже человеческое мясо через несколько слоёв одежды и кожи, и я не могу разглядеть его металлический блеск сквозь непрозрачные нагромождения. Милица могла бы вскрикнуть, высказать своё недовольство, а вместо этого стоит смирной кариатидой, держащей на своих плечах падающее ночное небо. Вспоминаю времена первых убийств, когда от процесса было страшно, и с переходящим в страх сожалением понимаю, что все изменения, которые до этого выросли из моего земляного тела, сошли на нет во время полёта ножа. Растворились в плоти и ткани, как таблетка галоперидола в слюне шизофреника. Ещё раз, два, три, как в детской считалочке — сразу перед глазами мелькает детство на обломках зданий и социализма, пока силуэты на заднем фоне размывают границы между ближним и дальним, явью и полуреальной выдумкой. Может, тогда всё и началось, когда я с недетским любопытством наблюдал за упавшей на прошедшую сквозь её тело арматуру одноклассницей? Впитывал каждый момент кровяной пульсации, ржавого гемоглобина на ржавом железе, её обескровленных криков и белеющего листа лица. Я был малолетним уёбком, это точно, но по какой причине? Своей разрушительности или своей бесполезности? Внутри что-то обрывается, как бы клишированно это не звучало, но именно это я чувствую в данный момент чисто физически. Между рёбер, в кишечнике, на фанерном листе диафрагмы. Невидимая леска толщиной с планковскую длину рвётся, и крючок вместе с окровавленной разорванной рыбой падает в бесконечную пустоту. Ноги Милицы — я уже не могу отрицать, что это она, хотя мозг и бьётся в стены головной клетки, как бешеный хомяк, безуспешно старается придумать рациональное объяснение — подкашиваются. Чужое и мне, и ей тело складывается гармошкой. Тяжело дышу, стараясь убедить себя, что всё закончилось. Хотя бы на сегодня. Да, она опять может вернуться, но я к тому времени уже буду готов. Спать придется в пуленепробиваемом жилете, как в песне Эминема, и держать под подушкой тесак, но это лучше, чем вечно бестелесно скитаться по берлинским улицам. Как те тени, что, как мне кажется, подобрались ещё ближе. Варёные яйца глаз непрерывно смотрят на меня снизу вверх в своих кожаных подставках. Стараюсь убедить себя, что всё в порядке, хотя руки холодеют, а вид крови приносит не радость, а онемение. — У тебя есть оружие? — вопрос глупый, я сам это знаю, но хочу убедить самого себя, что бояться точно нечего. Губы Милицы раскрываются, как бутоны тюльпанов на рассвете, и я уже готовлюсь к ответу, чтобы предугадать дальнейшие действия. Но вместо открытой полости рта они обнажают только сомкнутые зубы и гнилое мясо десен. Последняя предсмертная улыбка. Насмешливая, как волчий оскал. — Это тот уёбок? — острый голос откуда-то с северо-запада остро режет по уху, почти получается почувствовать теплую струйку крови, стекающую по шее. Я почти как Ван Гог. — Пора показать ему, что долги нужно отдавать. — Блядь, он пришил Джи! — другой вскрик пробивает вторую барабанную перепонку. Этот ещё более животный, как у нормальных человеческих существ при виде чужой беспричинной смерти. Человек ли это? Надеюсь, нет. Судя по рассказам Милицы и моим собственным додумкам, души имеют силу, только находясь в теле. Кляксы в периферическом зрении обретают форму, становятся более плотными и выступают на фоне ночной площади. Вращающиеся глаза замечают, как из-за деревьев, из-за углов домов, из-за раскроенных кустов выходят плотные черные тени. Очертания сливаются с ночным небом и теневыми вуалями, но с каждым шагом тела впитывают ещё больше темноты и выдвигаются на её фоне, как в 3Д-кинотеатре. Пытаются взять меня в круг, но мне вначале даже не страшно. И только когда между нами остаётся всего несколько метров — меньше десятка — всё моё естество начинает пробирать неконтролируемый смех. Это не духи, это, бля, не духи, потому что духи не курят травку, не держат в руках глоки и не собираются в уличные банды. У духов нет кожи, в том числе тёмно-коричневой, и такой одежды, как та, что сейчас облепляет новую человеческую оболочку Милицы, они тоже не носят. Вселиться в тело члена банды, чтобы его дружки меня пристрелили — хорошенькое дело! Умно, очень умно, хотя и, как бы выразилась сама Милица, кустарно. Но, раз устанавливать правила в этот раз начал я, значит, ей оставалось только играть по ним. И она искусно с этим справилась. Будь это пафосный эпос о древних битвах, я бы отдал ей должное. Сказал бы, что она была достойным противником, и склонил голову в знак уважения. К сожалению, никак не получится. Кольцо сомкнулось настолько туго, что ещё чуть-чуть, и я не смогу дышать, рёбра сомнутся под весом черного каркаса и проткнут сердце арматурой. — Ребята, клянусь, вышла какая-то ошибка! — кричу я. От того, как позорно поджимаю хвост, становится стыдно. Как у меня может получиться оправдаться, если на моём ноже кровь их бро, а меня в темноте ничем не отличить от типичного любителя пускать хмурого по вене? Надежда только на нож, но пули намного, намного быстрее. Черные глаза дул смотрят на меня со всех сторон, наутёк никак не пуститься. Но добежать до одного из братков и вонзить ему лезвие в сердце тоже не получится. Что же делать, сука, что же делать? Я умею продумывать детализированные планы, но для этого мне нужно отсутствие стресса и время. Хотя бы несколько лишних секунд. В таком случае лучше промолчать или начать оправдываться? — Валим его! Вспышка. Свет быстрее звука, поэтому сначала я вижу именно её. Что ещё быстрее света? Правильно, пули, летящие из глубоких воронок глоков на меня со всех сторон. Звук выстрелов достигает меня позже, чем боль, и я разрываюсь. Термоядерный взрыв. Какие могут быть в такой момент мысли, когда что-то настолько чудовищное, что это не сможет перенести ни один человек, размазывает меня по асфальту? Не могу даже понять, куда стреляли, тело сжимается в один сплошной комок боли. Кровавый фарш в кислотных цветах японщины. Фонарный свет становится вязким, как сперма, бело размазывается по небу и моим глазам. Сколько прошло секунд? Пять? Обычно люди в фильмах или мои собственные жертвы уже умирали в это время. Почему меня ещё сжигает изнутри и горячий металл дырявит мой желудочно-кишечный тракт огненными камнями? Наверное, я буду умирать вечно, другого объяснения этому мучению не могу найти. Отчасти ещё и потому, что когда сдыхаешь, думать не слишком легко. Круги перед глазами расширяются внутри податливого струнного тела и растягивают его резиновой струёй. Это моё наказание? В момент смерти перед глазами должна пронестись вся жизнь, но металлическая раскалённая боль сдерживает бесконечный поток одинаковых картинок. На перевёрнутом дне глазных яблок успевает отразиться только одно лицо, которое я видел ещё позавчера. Искажение орла-символа нации: вместо двух голов и одного хвоста два хвоста и одна голова. И глаза, глаза, конечно же, эти казавшиеся выпуклыми, но оказавшиеся бездонными глаза. Цветочные лепестки, которые я теперь точно никогда не забуду.

❃

Меня зовут Милица. Вчера меня тоже звали Милица, когда мои нежные лёгкие наполнились гнилой болотной водой и сгнили в мягкой колыбели ила. Сегодня с утра меня звали Кэтрин, я восхищалась деревянной упругостью своих волос и глубоким изумрудом глаз, когда глотала рассыпчатый валиум. Несколько минут назад меня звали Джи и платиновые цепи на моей шее блестели, как роса на лепестках азалии. Но сейчас я опять Милица, как ни странно. Мир проходит сквозь меня, толстая нить с крупным жемчугом, не я первая, не я последняя на проводе. Я растворяюсь в розовой воде вечера — это я, смотрите, это я в твоей фарфоровой чашке на дне между чайных листьев с блестящим фильтром. Когда умираешь — опять — чувства тоже сахарно растворяются и тают на языке. Почти как мои таблетки. Немного жаль, что я их больше не увижу, не проглочу. Но то, что ожидает меня за тонкой пеленой следующих нескольких минут, даже лучше таблеток. Потому что это, в отличие от них, реально. Весь мир подо мной, летящей, бестелесной и прозрачной. Отрывок полиэтилена, или, возможно, собрание водяных капель, на самом деле, для меня это совершенно не имеет значения. Возможно, во мне память поколений, но я не чувствовала её ни разу сквозь керамическую кожу и белое мясо. В новой стране получалось себя чувствовать отдельным человеком, а не последним звеном в цепи предков, но имела ли я значение как человек? Я заглядывала внутрь себя с помощью ножа, и находила внутри ровную розовую поверхность под самыми тонкими надрезами. Как розовые лепестки. Глубже были красные слоистые рододендроны и брызгающие цветочным соком толстые стебли. Исследуя себя через желудок с помощью таблеток, я смотрела сцены убийств других грубых цветов на компьютере VAIO. Была уверенность: я могу лучше. Но ни в первый, ни во второй, ни в третий раз не смогла. И вот, его тело подо мной, преступная для меня общественная любовь. С самого первого взгляда в его зубы я поняла, что он слишком пуст для меня, в нём не найти ничего, кроме компьютерных кабелей и слотовой машины вместо сердца. Увы, это не помогло мне, когда я вырезала его имя у себя на руках раз за разом, сглатывая удобные граммы горечи, а потом пересекала ровными штрих-кодами горизонтальных полос, чтобы пресечь раскрытие. Он меня замечал, и я ненавидела себя за радость при виде его оскалов и едва заметного перманентного присутствия, моя нежность копилась в минутах скачивания файлов с лайвлика. Когда он целовал меня, думал не обо мне, а о каком-то символизме. О чём он думает сейчас? Риторический вопрос. Уже не думает. Потому что начиная с этой секунды в полосах на одежде я, в молочной пустоте глаз я, в заледеневших ветках пальцев тоже я. Я в венах, артериях, мозгу, в животе и ниже (да, даже там!). И меня опять зовут не Милица. Хотя это и ненадолго. С помощью таблеток мне открылись некоторые детали цикла — циклов? — но в одном я была неправа. Для завершения я не должна была умирать. Мне требовалось убить. Или хотя бы быть причастной к смерти (за что тоже могут осудить так же, как и убийцу — мило!). Панславянская любовь к повторению, любви к тем же ножам, которые отрезали голову линии предков. Я такая же, как папа, и это, несмотря на землистое отвращение, успокаивает. Это значит, что не стоит волноваться из-за попыток себя изменить, так как это невозможно. Моё тело обмякнет на волнах времени, как тогда, в заповеднике, и мне не придётся больше волноваться. Я стану разрубленной, грубой Офелией в канализационных водах. Я ощущаю его руки, которыми он так меня и не обнял. Руки, которыми он так и не вытащил мне вельветовые кишки сантиметр за сантиметром через устьице в животе. Рот, которыми он меня бесчувственно поцеловал, но не оторвал мне губы и не прокусил запястья. Пульса почти нет — он потерял намного больше крови, чем я в тот раз, когда лезвие достало до кости — но достаточно, чтобы рассмотреть размазанные по небу звёзды и звуки. Друзья моего прошлого тела бросаются к нему, стараются привести в чувство, и до меня им нет дела. Ничего страшного, я уже привыкла к одиночеству за восемнадцать лет плюс несколько месяцев. По лицу разливается моя — его — фирменная улыбка в последний раз. Как красивы небесные светила в морозном небе. Сегодня всё истекло кровью — какой прекрасный день, чтобы умереть три раза. Крайний из них станет последним, потому что как только я закрою глаза, цикл наконец замкнётся. Конечно, мне нет места в раю, но это пока — на Судном Дне я ещё успею раскаяться, а до этого будет блаженный сон. Намного более радостный, чем всё, что произошло со мной до этого. Ведь я действительно умираю внутри того, кого я люблю. И, наконец, я по-настоящему счастлива.