Часть 1

      — Я те грю, места та-ам — закачаешься! Грибов навалом! Белые с дыню, черноголовиков хоть косой коси, красненькие, подберезовики, лисички. Ну, все дела, короче. Я те грю, наберете на весь год вперед! И засолить, и заморозить, и по банкам закатать. Песочек, сосенки, воздух хвойный, никакой сырости — красота!       Дядя Митя расхваливал будущий лес, словно на продажу, жестикулировал, показывал руками размеры грибов, которые так и ждут гостей, так же, как рыбаки обычно хвалят свой улов — явно преувеличивая. Он отпускал при этом руль, и машина каждый раз делала рывок с кривой проселочной дороги в сторону кустов, и у Горьки при этом замирало сердце.       Дядя Митя встретил их на станции, обнял с размаху отца, долго жал руки мальчишкам, улыбался, радовался приезду. Смутился только, когда отец представил ему старшего:       — Как? — переспросил он. — Не понял. Борька? Горько?       — Горька, — поправил отец. — Горислав он.       — Это зачем же так, Коль? — искренне удивился дядя Митя и даже нахмурился. — Это в честь горя, что ли?       — Не, не. Вроде в честь горы. Это мамаша ихняя придумала, — отец скривился. — Она у нас вообще большой оригинал. Творческая личность!       Дядя Митя понимающе кивнул, помолчал, явно пряча в молчании свое мнение о родителях, которые называют так детей, потом бодро хлопнул себя по бокам, хохотнул, взял с перрона вещи и потащил сумки и корзины к машине. А Горька нахмурился — очень ему не понравилось, как отец пренебрежительно назвал маму «мамашей» и еще зачем-то сказал «ихняя», хотя раньше так никогда не говорил. Было в этом что-то фальшивое.       Сам хозяин лесов и полей — как назвал старого армейского друга папа — показался Горьке человеком ненадежным. Уж слишком веселым, слишком беззаботным. Не как все взрослые. То ли понравиться хотел, и потому прикидывался дурачком, то ли и правда был не большого ума. Водительские его способности тоже доверия не вызывали: машина скакала по дороге как сумасшедшая, на заднем сиденье трясло и болтало, в багажнике что-то звенело и перекатывалось.       Горька подумал, что зря он согласился ехать. Решился только из-за брата — Кеша по отцу скучал, очень уж загорелся идеей гулять весь день по лесу, отдохнуть в избушке лесника, набрать грибов, чтобы на всю зиму хватило. Наплел ему отец, нарисовал радужные перспективы — как это будет весело да интересно. Долго ли малого обмануть? А Горька грибы не любил — ни в каком виде. Гулять в выходные по лесу ему не хотелось. Вставать в субботу после школьной недели в шесть утра, чтобы успеть на поезд, на котором еще целый час тащиться неизвестно куда, казалось ему верхом идиотизма. Да и по отцу он не успел соскучиться. Но ведь что не сделаешь ради мелкого!       — Что приуныли, разбойники? — весело подмигнул Горьке дядя Митя и бросил машину в крутой поворот.       — Не выспались, — ответил за сыновей отец. У него лицо было сосредоточенное и серьезное. Даже важное какое-то. Глаза светились азартом — он за грибами ходить любил. В осеннем лесу в нем просыпался инстинкт охотника.       Горька со злостью подумал, что сейчас он наверняка собой очень гордился: детей в выходные на природу вывез, обо всем договорился, грибов соберет вдоволь — добытчик! Чем не молодец? Молодец! Будто теми грибами можно было весь год прокормиться, и алиментов никаких не надо. Будто одна только поездка с ним, хрен знает в какие дали, уже считается подарком судьбы. Конечно, у отца всегда на все ответ найдется: не бросил семью, а просто «отошел в сторону». «Сменил вектор». Не забыл о Горькином дне рождения, а «воспитывает характер», «проверяет выдержку». Не равнодушный и грубый, а строгий и требовательный. С такими мыслями Горька до волшебного места и доехал.       Избушка была и впрямь как в сказке: кривая и низкая, сложенная из черных бревен, с надвинутой на глаза крышей. Она сама будто росла прямо из земли как гриб. Внутри пахло сыростью и грязными носками. В крошечной комнате с голыми стенами и черным полом были только драный диван и какие-то мешки и котомки по углам. На диван при этом сесть не хотелось. Впрочем, отдых тут, видимо, и не предполагался: взрослые покидали на пол пакеты с перекусом и взятой на всякий случай сменной одеждой и, вооружившись корзинами и ножами, велели детям двигаться за добычей.       Отец наскоро проверил, что Кеша правильно одет, что резинки на куртке тугие, что шапка на голове имеется, что через ворот не заберутся внутрь клещи, а Горьке только буркнул: «Застегнись», и все вошли в лес.       Песок и сосенки, а так же благодатный для здоровья хвойный воздух и правда были в наличии. А еще осыпающиеся овраги, похожие на капканы узловатые корни, которые так и норовили поставить подножку, поваленные стволы сосен, через которые приходилось перелезать, и полчища комаров.       У входа в лес дядя Митя предложил разделиться. Махнул рукой, указывая на просеку:       — Я налево, вы — направо. Идем леском, корзины битком! Тут не потеряешься.       Отец согласно кивнул. Велел мальчишкам:       — Держитесь рядом, чтобы я вас видел!       И первым шагнул за деревья.       Горька с Кешей минут десять уныло семенили за ним следом, само собой не набрав никаких грибов, потом отец рявкнул:       — Что вы по пятам-то ходите? Так ничего не найдешь! Идите вон — метрах в пяти, — и кивнул правее.       В пяти метрах шел вдоль просеки пригорочек, и Горька с мелким забрались на него. Грибов тут не было. Кое-где на островках мха попадались темные шайбы солушек — мокрые и скользкие, как собачий нос, — но отец сказал, такие не брать. Больше собирать было нечего.       Кеша пинал ногами шишки, крутился вокруг старшего брата, мурлыкал что-то неразборчивое и веселое. У него настроение было отличное. Розовая шапка съехала набекрень, в маленькой корзинке краснел мухомор. Горька позавидовал мелкому и с тоской подумал, что после развода предков потерял способность вот так беззаботно веселиться, не смотря ни на что.       Мама говорила, что он стал «хмурым подростком». Говорила, что это период такой. Говорила, что все равно любит и лезла обнимать. Отец не говорил ничего. В те редкие дни, когда он встречался со своими детьми, все внимание обычно доставалось младшему брату. Горька был этому даже рад — ему и раньше хватало суровых вопросов про школу и тяжелых, как кирпич, намеков про будущее, о котором «пора бы уже подумать». Дальше колючего взгляда и хмурых бровей рассказ про будущее никогда не шел, и Горька решил, что отец сам про его будущее ничего толком не знает и участия в этом Горькином будущем принимать не собирается. Ну, а раз так… Стоило ли навязываться?       Часто Горька фантазировал, как выскажет отцу за все: за равнодушие, за показную строгость пополам со злостью, за то, что бросил маму и их с Кешей, за то, что «сменил вектор». За то, что при этом по-прежнему смеет делать вид, что может указывать и приказывать, спрашивать и наставлять. Фантазировал Горька часто, но высказать ни разу не получилось. В голове слова были какие надо — обличающие, жалящие, убедительные, — а на деле даже дерзкий взгляд бросить на отца не удавалось. Вся смелость враз улетучивалась от первого же окрика. Так и получалось, что на отца Горька злился, не любил его и не уважал, а стоило тому рявкнуть, и тут же вставал по стойке смирно. Самому было противно от своей трусости.       Корзинка потихоньку наполнялась сомнительными грибами. Горька не выдержал и подошел к отцу, показать что насобирал. Тот поморщился раздраженно и высыпал все на землю:       — Половина поганок, половина ерунды! Козлята, сыроежки… Что ты чушь-то всякую собираешь? Дурачок, что ли?       У него самого в корзине грибов было прилично. Крупные, правильные. Добыча!       Больше Горька на рожон не лез, вернулся на свой пригорок, нашел глазами Кешу, который бегал по лесу как заяц — только шапка мелькала меж деревьев, — и поплелся, погрузившись в печальные мысли.       Выходило, что как ни крутись, а отцу милее не станешь. Можно было с этой мыслью и смириться уже — за четырнадцать-то лет, — а все равно было обидно.       Пригорок под ногами двигался вверх-вниз, то проваливаясь в заросли какой-то пахучей травы, то снова возвышаясь над лесом. Тропинка вела вперед. Грибов не было, и Горька с досады плюнул. Решил — это будет его протест. Вернется с пустой корзинкой, и черт с ними. Демонстративно.       Шапка брата светилась уже далеко за деревьями, и Горька позвал:       — Кеша!       Тот молчал.       Горька, нахмурившись, спрыгнул вниз, прошел по хрустящему ковру из сухих иголок, крикнул снова:       — Кешка! Ты где?       Шапка замерла в одной точке. Наверное, мелкий залип на что-то интересное — с братом такое бывало, он часами мог рассматривать какую-нибудь дрянь в земле, кротовью нору или сороконожку, например. Горька тихо выругался:       — Засранец мелкий…       Вдоль просеки лес рос рядами. Елки сплетались колючими лапами, не давая пройти. Горька продирался, не сводя глаз с ярко-розового пятна. Серые, голые ветки, которые торчали всюду как шампуры, так и норовили воткнуться в лицо, хватали за карманы и за корзинку.       Наконец, ободрав щеку (хорошо хоть не до крови) и едва не порвав куртку, Горька выскочил из зарослей. На голой полянке было пусто. Корзинка с одиноким мухомором сиротливо стояла под кустом.       На ветке, аккуратно насаженная за помпон, висела розовая Кешина шапка.