Часть 2

      Брат выскочил из зарослей внезапно, будто чертик из табакерки. Горька почувствовал, как остановилось сердце от страха, что тот пропал. Он набрал уже полную грудь воздуха, чтобы позвать на помощь, и тут мелкий появился сам — глаза горят от счастья, рот до ушей, коленки песком перепачканы.       В руках у брата были грибы — самые настоящие. Подберезовики или подосиновики — Горька не разбирался. Один в левой руке, другой в правой. Правда, от радости мелкий так сильно их стиснул, что шляпки вот-вот должны были отвалиться.       — Ты чего не откликался? — строго спросил Горька.       — А я гйибы нашел! — ответил Кеша и улыбнулся дурацкой беззубой улыбкой. — А там еще вастут! — он бережно положил помятую находку в корзинку к мухомору и, ухватив брата за рукав, потянул в кусты.       Там, в пожухлой осенней траве, стояли кучкой такие же — пять штук. На толстых ножках, с желтыми замшевыми шляпками. Крупные, чистые. Как на картинке.       — Я их папе покажу! — Кеша пролез Горьке под руку и, кряхтя, выдернул с корнем самый большой.       — Ну, иди. Шапку-то зачем снял? — крикнул вдогонку Горька, но мелкий даже не обернулся. Он, пыхтя, забрался на пригорок, пробежался по нему в одну сторону, потом в другую. Растерянно постоял, повертел круглой, похожей на мяч головой, и съехал на попе с пригорка обратно вниз.       — Гойка! — подбежал он к старшему и испуганно заглянул в лицо. — А где папа?       — Что значит «где»? — проворчал Горька и махнул рукой в сторону просеки: — там!       — Там его нет, — доверительно сообщил Кеша, почему-то шепотом.       — Сейчас, погоди. — Горька наклонился срезать оставшиеся грибы, но мелкий тут же запищал:       — Это мои! Не твогай! Мои-и! Я нашел! — и стал вырывать их из рук.       — Да твои, твои! Я не претендую. — Горька сложил добычу ему в корзинку и, взяв за руку, повел в обход сросшихся елей на высокое место.       Брат не вырывался, руку не выдергивал — как он любил делать обычно, когда был чем-то недоволен. Наоборот, шел рядом и даже жался немного испуганно к Горькиному боку. Такому удивительному поведению объяснение нашлось быстро, стоило только забраться на пригорок: с него открывался вид совершенно незнакомый. Ни просеки, ни ровных рядов деревьев, ни отца, ни тем более дяди Мити видно не было. Совсем.       — Мы заблудились, да? — спросил Кеша, тщательно выговорив длинное слово. — Потейялись?       — Нет, не заблудились! — Горька крепче стиснул ладошку брата и повел того по знакомой тропинке назад. — Мы просто вернемся к машине, вот и все. Это недалеко.       — А если мы потейяемся, мама нас убьет! — серьезно сообщил мелкий. — Она так сказала.       — Она пошутила. И мы не потеряемся, не ссы, — успокоил брата Горька.       На самом деле, он вовсе не был в этом уверен. Никаких ориентиров, которые стоило бы приметить в лесу, он, погруженный в свои мысли, раньше не приметил. Солнца на пасмурном небе не было, да и даже будь оно — Горька не помнил, с какой стороны оно должно было светить. И теперь оставалось полагаться только на свое чувство направления, которое, как на зло, упрямо молчало.       — Гойка, — дернул руку мелкий и признался: — я хочу писать.       — Ну и писай. Тут, где хочешь, можно.       Пока Кеша справлялся с одеждой, старательно спуская прямо к земле штаны и белье, чтобы через пять секунд также сосредоточенно натягивать все назад и застегивать на все пуговицы, Горька размышлял, что делать. С нарастающей тревогой он вглядывался в пестрый частокол стволов сосен, берез и всякого прочего, но никакого просвета за ними не было. Лес вокруг стоял глухой и непроходимый. Еще хуже было то, что пригорочек, который казался таким хорошим ориентиром, вдруг перестал быть единственным и неповторимым — и слева, совсем рядом, и справа, чуть поодаль, были такие же точно пригорочки, которые еще и пересекались! Вот как в том самом месте, где стояли сейчас они с братом — знакомая вроде бы тропинка разделялась на две: и куда идти — влево или вправо, было не ясно. И откуда они сюда пришли — по левой или по правой — тоже было не ясно.       Кеша справился наконец со своими одежками и требовательно дернул брата за руку — ему не терпелось показать грибы отцу:       — Пошли, Гойка, пошли!       Горька сказал: «Пошли», но остался стоять на месте, как вкопанный. Мелкий поднял голову, удивленно посмотрел на старшего, увидел у того на лице растерянность и все понял. Личико его сморщилось, белесые брови съехались вместе, рот выгнулся корытом, и Горька весь сжался в ожидании истерики.       — Только не ори! — строго одернул он.       — Но мы ведь потейялись? — обиженно уточнил Кеша.       — Мы еще не совсем потерялись, а только предварительно! — нашелся Горька. — Это еще ничего не значит. Мы сейчас легко их отыщем.       — Как? — спросил младший, на всякий случай подпуская в голос слезу.       — Не знаю, надо подумать!       Но думать младший не стал, а с сопливым свистом всосал в грудь побольше воздуха и, когда Горька уже был готов закрыть ему рот рукой, пронзительно крикнул:       — А-а-у-у-у!       Горька мысленно треснул себя по лбу — ведь правда, можно было просто крикнуть, вместо того, чтобы болтаться туда-сюда и искать взрослых самим!       Теперь над лесом летели два голоса — писклявый Кешин дискант и ломающийся Горькин тенор. Орали вместе. Кеша кричал: «Папа! Ау, папа!», а Горька только аукал, звать отца ему ужасно не хотелось, словно бы от слова «папа» становилось нехорошо в горле.       Поорали где-то с минуту. Горька охрип, а Кеша устал. Лес молчал, никто на крик не отзывался. Высоко над головами, в кроне сосны, завозилась ворона. Она дождалась, когда братья замолчат, и каркнула — громко, резко, страшно.       Мелкий вцепился Горьке в руку обеими лапками, потянул жалобно:       — Мы потейя-а-ались…       — Неправда! — резко оборвал его старший. — Мы сейчас вернемся туда, где ты грибы нашел, и там покричим. Оттуда к ним, наверное, ближе!       Кеша не упирался. Только руку из ладони вырвал и поплелся следом, обреченно сопя.       Где-то на полпути назад к тому месту, из которого оба только что пришли, стало ясно со всей очевидностью, что пейзаж снова поменялся: лес был другой, это точно. Вокруг теперь были черные ели и густой кустарник. И тропинка была другая — нехоженная. Следов на ней не было, да и какие следы могут остаться на плотном песке, присыпанном старой хвоей. Но главное: среди песка на тропинке то и дело попадались крупные, как на подбор, жирные грибы — с яркими шляпками и толстыми ножками. Горька сшибал их ногами со злобной мстительностью, а Кеша следом собирал. Корзинку он держал двумя руками и тащил перед собой как трофей, грибов в ней уже было с горкой.       — Потейя-ались… — тоскливо ныл мелкий на одной ноте.       — Нет, не потерялись, — упрямо ворчал старший.       — Заблудились! — обреченно вздыхал Кеша.       И без того пасмурное небо становилось темнее. Лес теперь казался совсем мрачным. На очередной развилке Горька сел на землю. Очень некстати вспомнились бодрые дяди Митины слова: «Тут не заблудишься». А вот умудрились же! Еще некстати вспомнились приметы: с южной стороны на дереве ветки короче, а на северной длиннее, муравейник с южной стороны более пологий — и прочая дребедень про мох на камнях. На кой черт нужны были эти знания, если толку от них не было никакого? Ведь они с братом не знают, куда идти — на юг или на север!       Они ходили то вперед, то назад, стараясь, впрочем, двигаться кругами и возвращаться на одно и то же место, но это было непросто: все места теперь казались одинаковыми. Горька совсем потерял чувство времени. Как долго они уже бродят так — час? Два? А, может, дольше? Казалось, что долго, ужасно долго. Горька устал, резиновые сапоги не по размеру натерли ноги, спина взмокла от холодного пота, руки дрожали, в волосах что-то ползало и чесалось, но главное — паника. Она сжимала сердце ледяной рукой с каждой минутой все сильнее. То заставляла бежать сломя голову, продираясь через ветки, то стоять, озираясь, в надежде на чудо: что вот сейчас лес сам собой расступится и тропинка выведет на просеку, к взрослым. Никаких разумных мыслей о том, что делать дальше, у Горьки не было.       Хорошо хоть мелкий не ревел, а послушно топал следом. Иногда, правда, он садился на корточки, чтобы вырвать из земли очередной гриб, а потом они выпадали из его корзинки обратно на землю.       — Гойка, я есть хочу, — сказал он во время очередного привала. — Давай есть гйибы?       — Их нельзя есть сырыми, — ответил старший.       — Тогда давай их поджайим?       — У нас нет спичек, чтобы развести огонь.       — А что мы тогда будем есть?       — Ничего, — раздраженно рявкнул Горька.       Потом похлопал себя по карманам на куртке, достал из-за пазухи конфету «Чернослив в шоколаде» и протянул мелкому. Тот взял, и быстро сорвав обертку, сунул в рот целиком — в том, что касалось сладостей, Кеша не терпел компромиссов и полумер.       Горька вздохнул. Кеша, проглотив конфету, тоже вздохнул.       Лес с каждой минутой казался все более зловещим, а ситуация — все более безнадежной. Как они будут выбираться? Как они станут ночевать тут, в чаще, если не выберутся до темноты? Что будут есть? Что будут пить? Откуда ждать помощи и ждать ли ее вообще? Не замерзнут ли они насмерть ночью? Не сожрут ли их кабаны или волки?       От отчаянья Горька уже готов был заплакать, но побоялся, что стоит пустить слезу самому, и мелкий тут же впадет в истерику, которую будет не остановить — Горька не любил Кешиных слез, они у брата были горючие, от них всегда сжималось сердце. Поэтому он просто обреченно кусал губу и щипал со злостью мелкую травку, прикидывая, как бы потактичней сообщить младшему, что спать сегодня придется на земле, в одежде и без любимых игрушек. Тот словно почувствовал что-то и плотнее прижался к Горькиному боку.       — Гойка? — позвал он и показал на дальние кусты, в которых шевелились ветки. — Там звей?       Горька пристально поглядел в том направлении, куда показывал перепачканный шоколадом Кешин палец, но ничего подозрительного не заметил.       — Нет там зверя, не выдумывай. Просто ветер.       — Он йычит!       И правда: ветки снова затряслись и на этот раз с аккомпанементом — сквозь них, низко урча, явно продирался или кабан, или медведь.       У Горьки остановились сердце, похолодели руки и ноги. Душа замерла, а тело наоборот — напряглось, казалось, каждой клеткой. «Надо кинуться первым, — подумал он, — надо спугнуть или хотя бы отвлечь. Крикнуть, замахать руками. Может, мелкий убежать успеет…»       В зарослях хрустнуло, зверь взревел громко и яростно, сказал: «Да еб твою мать» и выбрался на открытое место. Отряхнулся, и оба узнали дядю Митю — он стоял красный, запыхавшийся, весь усыпанный листьями и репьем. Щеки у него были перепачканы, а глаза горели не то радостью, не то страхом.       — Опа! — крикнул он весело, как фокусник в цирке. — Тут они, Коля! Я ж те грил, отыщутся! Сидят оба, в ус не дуют! Я те грю…       Договорить ему не дал отец, который выбрался из зарослей следом и сердито толкнул с дороги. Вид у него тоже был уставший, но радости от того, что дети нашлись, в глазах видно не было — только злость. Он вынул из кармана куртки ярко-розовую Кешину шапку, потряс ею перед собой, словно бубном, и вдруг кинул ее Горьке прямо в лицо.