Глава 21. Диспетчер

Разговор выходит… не сказать, что долгим. Сережа по большей части успевает только удивляться тому, насколько сильно Птица вычеркивает его из своих планов. От этого становится неприятно, больно и обидно. В такой ситуации они оказались по вине двойника, и мало того, что тот хочет продолжить планы, которые очевидно сведут их двоих в могилу, ну или за решетку, тут с какой стороны ни подступись. Так еще Птица совсем не считается с ним, воспринимает даже меньше, чем пустым местом. Отрицательной величиной скорости, умножением на ноль. И самое неприятное: он готов довериться кому угодно, кроме него. Аиде, которую он считает не самой приятной личностью, каким-то непонятным адвокатам и работникам из их компании, но не ему. Это ранит сильнее, чем каждодневное напоминание об убогости. К ним Сережа просто уже привык, считает данностью, возможно даже каким-то извращенным проявлением привязанности. — А что ты хотел? Чтобы я доверил важные дела Тряпке, — последнее слово саркастически коверкает тоном, — который и двух слов в важные моменты связать не может? — Двойник, на удивление, не получив права над телом, перестал пытаться и просто сидит, слушает их с Адой разговор. — Сереж, — девушка, что сидит с другой стороны стола, внезапно отвлекает, укладывая свои теплые ладони на его. — Что ты думаешь насчет всего этого? Хочешь обсудить? — участливо интересуется Ада. Разумовский смотрит на их сложенные руки. Они вместе смотрятся так удивительно органично, словно два стеклышка мозаики, соединенные в огромной композиции единого орнамента, такого древнего, что кажется, они застали рождение Христа, будучи уже шедеврами искусства. Хочется переплести пальцы. Очень сильно. Настолько, что руки начинают зудеть фантомной чесоткой. Разумовский размышляет, насколько странно он будет выглядеть, если сделает, как хочет. А потом вспоминает, что он уже в лечебнице, чтобы показаться еще страннее, придется постараться. Да и Птица, так явно намекнувший, что Сережа скорее ненужный балласт, чем полноправный мотор их общего корабля, — настраивает на какую-то решительность. И он мягким движением вклинивается меж расслабленных пальцев Ады. Действие почему-то ему кажется донельзя интимным, хотя ничего сверх того, что он когда-либо делал, совершенно не было. Возможно, следовало подумать о том, насколько правильным это будет со стороны отношений: врач-пациент. Но Сережа так чертовски устал думать о последствиях своих действий, что вечно ограничивали его. Желание перестать докучать, углубиться в работу или банальная неуверенность привели к тому, что даже его вторая личность считает его дурацкой припиской, с которой надо считаться; счетом за коммуналку, оплатить который нужно, но не без мысли о зря потраченных деньгах; биркой на ноге у безымянного трупа, настолько «информативной», что её даже не замечают, когда отвозят тело на кремацию. На лице Аиды легкая полуулыбка, даже если она удивилась его действию, то виду не подала. Лишь сильнее сжала его пальцы, словно углубляя касание, позволяя дотянуться до чертовски чувствительной кожи меж основаниями. И Сережа выдохнул. Ужасное чувство тревоги, копившееся в груди, вдруг перестало нависать облаком вулканического пепла и исчезло, гонимое ветрами. — Ты… знаешь про его план? — выдыхает Разумовский, свой взгляд он продолжает держать на их соединенных руках. — М-м-м, — Аида отвечает не сразу, сначала она задумчиво мычит, чуть склоняя голову. — На самом деле Птица сказал, что поделится планом, только если я выполню определенную часть. — Что? — испуганно дергается Разумовский. Двойник хочет втянуть в огненный шторм еще и Аиду!? — Ты действительно дурень или просто притворяешься? — ехидно спрашивает Птица, закатив глаза. Он резко переместился на другую сторону стола, опершись об Аиду. — Эта Паучиха пока что наш единственный шанс связи с внешним миром. — Рассуждающе вещает он, накручивая одну из прядей из хвоста девушки себе на палец. — Хоть она и гадкая, желающая нашей смерти или как минимум вскрытия твоей дурной башки, докторишка — сотрудничество с ней кажется мне возможным. — Хватит! — просит Сережа. — Не надо её в это втягивать! — Что он говорит? — с некоторым удивлением спрашивает Ада, осматривая комнату, словно может заметить двойника, что сейчас перебирает пальцами с длиннющими черными птичьими ногтями её волосы. На краю сознания мелькает мысль, что Сережа очень завидует, ведь желание погладить девушку по темным прямым прядям присутствовало у него уже некоторое время. — Завидуешь, Тряпка? — ехидно спрашивает Птица, хватая Аду за хвост и накручивая их на кулак. — Хотя согласен, девка не дурна собой, — двойник дергает лицо девушки вверх, и свободной рукой проводит по скуле. Конечно, это вероятнее всего снова галлюцинация, но с учетом того, что у них с Птицей одинаковые лица и телосложение, смотреть на подобные выходки становится стеснительно. Уж очень легко фантазия подставляет себя на его место. Разумовский чуть сжимает руки и, глубоко вдохнув, наконец говорит: — Кроме того, что снова начал издеваться, думает, что сотрудничество с тобой нам выгодно, — тараторит Разумовский, не поднимая взгляд с их рук. — Сереж, ты весь покраснел, он что, снова раздел меня? — через пару секунд мучительного ожидания спрашивает Ада, чуть поглаживая его большими пальцами. — А ведь обещал не делать этого. Грош цена, значит, его словам. — Она охуела! — злобно шипит двойник, дергая девушку за хвост. — Скажи этой хитровыебанной врачихе, что если она посмеет сомневаться во мне, то я заберу контроль, порву её милейший халатик, запихаю ей в зад и подожгу. — Нет, нет, — торопливо частит Сережа, — он просто… — тушуется Разумовский. Как черт возьми можно вообще это нормально объяснить? — Я поняла, все хорошо. Ты же помнишь, что это всего лишь галлюцинация и то, что мне в реальности он не может навредить? — аккуратно интересуется Ада. Разумовский быстро кивает головой, как игрушка-болванчик у таксистов на приборной панели. Птица от его мысленного сравнения фыркает, словно Разумовский собственноручно подтвердил его теорию, и отпускает голову Ады, опасно нависая теперь за её спиной. И ведь непонятно, с какой целью: чтобы иллюзорно поиздеваться над девушкой или хищнически следить за самим Сережей. — На самом деле, хотела рассказать тебе часть, которая известна мне, — задумчиво продолжает девушка. — Я думаю, что твое принудительное лечение не очень хорошо влияет. Облегчать течение медикаментозным лечением — сейчас опасно, ты все еще не восстановился после прошлого раза. Не хочется лишать тебя печени, почек или уж совсем возможности… ясно мыслить, если можно так выразиться, — Аида легким движением выпутывается из его хватки и перехватывает его ладони по-другому. — Пойми, нет универсальной таблетки, которая способна заглушить альта, — Птица на объяснения Ады хорохорится и нагло улыбается. «Вон, слышал, болван, тебе от меня не избавиться!» — буквально считывает Сережа по его лицу. Разумовского это пугает: невозможность иметь экстренного выхода из ситуации, где альт насильно перехватывает контроль, сулит проблемами. Девушка, словно видя весь спектр переживаний на его лице, продолжает: — Поэтому ты должен сам научиться его сдерживать. Найти рычаг давления, встать с ним на одну сторону. — Но… ведь, — вновь дергается Разумовский, чувствуя нарастающий тремор в руках. — Я понимаю, — успокаивающим тоном говорит Ада. — Тебе не нужно принимать его идеи с убийством людей и очищением города. — Не слушай её, Тряпка! — не успела девушка договорить, злобно выкрикивает альт, громко ударив по столу ладонью. — Не видишь, эта врачебная подстилка сейчас будет намыливать тебе мозги! — Сережа хоть и дергается от его слов, но слушать доктора продолжает. — Понимаешь, твоя болезнь еще плохо изучена, нет четких стандартов лечения, но есть результаты, которые мы, как врачи, должны помочь осуществить, — Ада сжимает его пальцы. — В основе — это, конечно же, соединить вас вновь вместе, преодолеть травмирующее событие из прошлого и заставить отделившиеся от тебя переживания и эмоции вновь стать твоими, чтобы ты перестал их отвергать. Сережа слушает несколько… удивленно. Он очень давно свыкся с мыслью, что Птица просто есть. Поднимает взгляд на недовольного двойника, который хотел разразиться тирадой ненависти, но, перехватив его взгляд, замирает, словно лев, наткнувшийся на раненую антилопу. — Хочешь соединиться? — милостиво уточняет двойник, словно избавиться от него можно было так просто, лишь попросив об этом. — Ты не выживешь без меня, Тряпка. А если продолжишь слушать всяких вонючих Паучих, которые обещают тебе золотые горы, методично заматывая в кокон, чтобы поживиться ближе к обеду, то боюсь, твой интеллект еще ниже, чем я до этого предполагал, — тон Птицы накаляется с каждым новым сказанным словом, словно тот раскалил печь для обжига термоустойчивых пород металлов. — От неё приятно пахнет, — чисто на автомате поправляет Сережа, которого из всей речи двойника возмутил лишь факт наличия подобного оскорбления. И тут же дергается, осознав, что все сказал вслух. Ада смотрит на него скорее непонимающе. А Разумовский чувствует, как весь покрывается алым, и спешно вытягивает свои пальцы из общего переплетения рук, тушуясь. — То есть я… — теряется в оправданиях, потому что все нормальные слова спешно капитулируют из головы. А фразы наподобие: «Я не маньяк!» кажутся скорее подтверждением действительности, чем опровержением. — Все хорошо. Он снова болтает параллельно со мной? — спрашивает Аида. Теперь она что-то спешно записывает в своем блокноте. Сережа на вопрос утвердительно машет головой. Хочется провалиться сквозь землю. Ада ведь теперь думает, что он какой-то странный, раз обнюхивал её? Боги, Сереже надо прекратить думать об этом! Он обхватывает себя руками, словно пытаясь защититься от клюющих мыслей. — Отдай мне контроль, и я познакомлю эту мезотную Паучиху со своим огнеметом, — подначивает Птица, перемещаясь за спину Разумовского. — Что думаешь, Сереж? — зовет его девушка. И он пытается игнорировать высказывания двойника. — Ты… действительно думаешь, что я смогу контролировать, — он неосознанно хочет повернуться к двойнику, но осаждает себя. — Его? – нервно выдыхает. Аида после его вопроса просто несколько секунд проникновенно смотрит. А после встает с места и неспешным шагом идет к нему. Становясь рядом, трогает за плечо, понукая повернуться. Сережа от внезапной близости вновь багровеет (хотя, казалось бы, куда уж больше?) и дерганными движениями поворачивается к Аиде. Девушка же наклоняется к нему, обхватывая обеими руками за часть шеи и нижней челюсти, почти так же, как при массаже. Разумовский проходит рассеянным взглядом по лицу доктора, смотреть в глаза ему все еще до безумия стеснительно. — Ты веришь мне? — неожиданно спрашивает Ада, пока Сережа концентрирует свое внимание на её родинках. «Иногда даже больше, чем самому себе», — думает он, но на деле просто кивает. В соседстве с Птицей и галлюцинациями Аида ему кажется диспетчером, что помогает посадить самолет в условиях плохой видимости. Вроде ты все еще рулишь самостоятельно, пытаясь направить огромную «железную птицу» в нужном для себя направлении, но за окном темень грозовых туч и стена дождя. И лишь голос с земли в ухе помогает, инструктирует и так же переживает. — Тогда поверь в мою уверенность в тебе, — легко произносит девушка, а у Разумовского набат в голове из собственных воспоминаний. Они звенят, словно колокола в храме, каждый по-разному, создавая непередаваемую какофонию, что кажется неправильной по своей неоднородности, но при этом удивительно органичной. Сереже постоянно говорили быть увереннее. Об этом напоминали учителя в школе, коллеги по работе, в конце концов, Олег тоже так говорил. Но Разумовский всегда считал это чем-то смехотворным. Как он может стать тем, кем не является? Как приобрести навык, который, казалось, полностью растоптали в школе и детдоме? Эти слова он воспринимал как очередной факт разочарования людей в нем, а не подбадривающие. Ада — первая, кто в целом решил не возлагать всю ответственность на него самого, а быть уверенным в ней. Он мог сравнить накатившее чувство с новостью, что в путешествии длиною в жизнь у него появился соратник. Человек, который поплывет с ним на каноэ по Амазонке, проверит ремешки крепления парашюта перед прыжком и будет смотреть на карту, сидя рядом в гоночном каре. Он, в каком-то будоражащем сознание чувстве, подоплеку которого описать не в силах, вцепляется в руки девушки и кивает. Чувствуя на себе прожигающий взгляд Птицы. *** После разговора с Разумовским иду сразу переписывать данные в свой кабинет, когда меня останавливает секретарша с некоторой нервозностью в движениях. — Аида Алексеевна, — неуверенно начинает она. — Там… Гром. — Странно, вроде дождя сегодня не обещали. — Нет, — машет головой девушка. — Я про майора Грома. Он в приемной.