Глава 22. Урок анатомии.

— Грома в приёмную, и позови кого-нибудь из медсестёр с транквилизатором, — раздаю я команды по телефону со стола моей секретарши. И вот на кой чёрт приперся, спрашивается? Сидел бы в Питере лучше, подыскивал своей девушке нормального адвоката. Пару раз глубоко вздыхаю, чтобы очистить голову. С ментом надо разобраться, желательно раз и навсегда. Интересно, зачем он самолично приперся? Наших интимных разговоров по телефону ему было недостаточно? Или думает, сможет припугнуть своим видом? Пфф, я здесь мужиков и пострашнее видала. Прожив под одной крышей с чудовищем столько лет, никчёмные потуги других ввести в ужас кажутся лишь глупой игрой бездарных актёров. Но для начала надо разобраться с моими записями. Негоже будет, если забуду внести столь важный разговор с Разумовским в тетрадку. Столько трудов насмарку, и всё из-за гадкого Грома. А он пока пусть промаринуется в приёмной. Будет плохо себя вести — вообще скажу через «Госуслуги» записываться и ждать своего времени. Закончив с делами, плетусь в приёмную. На всякий случай прячу свой блокнот и тетрадку с записями в сейф. Я уже выяснила, что Гром и его шайка не чураются грязных методов, поэтому, возможно, пока буду на встрече — кто-то может влезть в мой кабинет и порыться в записях. А так, как минимум, придётся искать ключ от сейфа, который сейчас гремел у меня в кармане. Приёмный кабинет находился на первом этаже. Сюда привозили больных и осматривали перед тем, как положить в лечебницу. А ещё выдавали всякие принадлежности и форму. Всё-таки в психушке можно с собой иметь ограниченное число предметов. Временно отобранные вещи хранились на специальном складе, каждому пациенту выделялась целая коробка, которую надёжно запечатывали и выдавали после выписки. Перед заходом в приёмную вижу столпившихся сотрудников. Двое ребят из охраны, санитар и медсестра. — Буянил у входа? — интересуюсь я, подходя ближе. — Нет, — начинает парень из охраны. — Скорее, очень нелестно просил вызвать вас. — Угрожал тут всем, — недовольно хмыкает второй, который чуть постарше, смотря на Грома, сидящего за столом через специальное окно. — Молодцы, что его не пускали, — хвалю я ребят. — Он вам хоть документы какие-то показал? Чего пришёл-то? Оба парня переглянулись и отрицательно помотали головами. — Что ж, тогда попрошу вас остаться тут и наблюдать. Если кинется — скрутите и дайте Маше место. Всем понятно? Сотрудники закивали. Так, линия обороны собрана, теперь можно наступать. Заходя в кабинет, сразу получаю недовольный взгляд Грома. С нашей прошлой встречи он совсем не изменился, разве что цвет футболки сменил. — Спасибо, что снизошли, Аида Алексеевна, — жеманно выделяя голосом моё имя, говорит он. — И вам не хворать. Зачем пожаловали? Мужчина пристально следит за тем, как я прохожу от двери кабинета к стулу напротив и сажусь за него. — Ну как же… — тянет Гром, улыбаясь. — Разоблачить преступную группировку и восстановить справедливость. Пока полицейский болтает, я кладу ногу на ногу так, чтобы тревожная кнопка, что находилась под столом, была у меня прямо под коленом. Всё-таки не стоит недооценивать человека, который смог почти голыми кулаками одолеть Чумного Доктора. Правда… эти сведения были получены из видео Пчёлкиной, поэтому насколько достоверны — судить сложно. И ведь даже у Птицы не спросишь — тот сто процентов наплетёт белиберды по типу: «Я его почти победил, но поскользнулся на банановой кожуре, которую второй с утра туда кинул!» — Тогда вы ошиблись адресом, потому что здесь не «преступные группировки», — показываю Грому знак кавычек пальцами, вдруг мужик туговат до метафор. — А терапевтические группы по интересам. У нас есть группа анонимных алкоголиков, группа борьбы с игровой зависимостью, группа людей, переживших тяжёлые боевые действия, и многие другие. Если хотите записаться, на регистратуре есть… — Хватит, — останавливает меня Гром, чуть пристукнув по столу кулаком. Кого-то мне это напоминает… — Я пришёл по поводу твоего рыжего шизика и свихнувшегося докторишки. — Свихнувшийся докторишка? — вопросительно выгнув бровь, интересуюсь я. — Рубинштейн, — отрезает Гром и, с нажимом смотря из-под своей кепки (снял бы её в помещении для приличия), продолжает: — Ты хоть понимаешь, что этот псих творил? У него в подвалах лечебницы — целые лаборатории по производству наркотиков! Он людей, как крыс, использовал, и эксперименты свои ставил! А ты пригрела в своём серпентарии не только террориста, но ещё и чёртово перерождение Менгеле! Во время буйственной речи майор сверлил меня хмурым взглядом, словно ожидая, что проснётся совесть и я сразу выдам ему и Рубинштейна, и Разумовского, связанных подарочным бантом. Но, к сожалению, мы с Громом ещё не в таких отношениях, чтобы я ему столь щедрые дары преподносила, да и не знаю я ничего о первом, как минимум. И да, подтвердились мои худшие опасения — экспериментальная медицина. Гром ведь может по незнанию называть вещество, что синтезировал Рубинштейн, — «наркотиком». Вряд ли человек уровня Вениамина Самуиловича решил побаловаться продажей мефедрона. Хуже всего — Серёжа в этом замешан. Тяжесть применения тестовых препаратов в том, что эффекты от них могут выявиться и через десять, и через двадцать лет. А может, они уже есть, просто Разумовский этого не чувствует. Надо будет его качественно дообследовать, а то я слишком сосредоточилась на изучении их взаимодействий с Птицей и образа мыслей. — Во-первых, это не серпентарий, а больница. Во-вторых, ничего о местонахождении Рубинштейна я не знаю. В-третьих, Разумовский никоим образом не причастен к этому делу, он скорее жертва. И обвинять его в связи с вашей личной неприязнью глупо, майор, — поучительным тоном сообщаю я мужчине, специально чтобы побесить. — Жертва, ага, как же, — игнорируя остальные доводы, хмыкает Гром. — А ничего, что твоя «жертва»… — он издевательски копирует мой жест, — …убил по меньшей мере с десяток человек собственноручно, и чёрт знает, сколько ещё положили его последователи во время беспорядков? — А вы считаете, над таким человеком не может быть совершено насилие? Попахивает виктимблеймингом, не находите? Гром на мои слова морщится, словно я только что скормила ему полдюжины лимонов. — Разумовского мало того, что содержали в ненадлежащих условиях — на нём тестировали препараты. И сейчас, вместо того чтобы заниматься поимкой настоящего преступника, вы ходите по больнице и терроризируете своим гротескным видом моих сотрудников, - меняю тон с назидательного на саркастический. Гром меня отчаянно злит. Что он прицепился к этому Разумовскому? Раскрыл одно дело — и всё? Во всех грехах стоит винить Серёжу, словно он не человек, а антихрист, который пришёл уничтожить всё живое за грехи человеческие? — Псих, которого вы так отчаянно защищаете, убивал людей. И я очень сомневаюсь, что он сейчас не играет жертву, а ей является, - майор поправляет свою кепку и складывает руки на стол. — Видите ли, этот хмырь смог запудрить мозги всем шайкам Питера. Где гарантии, что вы не попали под влияние? — Гарантия: моё медицинское образование психиатра. Я обучена работать с такими людьми. Думаю, вы уже собрали на меня досье и можете не сомневаться в моих дипломах, — мне в этом плане чураться нечего, огромный послужной список тому доказательство. И, в отличие от Юленьки, все мои документы — вполне реальны. — Это, во-первых. А во-вторых, единственный, кто пытается пудрить мне мозги, сейчас сидит напротив, — договорив, растягиваю губы в почтительной улыбке. Грома корёжит. — Думаешь, такая умная, да? — мужчина недовольно сжимает зубы так, что жевательные мышцы начинают отчётливо выделяться, а вена на лбу вздувается. Хотя, может, майору жарко, потому что он всё ещё сидит в тёплом помещении в куртке и кепке. В этот момент Гром невольно напомнил мне отца — его лицо тоже становилось таким отвратительно красным. Он весь вздувался, словно красный воздушный шарик, которым заманивают детишек в свои сети клоуны из ужасов. — Вот только на самом деле тебя используют, а потом бросят, как ненужный мусор. Или подставят, подчищая следы. И вся твоя преданность выльется в дорожку из трупов ни в чём не повинных людей. Я на эти слова хмыкаю и показательно осматриваюсь, а потом разочарованно гляжу на мужчину. — Ну, пока что ни одного трупа я не наблюдаю. И, да, напомните, когда это мы с вами перешли на «ты»? — чуть улыбаюсь, стирая маску наигранности со своего лица. Гром лишь недовольно хмурится и хочет что-то сказать, но я не даю ему такой возможности. — Ещё раз: я действую по закону. Разумовский сейчас отбывает своё наказание в рамках предписанных ему указов и правил. Оказался он здесь, потому что прошлое место пребывания нарушало его базовые человеческие права. Сергей никак не связан с вашей оплошностью и тем, что вы не можете найти Рубинштейна. Я с прошлым доктором моего пациента тоже никак не связана. И, поверьте, очень хотела бы увидеться с ним, ведь вопросов к нему у меня столько же, если не больше. Нет, стойте, я не договорила, — жестом руки останавливаю я мужчину, который хотел влезть с очередной вставкой.— Так же про Юлию. Ваша подруга влезла на закрытую территорию, ещё и документы подделала, поэтому я, как добропорядочная гражданка, сообщила об этом в полицию. Заявление забирать не планирую, ведь если наша дорогая Пчёлкина думает, что ей закон не писан из-за знакомого полицейского, то, увы, нет — писан. И если вы будете продолжать наши бесполезные встречи, то я буду вынуждена применить санкции и к общему обвинению добавить пункт о распространении личной информации Сергея, порочащей его честь, с целью наживы, - под конец своей речи вновь чуть улыбаюсь, видя, как это злит мужчину напротив. На самом деле всё то время, что мы проговорили с Громом, я поняла несколько фактов. Первый: у него явные проблемы с агрессией. Он привык решать дела кулаками, поэтому, возможно, и оказался в полиции. Второе: Разумовский занимает слишком много его мыслей — видимо, дело о Чумном Докторе сильно взбудоражило. А учитывая их схожий нрав с Птицей… М-м-м, не буду врать — теперь майор тоже мне интересен. Может, стоит попробовать заманить его на терапию под каким-либо предлогом? Например, сказать, что заберу заявление, если он явится. Хм-м, тогда придётся отказаться от образа принципиального врача. Я задумчиво оглядываю Грома, который начал что-то вещать. Насколько интересно будет с ним работать? Стоят ли риски полученного результата? Проблемы с агрессией обычно являются исходом травмы, полученной от родителей. Ребёнку запрещают проявлять эмоции — то есть плакать, обижаться, канючить, злиться, — и тот начинает копить весь негатив в себе. Если дело действительно в родителях, то тогда это очень скучно. Я, выйдя на улицу, смогу найти подобных пациентов. Но что… если это не просто очередное ОКР, а маниакальное расстройство?Задумчиво стучу пальцем по столу. Тогда это уже интереснее, но у меня в больнице уже есть мужчина с маниакальным расстройством — сидит, к слову, в соседней с Серёжей камере. Интересный экземпляр: говорил, как-то, что снимет с меня кожу, отрубит колени и посадит на цепь, словно собачку. Пока не подобрали правильную терапию, вечно на приёмах выдумывал… всякое. — Эй, вы меня вообще слушаете? — недовольно говорит Гром, чуть громче его прошлой речи. Чёрт, надо быстрее решать, что делать. Ещё раз окидываю мужчину беглым взглядом. Для статистического исследования чем больше — тем лучше, но тогда придётся выискивать и других. Да и маловероятно, что майор будет доверять мне в той же степени, что и тот же Разумовский. Он явно воинственно настроен по отношению ко мне, а этот факт будет затруднять исследования. Не в обиду Грому, конечно, — он ещё и выглядит так, словно презирает всех психиатров, поэтому-то и ходит с бедами в башке. Серёжу в этом плане было легче переубедить, хотя его травма «белого халата» намного глубже, чем простая неприязнь майора. Тогда решено. — Простите, немного задумалась над вашей речью. Не могли бы вы повторить основное? — всё-таки надо было внимательнее слушать, а то вдруг действительно пропустила что-то важное, пока раздумывала над своими хотелками. — Дайте мне увидеться с Разумовским. Нужно всё прояснить, — как для тугодумной, повторяет мне майор, хмуро сверля взглядом. — А документы у вас есть? Встречи с Сергеем разрешены только родственникам, доверенным лицам, что внесены в документы, и по специальному разрешению, - по лицу Игоря понимаю, что никаких официальных бумаг у него нет. — Вы же не думали, что сможете попасть к опасному преступнику, просто попросив меня об этом? Или думаете, раз поймали Разумовского, то всё? Имеете пожизненное право видеть его, когда пожелаете? — И после этого вы говорите, что не в сговоре с ним? — вопрошающе рычит майор. — Говорю и буду говорить, — пожимаю плечами я. — Как только у вас будут документы — милости прошу. А пока: думаю, вам пора. — Я ещё не закончил, — начинает было он. — Извините, но я не могу просиживать за праздными разговорами с сомнительными личностями всё время пребывания в больнице. У меня есть работа, поэтому закончим на этом.Гром подскакивает, но, увидев вбежавшего в кабинет охранника, уходит прочь. — До встречи, — бросает он вслед, проходя мимо персонала в сторону выхода. — Записи из холла и отсюда — мне на почту, пожалуйста, — прошу я вошедшего охранника. Тот кивает. — И благодарю всех за содействие! Можете возвращаться к работе! *** Разумовский просыпается резко. Его словно клещами выдергивают из темноты в реальность. Голова гудит, а сам Сережа ощущает на себе тяжесть сновидения, но вспомнить оттуда ничего не может. Очередной кошмар — возможно, даже хорошо, что в голове сейчас лишь тревога воспоминаний, а не ужасающие кадры. Рядом чувствуется движение. — Ты как? — шепчет знакомый голос в темноте спальни. Сережа поворачивает голову на звук, но разглядеть человека рядом не получается. Хотя какой смысл в этом, если и так понятно, кто лежит тут, в его комнате. — Снова кошмар? — ласково интересуется девушка, придвигаясь ближе. Теперь человеческое тепло ощущается отчётливее, как грелка, что мама заботливо вложила в руки, чтобы ты не замёрз декабрьской ночью. Разумовский, особо не думая, тоже тянется навстречу, вовлекая в объятия. — Завтра важный день, поспи ещё, — советует голос из темноты. От человека рядом приятно пахнет чем-то знакомо-сливочным; Сережа несколько раз, к слову, спрашивал про парфюм, но все духи, что он слушал, не могли передать всей глубины аромата, который временами вызывал у него помутнение рассудка. Рука, что до этого невесомо поглаживала область меж лопаток, переползает вверх, вплетаясь в волосы. И Сережа окончательно поддаётся сонной неге, вновь проваливаясь в темноту. *** Второе пробуждение выходит более спокойным — он просто открывает глаза. Перед ним знакомый белый потолок и серые стены. А также голос Марго, что желает доброго утра, сообщает погоду и дела на сегодня. — О, ты уже проснулся, а я хотела начать будить, — кровать справа от него чуть проваливается под весом постороннего тела, и Сережа опускает взгляд с потолка на говорящую. Ада. Кажется, она только что из ванны — волосы у неё влажные после душа. Она всегда просыпается чуть раньше него, чтобы сходить первой и помыться. Разумовский не раз говорил девушке, что на этаже несколько ванных комнат и можно не подскакивать с рассветом, но Ада говорила, что ей лень переносить весь утренний уход из одного места в другое. В голове почему-то скользит вопрос: «Что она тут делает?» Но на него быстро находится ответ: «Мы живём вместе». Разумовский скользит взглядом по девушке, пытаясь осознать, почему подобная мысль вообще возникла. На Аиде её любимая пижама — чёрное шёлковое платьице с кружевом вместо лифа, держащееся на тонких бретельках. У неё есть несколько таких в разных цветах, но чёрный он видит чаще всего. Этот цвет очень хорошо на ней смотрится, накладываясь захватывающей теменью на её бледную кожу. Девушка вдруг наклоняется к нему ближе, смотрит заигрывающе, чуть щурясь. Из-за наклона одна из лямок ползёт вниз по плечу, но кружево остаётся на груди. Оно и так ничего не скрывает. Сережа, отчего-то смотря на это, чувствует себя… смущённым. — У тебя есть интересное предложение, как провести это утро? — вкрадчивым шёпотом интересуется девушка, скользя взглядом по его лицу. — Сегодня презентация обновления, — говорит Сережа первое, что приходит на ум. Близость Аиды вызывает в нём сразу два чувства: желание и жуткое смущение, оттого какие-то длительные думы сейчас не очень доступны. — Да, я помню, — ласково мурлычет Ада, окончательно нависая над ним. Одну из рук она ставит около его головы, вторую же кладёт на щеку, поглаживая. Пару секунд они просто глядят друг другу в глаза. — На презентации всё будет прекрасно, так что не стоит так сильно переживать об этом, — поддерживающе говорит девушка и мягко чмокает Разумовского в уголок губ. Сережа, голодный до слов поддержки, буквально тает, ощущая себя пришедшей оттепелью для городов, окружённых вечной мерзлотой. С огромных гор, что величаво окружают поселения, сейчас стекают буйные ручьи, напитанные талым снегом, смывая на своём пути всё, что встанет поперёк. Вот и с Разумовского соскальзывает налёт неуверенности, и он тянется к Аде, мягко прикасаясь губами к её. Девушка порыву не противится, наоборот, льнёт ближе. Поцелуи выходят ленивыми, совсем не побуждающими к продолжению, но когда Разумовский совершенно случайно сдвигает с плеча тонкую шёлковую лямку, Ада игриво притирается к нему, перехватывая контроль в поцелуе. Приятное утреннее наваждение омрачается каким-то зудящим чувством на подкорке, которое не поддавалось чёткой идентификации, но несколько настораживало и тихим шёпотом предупреждало. Неприятное ощущение совершенно портит картинку предстоящего, и Сережа чуть отклоняет голову, отрываясь от девушки. — Что такое? — удивлённо спрашивает Аида, приподнимаясь. Разумовский быстро окидывает её взглядом и тушуется: та лямка, которую он так неаккуратно задел, сползла вместе с кружевом с груди, и теперь даже того минимального прикрытия в виде полупрозрачной ткани не было. Не то чтобы Сережа был ханжой, но именно сейчас он ощутил себя недостойным такого… оголения. Поэтому, быстро проведя по плечу девушки рукой, он возвращает элемент одежды на своё законное место. — Просто волнуюсь, — разглядывая коленки девушки, говорит он. У Ады были очень красивые ноги — атлетичные и подтянутые, что было неудивительно: она с детства занималась каким-то спортом. Разумовский долго пытался выяснить, каким именно, но девушка быстро переводила тему, поэтому данный аспект всё ещё оставался тайной для него. — Ну что ж, — спокойно говорит она, снимая его руку с плеча и чмокая в ладонь. — Давай тогда пойдём позавтракаем? Сережа от её слов выдыхает. Словно Ада сейчас могла сделать что-то насильно, а не спокойно принять факт отказа. Да и почему он вообще об этом подумал? Ведь до этого подобных звоночков за ней не наблюдалось. — Да, было бы неплохо. — Марго, закажи, пожалуйста, нам завтрак из моего любимого ресторана, — слезая с него, просит девушка. — Конечно, Аида. Хотите что-то конкретное? — отвечает роботизированный голос из динамиков. — Нет, выбери на свой вкус. *** После утренней рутины в ванной Разумовский заходит на кухню. Еду из доставки Ада уже забрала и сейчас варила кофе в турке у плиты. Пришлось несколько заморочиться, чтобы найти турку для индукционной плиты, но теперь можно было в любой момент наслаждаться свежезаваренным кофе. Сам Сережа предпочитал не заморачиваться и отдавать всю работу кофеварке, но Аиде, кажется, нравился сам процесс, а не итог. Разумовский помогает расставить тарелки с едой на стол, а также подставляет свою чашку к плите, чтобы девушка налила кофе ещё и ему. Пионы, что Сережа вчера дарил, сейчас стояли на столе в вазе и до сих пор источали цветочный аромат. Ада через пару мгновений поворачивается к нему и, чмокнув в щеку, обходит, усаживаясь на своё место. — Какие у нас планы после презентации? — спрашивает девушка, отпивая из кружки. После сна она переоделась, и теперь на ней была футболка с логотипом бренда «Вместе», которую как мерч выдавали всем работникам их компании. — Пережить её, — вяло шутит Разумовский. Хоть нахождение рядом с девушкой немного успокаивало, нутро всё равно тревожно тянуло. — Да ну тебя, — хихикает Аида и несильно пинает его ногой под столом. — У тебя всё получится, — она вилкой подхватывает кусочек авокадо и какой-то травы (очень полезной по заверениям Марго) и, видя, что у Сережи всё такое же кислое лицо, продолжает: — Давай так, что самое ужасное может произойти сегодня? — Не знаю, — задумчиво вздыхает он, проводя пальцами по чашке с кофе. — Я запнусь во время речи, например. — Ты сто раз повторил её, плюс даже если запнёшься, то тебя никто не закидает помидорами — просто скажешь: «Извините» — и продолжишь говорить, — пожимает плечами девушка. Конечно, для Аиды вся эта социально тревожная тема казалась сущей мишурой — она-то всегда была чёртовски уверенной в себе. Даже удивительно, как они сошлись. — А если им не понравится обновление? — делает ещё одно нерадостное предположение Сережа. — Оно и не должно всем нравиться. Сколько людей — столько и мнений. Чем больше народу ты собираешь вокруг себя, тем больше споров будет между ними. Да и не забывай, на презентацию придут медийные личности — они не будут закидывать тебя всяким хейтерским бредом, — в такой же спокойной манере продолжает девушка, тоже прикладываясь к кофе. Разумовский на её умозаключения лишь тяжко вздыхает — ведь Ада во многом действительно права. И на самом деле он очень рад, что кроме тревожности с ним сейчас кто-то есть — это делает его ощущение ужаса чуть более слабым. — А если я упаду на сцене? — делает последнюю попытку Разумовский. На самом деле из-за своей некой неповоротливости он очень боялся такого исхода. Девушка, что до этого резала круассан на две части, остановилась и очень красноречиво посмотрела на него. — Встанешь и пойдёшь дальше. Но чтобы такого не произошло, просто постарайся смотреть под ноги, — намазав обе половинки круассана маслом, одну она передаёт Сереже. — На вот, кушай, чтобы были силы на ногах держаться. — Спасибо, — кивает Разумовский и внемлет советам своей девушки. — Ты же будешь за сценой? — с надеждой спрашивает он. Если Ада будет стоять сзади, то своим незримым присутствием очень успокоит его. — Конечно, — обнадёживающе говорит девушка и обхватывает его руку своей. *** Смотря на собравшийся зал, даже не верится, что они все действительно пришли послушать про обновление его детища. Сотням людей интересно, что нового может предложить им Разумовский и его команда специалистов. И на Сереже сейчас лежала очень важная задача — не опозорить труд своих сотрудников, которые столько же времени потратили на разработку. Может, всё же стоило доверить дело профессиональному спикеру? — Мой радар показывает, что один молодой человек тут снова тревожится, — тихо говорит Ада, внезапно появившаяся сзади. Она обхватила его поперёк талии и прижалась, аккуратно двигаясь, чтобы не растормошить укладку или не смять рубашку. — А если... — начинает было он. — А ну, тсс, — шипит на него девушка в хитрой манере. — Никаких «если», всё пройдёт прекрасно. — Она отцепляется от него, чуть отходя в сторону. — А если ты всё-таки упадёшь на сцене, то я выбегу без рубашки и создам вокруг себя большой инфоповод, который затмит твоё блёклое падение, — самоуверенно шепчет Аида, чуть подталкивая его плечом. Сережа на её шутку улыбается, поправляя очки. — Кажется, я теперь волнуюсь ещё сильнее, — говорит он. Девушка на его реплику тоже улыбается, видя, что смогла хоть немного разрядить обстановку. А после начала речи Марго быстро чмокает его в щеку и отходит. Сережа тяжело вздыхает, смотрит сначала на зал, а после в последний раз поворачивается к Аиде. Та стоит с милой улыбкой в своей любимой рубашке и длинной юбке, всем своим видом напоминая Полярную звезду, что должна будет подсказать ему путь вдали от родных причалов. Кажется, она сейчас даже светится, словно дальний космический объект. Но приглядевшись, Разумовский понимает, что мигает лампочка в конце коридора, а совсем не девушка. — Тебе пора, — шепчет Аида, и Разумовский понимает это, считывая по губам, нежели слыша звуки, потому что Марго в этот момент тоже произносит его имя. И он, пытаясь угомонить собственные мысли, выходит на сцену. Сверху — толпа зрителей, что смотрит на него в предвкушении. Разумовский чисто на автомате начинает с заученной речи. Он повторил её настолько много раз, что слова сейчас даже не требовали обдумывания. Гости с удовольствием надели очки дополнительной реальности, и только Сережа открыл на телефоне специально заготовленное видео, как заметил справа на самом верхнем ряду что-то чёрное. Оно на секунду появилось в области периферического зрения и тут же исчезло, оставляя за собой след страха и нервозности. Кто-то в карнавальном костюме решил прийти? Или это просто такой экстравагантный фасон? Да и почему Разумовского это столь сильно взбудоражило? Чёрт, надо будет сказать охране работать лучше в следующий раз. Он вновь поднимает голову к зрителям, и взгляд неосознанно цепляется за парочку. Мужчина и женщина о чём-то перешёптываются, смотря на него. И взгляд у них... Встревоженный? Но для Сережи остаётся секретом их странное поведение ровно на пару секунд. Потому что в следующую он чувствует ужасающую боль в спине. Острую, пронзающую, абсолютно нестерпимую. Он вскрикивает и лишь краем глаза успевает заметить какой-то белый силуэт, потому что от боли в глазах двоится. Толчок в спину заставляет его с грохотом свалиться на белый пол. Боль в спине от падения резонирует во всём теле ужасающей какофонией, а после тело сотрясается кашлем, и рот наполняется кровью. Свет бьёт в глаза внезапно — его кто-то перевернул. Белый силуэт засвечивает софитами, а Разумовский вновь коробит приступом удушающего кашля. Вдохнуть нормально не получается — кажется, словно он, как рыба, выброшенная на берег, хватает ртом воздух. Нечто тёплое разливается под ним, и Сережа наконец понимает, что это ничто иное как кровь. Его собственная. — Дорогие... важный день... — обрывки фраз силуэта сливаются с общим гомоном. Это толпа, и она... гудит? Сережа откидывает голову на пол и сквозь ужасающе яркий свет видит собравшихся. Они все в белом, как и силуэт сверху. А ещё у них странные поварские колпаки на головах. Это их гул он слышал всё это время. — Спасибо, что... показательное вскрытие Сергея Разумовского! — последние слова силуэт орёт так, что даже до его сознания, что сейчас пытается принять факт проникающего ранения, — доходит. Силуэт вдруг наклоняется, и при ближайшем рассмотрении пугающий «он» оказывается Адой. На ней белый халат и такой же длинный колпак, как на зрителях, и Разумовский с ужасом осознаёт, что он хирургический, а не поварской. — Будь умницей, милый, — нежно шепчет Ада, усаживаясь ему на талию. Боль в спине усиливается, а Разумовский отрешённо смотрит, как колени девушки погружаются в кровь. — Больно не будет, — заканчивает она и чмокает его в лоб. Как мертвеца. — Не... кхк, — пытается возразить он, но по итогу лишь сильнее захлёбывается кровью, не в силах произнести хоть что-то. Аида к его мольбам остаётся глуха — одним движением она разрывает на его груди рубашку, и в её руках оказывается нож. Не скальпель, которым обычно вскрывают трупы, а огромный нож с острым концом для разделки мяса, который к тому же был весь в крови. — Итак, вскрытие мы начинаем с длинного разреза от угла подбородка до лобка! — громко кричит девушка, а после отработанным движением вонзает нож в его подбородок. Разумовский в ужасе хрипит, но сделать ничего не может. Ужасная слабость навалилась на него и с каждым сантиметром разделки. По-другому назвать сие действо было сложно. Попытки двинуть рукой или закричать, позвать на помощь — всё это не возымело никакого эффекта. У его тела осталось лишь две функции: болеть и видеть. О, а посмотреть было на что — ведь Аида, проведя линию по его горлу, опустилась ниже, и сейчас Разумовский в ужасе наблюдал, как расходится кожа на груди и появляется сначала жёлтая подкожная клетчатка, а потом и слой мышц — всё это обильно сдабривалось его кровью. Спасительная чернота окончательно съедает его, вырывая из вереницы ужаса и боли в момент, когда Аида делит его живот на две ровные части. *** Просыпается Сережа резко, вскакивает на кровати, словно солдат, который услышал звуки вражеского наступления. Тут же хватается руками за живот и сдёргивает футболку. Пять секунд просто пялится на него. Целый. В спине тоже не жжёт, да и в целом у него ничего не болит. Только сердце колотится как бешеное, и он весь мокрый. Разумовский валится обратно на постель, ощущая неприятную влажную ткань под собой. Сил держаться в вертикальном положении больше нет, а ноги и руки трясутся так, что сойти куда-то с неприятной постели в ближайшее время не кажется возможным. — И какова цель этой дурости? — чуть отдышавшись, спрашивает он у двойника, что, как всегда, восседал на окне. — Ты не думал, что я могу умереть от такого? — Если ты такой слабенький, то можешь самоликвидироваться, главное — не забудь перед этим отдать контроль, — без какого-либо сожаления в голосе заявляет ему двойник. Сережа прижимается лбом к холодной стенке палаты, пытаясь чуть остудить голову, ведь сейчас их ждёт очень серьёзный разговор.