Глава 28. Не утюг

— Комнату на три часа, пожалуйста, — говорю я у стойки в интернет-кафе, или сейчас они уже по-другому называются? Мимо меня проходит компания подростков, что обсуждают последнюю «катку», которую полностью завалил некий «неприятный» молодой человек на «миде». Хоть они и показательно не обращают на меня внимания, чувствую заинтересованные взгляды, скользящие по фигуре. Тетя пришла поиграть в танки, что тут странного? — Закуски или напитки не желаете? — отвлекает девушка за стойкой. От угощений отказываюсь и плачу наличкой. Конечно, такая конспирация, для того чтобы просто погуглить и расписать варианты плана Птицы, — не обязательна, но и давать поводы моему провайдеру думать о заинтересованности сомнительными личностями тоже не стоит. В комнате, которую я арендовала, стоит полумрак, ничего кроме стола с компьютером, стула, а также висящей цветной подсветки в ней нет. Достав из сумки тетрадь с котенком, а также свой блокнот, я сажусь на единственное место и стараюсь структурировать поисковый запрос. Во-первых, мне интересен иностранец. Он скупает акции компании, значит, планирует полностью приобрести соцсеть, которой владел Разумовский? Тогда очень умно, потому что в связи с последними событиями их стоимость достаточно символическая. Но зачем иностранцу могло понадобиться обычное приложение для общения? Своих программистов что ли нет? Да, Ева говорила, что «Vmeste» — суперзащищенная платформа, которая топит за права и свободы людей в интернете… Но что-то у меня все равно не складывается. Во-вторых, мне интересно, кто мог окопаться рядом с психушкой? Может, в сети за последнее время были какие-то упоминания Рубинштейна, на основе которых я могла бы позвонить и поплакаться Стрелкову о преследовании? Загадочный иностранец находится достаточно легко: достаточно было вбить в поиск имеющиеся буквы, и сразу вылетела оружейная компания «Хольт». А желтая пресса помогла понять, что именно он хочет выкупить соцсеть. Вот только зачем оружейному магнату столь странный способ дохода, еще и в чужой стране? Пока копалась в интернете, не нашла никакой информации о том, что их страшит банкротство или другие несчастья, способствующие снижению капитала. Тогда… очевидно две вещи: первая — у «Вместе» есть какая-то функция, дающая создателю преимущество (а зная Птицу, он сто процентов запихнул для себя приятный баг в систему), вторая — эта функция нужна главе «Хольт». Вместе звучит несколько пугающе… Одно дело, когда Альт балуется своим детищем, чтобы проучить ограниченное число лиц, совсем другое, когда компания, у которой есть доступ к массовому производству оружия, хочет этим как-то воспользоваться. По запросу о Рубинштейне не находится ничего. Пусто. Даже как-то подозрительно. Особенно с учетом его возможного близкого местонахождения к Еве или Сереже. Я откидываюсь на кресле, стуча пальцем по столу. Надо было все-таки взять попить на ресепшене. Но мое время скоро истекает, поэтому переплачивать нет смысла. Последнее, что делаю, — редактирую файлы с камер в больнице, подтираю подозрительные моменты подслушивания в бельевой. Вырезаю ненужный участок, вставляю таймер с нужным временем и пустой коридор. Все, теперь не прикопаться. --- — Сереж? Сережа! — Разумовский невольно всплывает из тягот своих мыслей, концентрируясь на голосе, который явно звал его уже не первый раз. — Ты в порядке? — в тоне чужой речи смешивается тревога и мягкая патока заботы, что с некоторым стыдом заставляет поднять взгляд. — Ты уже две минуты пялишься на эту банку энергетика. Сережа опускает взгляд и действительно обнаруживает алюминиевую баклажку кислотно-зеленого цвета, кажется, он пытался прочесть, какой процент кофеина там. — А я тебе говорила, что надо всю работу оставлять на время после новогодних праздников, а не сидеть допоздна за компьютером, — недовольно говорит девушка, забирая напиток из его рук и кладя в тележку. Ада выглядит очень странно в этой шапке, белый помпончик смешно двигается каждый раз, когда она поворачивает голову, а крупное плетение за счет плотной пряжи делает ее похожей на грозную валькирию, что прямо сейчас достанет свой меч, расправит крылья и пойдет нести волю Одина во всех девяти мирах. — Мам, можно мне это? — Сережу отвлекает внезапно появившийся третий голос в их не очень информативном диалоге с Адой. К девушке подходит черноволосый мальчик лет пяти и протягивает ей какую-то игрушечную машинку. — Милый, у тебя же дома полно таких штук, — устало вздыхает она, с сомнением вертя в руках пластиковую упаковку с желаемым предметом внутри. — Ну, мама, — протяжно начинает Лука (Сережа абсолютно уверен в том, что мальчика зовут именно так), — у меня дома другие, а эта из новой коллекции! — Ада в этот момент похожа на атомный ледокол, что спокойно разрезает льды Северного Ледовитого океана и думает о чем-то возвышенном и благородном. — Сынок, иди спроси у папы, пусть он решит, — и неожиданно оба взгляда опускаются на Разумовского. Сережа такой ответственности… несколько пугается. Он почему-то в течение всего этого диалога надеялся, что внимание отступит от него и перейдет к кому-то более готовому принять подобную ношу. Но нет. Рядом с полкой энергетиков по стечению обстоятельств стоит только он. И маленькое существо мгновенно оказывается рядом с ним, требуя ответа на заданный до этого вопрос. Разумовский в некотором сомнении поднимает взгляд на Аду, не совсем понимая: это метод воспитания или на него просто переложили ответственность, потому что второй родительнице это надоело. Но девушка лишь мило улыбается, склонив голову, и никоим образом не дает подсказки к правильному ответу. Мальчишка у ног продолжает клянчить и сует нужный ему подарок Сереже в руки, видимо, чтобы он быстрее решил. Крутя с задумчивым видом машинку в руках, Разумовский аккуратно осматривает сына. Его лицо очень схоже с Адой. Те же мягкие и ровные черты носа, две милые родинки на щеке, почти идентичный овал лица. Единственное, что выбивалось из всего этого великолепия очевидно доминирующих генов Ады, — глаза. Они, в отличие от маминой гранитной серости, были небесно-голубые и почему-то вызвали ассоциации с пастилой или зефиром. Правда, весь флер какой-то мистической привлекательности вейлы в сыне портили брови, очень темные и густые. Сереже почему-то на секунду показалось, они смутно знакомые, но образ не успел достаточно сформироваться в его мозгу, чтобы стать полноценной картинкой, поэтому, словно полевая мышь, юркнул в поток сознания и растворился там. — Пап, — недовольно ворчит Лука и дергает его за край пальто. — Я думаю, что мама права и у тебя достаточно таких машинок дома, — он делает паузу, стараясь следовать стратегии кнута и пряника, — но, если пообещаешь, что все дни до нового года будешь мыть посуду дома, то, я думаю, это будет соразмерной ценой за данное приобретение. Сын на его слова ведется, ведь быстрая выгода очевидно перевешивает долгосрочные перспективы оставаться в должниках в такой ужасной вещи, как мытье посуды. Поэтому Сережа без зазрения совести кладет игрушку в коляску и ловит удовлетворенный взгляд от Ады. Лука, довольный исходом и новым приобретением, виснет у него на руке и говорит, что теперь будет ходить с ним. И они втроем продвигаются дальше в магазин. Ада толкает полузаполненную тележку, сверяясь со списком на новогодний стол, а Разумовский пребывает в некоторой растерянности. Мысли никак не могут собраться в единый поток и помочь в анализе ситуации, они безумно скачут, словно горные козлы по отвесным пикам в поисках пропитания. Наверное, он просто опять вошел в этот отвратительный режим тревоги и недосыпа. — Если устал, можем попросить Марго заказать остальное, — тихо говорит девушка, наклоняясь к его уху, пока сын пошел с важным заданием: выбрать багет для брускетт на стол. — Все в полном порядке, — заверяет Разумовский и, несколько мешкая, чмокает девушку в щеку, аккурат меж родинок, которые словно геометрически выверили пространство, требующее особо частых ласк. Своим жестом благодаря за внимание к его самочувствию. Ада улыбается и отходит, продолжая свой путь меж стеллажей с товарами. Так проходит еще добрых двадцать минут. Сережа давно понял, что ему нравятся семейные выезды в магазин, есть в этом какой-то шарм. Ходить, смотреть вместе продукты, обсуждать, что из этого всего можно будет сделать, стоит лишних потраченных часов средь толпы, возбужденной предновогодней суетой. На кассах очевидные очереди, все-таки праздники скоро, и не они одни решили выехать закупиться перед всем этим. Проходя мимо длинных столпотворений из тележек и людей, Сережа краем глаза подмечает странного мужчину. Тот идет ему навстречу, и кажется, если кто-то из них не сменит траекторию, то они влетят друг другу в лоб. Разумовский мельком кидает взгляд вперед и отмечает, что мужчина невероятно тощий, но и к тому же высок, наверное, почти на голову выше него самого. (А Сережа никогда не считал себя коротышкой.) Сталкиваться с таким не хотелось, поэтому он отступает чуть ближе к Аде. Лука, который устал бегать по магазину и теперь сидел в тележке между продуктов, внезапно решил у него что-то узнать. И пока Разумовский думал, как лучше ответить на заданный вопрос сыну, тощий мужик схватил его за руку, как только они поравнялись. Сережа от неожиданности дернулся, и сердце у него ухнуло вниз, как при приступах сильной тревоги. Он хотел спросить, а что, собственно, незнакомцу нужно, но последний заговорил: — Очнись! — мужчина сказал это негромко, но достаточно твердо и понукающе. Разумовский с некоторым страхом и непониманием смотрит на мужчину, который после сказанного отошел и продолжил свой путь в противоположную сторону. Оглянувшись, он отмечает еще и странные тряпки, которые волочатся за тощим человеком, толпа странно игнорирует его, словно это призрак, предупредивший умирающего о смертельной опасности. Он в некоторых сомнениях поворачивается на семью. Смотрит на сына, что разбирает место в корзине, чтобы поудобнее усесться там, и не понимает. У него разве есть семья? — Ты опять выглядишь странно, — замечает Ада, взгляд у нее проницательный. — Тот мужчина меня напугал, — чуть помешкав, сообщает ей Разумовский. После его слов девушка вертит головой, словно совершенно не понимает, о ком, собственно, идет речь. — Ты про кого? — осмотревшись, спрашивает она. Сережа, нахмурившись, поворачивается, чтобы показать в толпе обычных покупателей высокого и тощего человека, который приказал ему очнуться, но никого не находит. Хотя длинный коридор, который образовался параллельно стоящим кассам, должен был сопутствовать возможности быстро отыскать столь выделяющуюся фигуру. В некотором ужасе он поворачивается на свою избранницу и думает о том, что с ним опять происходит какая-то чертовщина. Прям как в лечебнице, когда ему дали новый препарат… Лечебнице? Разве он когда-либо был в лечебнице? Почему у него тогда возникла мысль о ней? Сережа вновь осматривается и почему-то ощущает себя актером в декорациях семейной комедии. Все вокруг чувствуется двумерным и неправильным, даже сам воздух кажется каким-то отвратительным и давящим. Он одновременно звенит, как сотни баллистических ракет, и совершенно беззвучен, как вакуум космоса. А еще он точно ощущает чье-то присутствие, пугающе незримое, совершенно нечеловеческое. — Сережа, — слышится ему собственное имя, произнесенное Адой. Девушка хватает его за обе руки и беззвучно шевелит ртом. Нет, скорее всего, что-то говорит, просто Разумовский ее не слышит. Реальность вокруг него начинает трещать по швам, засвечиваться, трястись. Сережа в каком-то смирении понимает: действительно сон. И в доказательство этого хватает Аду за голову. Не сильно, просто проверить, какие тактильные ощущения вызовет это прикосновение. Но с горечью понимает, что ничего общего с теми ощущениями, которые он запомнил, они не приносят. Под пальцами лишь мягкая субстанция, воздушная, неправильная по своей сути. Супруга хватает его за руку, сжимает пальцы, снова что-то говорит. Но Разумовский не ощущает ни давления, ни звука. Они с Адой стоят на двух последних кусках плитки, посреди разрушившегося ничего. И как бы ни была приятна фантазия, увиденная ранее, как бы Сереже ни хотелось, чтобы семья действительно была, стать реальностью оно никогда, к сожалению, не сможет. А потому он будет наслаждаться лишь теми крохами, которые присуждаются ему в действительности. Глядя в невозможно печальные глаза лже-Ады, которая молча ждет его, Разумовский почему-то ей тоже решает доказать нереальность сущего. На секунду задумывается, как бы объяснить, что в настоящем девушка буквально каждый раз заставляет все его существо трепетать, проходясь по всем его чувствам и мыслям единым катком из уважения и обожания. А уж когда дело доходит до прикосновений в реальности, тут и сравнивать смысла нет, потому что все нервные окончания в экстазе ощущают лишь горячие прикосновения, что жгут не хуже утюга. И картинка складывается. — Ты не утюг, — шепчет он напоследок размывающемуся лицу Ады. --- Пробуждение оказывается не из приятных. Сережа крупно вздрагивает и в один момент оказывается в реальности. Серый потолок его палаты резко контрастирует с прошлым приятным представлением, которое очевидно устроил для него Птица. Правда, альта сейчас нигде не наблюдалось. Обычно он выходил поиздеваться, но Разумовский чувствовал поразительную пустоту сознания. Хотя… с учетом того, что он смог выбраться из иллюзии, то, может, сраженный двойник и не показывается? Мысль приятная, цепляющая как минимум. Если и дальше у него будет возможность вырываться из мерзких фантазий Птицы, то жизнь его будет в разы проще. Но кто тот мужчина, что так милостиво помог ему? Сереже не показалось ни его фигура, ни лицо знакомым. Может, просто созданный в голове образ? Тогда почему именно он, а не Олег или Ада, да даже Гром сошел бы. А тут образ какого-то странного человека, с цепляющимися деталями в виде роста и какой-то ткани, прикрепленной к поясу. Он еще пару минут вспоминает тощего мужчину из сна, стараясь наиболее ясно увидеть его образ в голове, чтобы запомнить. Почему-то это казалось очень важным, как минимум можно будет спросить у альта — не видел ли он кого-то подобного ранее. От бренных мыслей его отвлекает какая-то странная тишина в палате. Повернувшись в сторону двери, Сережа видит, что света там нет. Снова неполадки с электричеством? Что ж, может и так, но это его не касается. Он уже собирался повернуться на другой бок и немного подремать оставшуюся часть ночи, но чье-то незримое присутствие заставило его обратить внимание на дверь. Почему-то казалось, что за ней кто-то стоит. Первая мысль была — Птица. В детстве он часто прятался в темных углах и пугал его желтым свечением оттуда. Альт решил тряхнуть стариной, а не устраивать показательных истерик? Сережа горестно вздыхает и, несколько тревожась, поворачивается к двери. Никого. Это напрягает даже сильнее, чем очередная иллюзия от Птицы. Темнота таит в себе неизвестность, а именно она в большинстве случаев пугает больше всего. Вообще, Сережа боялся темноты только когда был совсем маленьким, в последующие года он просто не оставался в ночное время один. Сначала он жил с тремя мальчиками в детском доме, после в общаге с соседями по комнате, а во времена нынешние — окружал себя мониторами и ИИ-помощниками, что не давали темноте захватить пространство и низвергнуть в пучины страха и томящегося ужаса. А сейчас он был один, действительно один. Даже сосед по камере был тих. И Разумовский решает встать, чтобы развеять страх с помощью персонала, пусть медбрат или санитар на посту успокоят его разыгравшееся воображение человеческим присутствием. Он неспешно подходит к двери, вглядываясь в отвратительную бесформенную черноту, которая кажется, вбирает в себя все фотоны света, проникающие в комнату через окно. — Эй, — не очень громко, но достаточно слышно восклицает он. Темнота кажется, поглощает еще и звук, потому что никакого ответа Сережа не получает. — Здесь кто-нибудь есть? — уже громче кричит он, но окружение остается таким же безмолвным. Опершись на ручку двери, Разумовский приподнимается, всматриваясь в темноту, но видит лишь какой-то непонятный огонек света вдалеке. А все лампы в отделении остаются выключены. Внезапно под давлением веса ручка двери дергается и едет вниз, а Сережа по инерции вместе с ней и, не удержав равновесие, оказывается на полу. За дверью. Нет, не так. Оказывается за чертовой дверью камеры! Не совсем осознавая происходящее вокруг, он пялится вглубь больницы, где сверкает маленький огонек. Около поста действительно никого не оказывается. А система сигнализаций остается безмолвна. Первая мысль — как и у любого человека, находящегося под стражей, — бежать! Ноги сами по себе подчиняются этой мысли, и Разумовский быстро оказывается в вертикальном положении. Лишь пройдя шаг, он вдруг останавливается. За побег его явно по головке не погладят… А бежать по заснеженному лесу ночью — звучит как самоубийство, особенно учитывая тот факт, что у него даже обуви нет, только носки. Да и возможность… уехать из этого места Сереже не претила. Тут было тепло, никто его не пытался донимать, да и сидел он почти как в отеле — один. Ну и… тут была Ада. Последнюю мысль он как-то смущенно комкует в сознании, все еще не до конца принимая ее за сформировавшееся желание. Чужое присутствие холодит нутро, неприятно напоминая о себе. По-хорошему, Сереже бы вернуться в камеру и все, а не искать приключений, бродя по коридорам больницы. Но открытая дверь в данный момент пугала его больше, чем закрытая, ведь если он может выйти, то и зайдет к нему кто угодно. А встречаться с тем, кто вызывал у него подобные ощущения, — очень не хотелось. Поэтому Разумовский принимает решение идти. Пусть его лучше скрутит охрана, чем он будет сидеть тут, снедаемый тревогой и чувством страха. Да и Птице потом можно будет наплести, что он попытался сбежать, а не как тюфяк сидел и ждал своей кончины. Огонек в конце коридора манит к себе. Поэтому Сережа решается, вряд ли ему дадут убежать далеко. В крайнем случае, скажет, что испугался и попытался спрятаться. Он же псих — ему простительно делать всякие бредовые вещи и видеть в тенях опасность. Ступая по темному коридору, Разумовский чувствует неприятный холод, который касается кончиков пальцев на ногах, проходясь дрожью по телу. Хочется развернуться и пойти забрать из палаты покрывало, но… признаться честно, страх обернуться и увидеть за спиной кого-то одолевает сильнее. Поэтому Сережа просто ежится и ускоряет шаг. Чужое присутствие давит и не отпускает, даже вдалеке от палаты. Перейти на бег он не решается. Вдруг то, что следует за ним, тоже решит бежать? Поскорей бы увидеть людей… Огонек становится все ближе, и Сережа теперь уже в силах разглядеть, что оказался около лифта. Небольшая лампочка прямо над железными дверьми все это время направляла его. Не выдерживая, Разумовский все-таки ускоряет шаг и оказывается в спасательном круге света. Чужой пытливый взгляд не исчезает, но становится менее опасным. Словно маленькое светило пугало невидимого врага, не давая приблизиться. Первой мыслью было вызвать лифт. Но сразу насторожило погасшее табло и неработающая кнопка вызова, да и по звуку лифт, похоже, не функционировал. Может, в здании произошла какая-то авария и всех эвакуировали? Тогда почему его оставили? И как он мог проспать звуки эвакуации — это же, наверное, было очень громко? Разумовский еще пару раз истерично нажимает на кнопку вызова, но лифт не подает признаков жизни. В нарастающей панике он осматривает ореол света, до которого смог добраться невредимым, и краем глаза замечает маленькое зеленое пятнышко таблички с белым человечком, которую обычно вешают над пожарными выходами из здания. А это значит, что за белой дверью, скорее всего, находилась лестница. Больно прикусив губу, Сережа раздумывает: стоит ли оно того? Около лестницы сияет лишь одна табличка, а неприятное чувство не исчезло, и неизвестность в темноте, казалось, пугала только маленькое электрическое творение. Но и оставаться со зверем, что ходил вокруг, не хотелось. Помешкав, Разумовский решается… быстрая перебежка до лестницы, а после туда, где будут признаки людей. Пару раз глубоко вздохнув, чтобы успокоить частившее сердце, он набирает в грудь побольше воздуха и устремляется к лестнице. Только оказавшись у ручки двери, он невольно задумывается о том, что она может быть закрыта, но, к счастью, это оказывается не так, и уже через секунду Сережа оказывается на лестнице. Сверху над ним горит красная лампочка, но Разумовский все равно тревожно подходит к краю лестничного пролета и смотрит сначала вниз, где видит лишь тьму, что клубится словно дым, а после наверх, откуда ползет тонкая полоска света. Решение принимается мгновенно, и вот он уже поднимается на пятый этаж. Темнота следует за ним, играючи хватая за ноги. Или так кажется только Сереже, он не совсем понимает, что происходит. Смотреть назад все еще нестерпимо страшно. Последние ступеньки он уже перепрыгивает по две или три штуки, желая как можно скорее оказаться в спасительном луче света. И вот дверь открывается, и Сережа вбегает на 5-й этаж. Людей там все еще нет, но он хотя бы полностью освещен. На всякий случай прикрывает дверь, хотя вряд ли «нечто» остановит тонкая деревянная прослойка, но зато даст пару спасительных секунд. Весь этаж сделан в стилистике больницы, но именно тут ощущается роскошь. Кожаные диваны около лифта, небольшой столик, на котором стоят искусственные растения, приятный, чуть теплый свет лился из-под настенных ламп с вычурными абажурами. Разумовский бы с удовольствием сел немного передохнуть, но обострившийся из-за тревоги слух уловил какой-то разговор слева из-за двери. Там были люди! На большой дубовой двери, которая подходила под цвет столика и ножек дивана, была золотая табличка: «Приемная главного врача». Тревога, что жрала его позвоночник и заставляла сердце частить, наконец отступает, и Сережа чувствует мягкий прилив спокойствия. Ада там… наверное. Сейчас же ночь, а значит, она, возможно, дома. Последняя мысль несколько пугает, и мужчина останавливается, так и не дойдя до двери. Действительно, а с чего он решил, что девушка будет на работе в столь поздний час. Она же не ночует здесь. Может, было бы лучше все-таки дождаться кого-то тут? Развернувшись, Разумовский шагает в сторону дивана, скользя взглядом по большой картине. На полотне изображено 5 фигур, две явно составляли центр композиции, верша основной сюжет, остальные были смещены назад. С точки зрения стилистики автор подчеркнул светом основные действующие лица — лысого мужчину на коленях и старца в красном одеянии, что утешающе возложил руки ему на плечи. Сережа как-то на автомате подмечает, что лучше было бы сместить основных действующих фигур к центру, а не в левый угол для создания более правильного вектора внимания зрителя. Тут вообще раньше была эта картина? Тихий смех отвлекает его от бесполезной критики чужого произведения и почти автоматически заставляет развернуться в сторону двери. Смех — женский. А… возможно, Ада? Сережа глубоко вздыхает, в нем снова вспыхивает глупая надежда, что первой он встретит именно Аду и сможет все ей объяснить. Почему убежал, почему пришел именно сюда, что никому не хотел вредить. А она выслушает и… поймет. В последнее время, пока что кроме нее никто так хорошо его не понимает, даже Птица, который прожил под боком всю сознательную жизнь. Дверь приемной оказывается не закрыта. За ней следует небольшой коридор, который заканчивается столом, а перед ним справа и слева еще два кабинета. Левый — закрыт, а вот из правого виднеется полоска света и слышатся отдаленные голоса. А потом нечто странное — протяжное и длинное, в чуть высокой манере. Сережа от этого звука дергается, но понукаемый теперь уже интересом идет на голоса. Ручка именно этой двери почему-то ощущается до отвратительного металлической — чуть затертой и неровной, а еще он уверен, после соприкосновения с этим веществом руки будут отвратительно вонять металлом и кожным салом. — Олег? — задушевно шепчет он, смотря на друга детства. А под Олегом — Ада, распластанная на столе и голая! О боги! Сережа резко кидается к двери, но мерзкая ручка теперь еще и не поддается. — Сережа, — тянет Волков, слышно, как он ставит руки на стол, а шлепки тел, которые были до этого не так слышны, становятся более интенсивными, — а мы тут как раз обсуждали твое освобождение, — Разумовский продолжает в ужасе дергать дверную ручку, та натужно скрипит, елозит в круглом отверстии двери, но не поддается. Не зря этот предмет ему сразу не понравился. — Правда ведь, милая? — вопрошает у кого-то Волков. Сережа же в отчаянии хочет закрыть уши руками, сжаться в комок и по-детски зареветь от чувства безысходности. — Да, Сережа! — лоснящимся от жеманства голосом зовет его Ада. Разумовский решает, что если он не будет дышать, то вокруг образуется вакуум и разрушит эту комнату как минимум. — Сережа! — поет голос на выдохе, а он все-таки хватается за уши и машет головой, в надежде прогнать морок. Сейчас он был бы не против оказаться на месте лысого мужика с картины из холла. — Сережа! — последнее обращение явно более повелительное и ощущается мощнее, приземистее, реальнее. Он вновь крупно вздрагивает и наконец просыпается, видя перед собой Аду. Не на столе, под Олегом. А вполне себе настоящую — мысль, которая пришла почти мгновенно. — Сережа, ты в порядке? — вновь зовет его девушка, активно встряхивая за предплечья. Разумовский в полнейшей дезориентации обводит взглядом светлую палату. Он лежит на кровати, Ада разместилась на краешке рядом с ним, двойник занял подоконник, показательно не обращая свое внимание на сцену на кровати. — Мне сказал санитар, что ты проснулся, а когда я пришла для беседы — ворочался в кошмаре. — Зато в кошмаре ты кричала от удовольствия, — ехидничает Птица со своего насеста. А Сережа в который раз думает, как прекрасен тот факт, что двойника слышит только он. — Так что? Ты в порядке? — участливо спрашивает девушка, бегло скользя взглядом по всему Разумовскому. А Сережу передергивает от мысли, что сейчас ему еще и весь бред, придуманный его карманной хтонью, придется пересказывать вслух.