Глава 27. Молочная река, кисельные берега

Сереже уже не привыкать обнаруживать себя внезапно в каком-то непонятном месте. Например, в детстве он оказался в горящем доме с телами детей, которые собирались надрать ему зад. В студенчестве он мог совершенно не помнить, что приходил на пары, но имел стопроцентную посещаемость. А в недавнем прошлом — очнуться после встречи, которая по его меркам могла доставить кучу проблем, но прошла как-то незаметно и быстро. Игры Птицы с его подсознанием и памятью отвратительно на нем сказывались. Разумовский иногда словно терял связь с реальностью, оказываясь наблюдателем в сериале о собственной жизни. При этом он вроде как оставался функциональным в физическом плане, тело все еще поддавалось управлению, а мозг осознавал цели и планы, которые нужно выполнить. И единственный плюс такого состояния – отступающая на время тревога. Она словно уходила под воду со всеми остальными эмоциями и переживаниями, скрываясь в толще. Обратной стороной медали выступало потерянное время. Он мог пропускать важные совещания, лекции или знаменательные даты. С нетерпением ждать новогодний праздник, чтобы «проспать» основную часть с раздачей подарков – почти что обычное состояние Сережи по юности. Птица в те года утаскивал бразды контроля очень незаметно, без головной боли и страшных галлюцинаций. В один момент юный Разумовский становился другим человеком, молчаливым и агрессивным, взирающим на мир, полный врагов. Из самого значительного он не помнил проводы Олега, а также значительную часть самой первой презентации «Вместе». Раньше свалил бы все на тревогу, которая действительно иногда заставляла слишком уж сильно концентрироваться на собственных переживаниях, нежели обстановке вокруг, но с полноценного появления альта внезапной пропаже воспоминаний находилось толковое объяснение. Птица буквально паразитировал в его теле, забирая самый ценный ресурс из всех возможных – время. Восполнить или вернуть которое, увы, не представлялось возможным. Здесь можно порассуждать на тему, что альт по сути прицепился к такому же паразиту, ведь нет страшнее потребителя, чем человек, но Сережа, будучи под препаратами, был не сильно в состоянии углубляться в столь серьёзные темы. Поэтому выводы, к которым он пришел, были неутешительными. Птица тянул из него не только ментальное здоровье, но и забирал время, которое он мог бы потратить на себя, реализовать планы, возможности. К тому же побочным продуктом в таком существовании была абсолютная некомпетентность в некоторых вопросах собственной истории. Вот, например, что Птица наговорил в суде? Разумовский до сих пор не знал, какой план был у двойника. Каким образом он собрался выбраться? Из его действий было сложно сложить общую картину. По мнению мужчины, единственное, что делала вторая личность – издевалась над ним, пыталась толи убить, толи соблазнить лечащего врача, агрессировала на персонал и людей извне. В общем-то, единственный вывод, который напрашивался – не зря он оказался в стенах лечебного учреждения. Но, к сожалению, за напускной театральной жестокостью, корыстью и злостью пряталась очень умная и расчётливая личность. Птицу сложно обвинить в глупости, возможно, его планы несколько… топорны, проседают в эмоциональных аспектах, но явной образованности это не отменяет. Альт, как и сам Разумовский, был логиком. Постоянная работа с цифрами установила прочный фундамент мыслительной деятельности. И для Разумовского это стало одновременно даром и проклятием. Думаю, все слышали выражение, что сложнее понять мысли дурака, нежели умного человека. Так вот, Разумовский внес бы корректировку в это выражение. Легче понять мысли умного, только в случае четкого набора известных исходов. Например, «событие Х» приведет к результату «А», «Б» или «В». Дурак может выбрать абсолютно рандомно, не подчиняясь каким-либо догмам логики. Но в моменте, когда количество исходов множество, а перед тобой человек, способный держать в голове около пятисот шахматных партий, вряд ли он выберет нечто очевидное. Такое, что лежит на поверхности или хотя бы будет доступно к осмыслению. А может, зря Сережа пытается подогнать Птицу под «нормальные», ведь будучи в госпитале, стоит оценивать его в рамках больничной робы? В общем-то, примерно такие мысли проносятся в его голове, пока он летит на Аду. Как она в целом перед ним оказалась — не очень ясно. Вот он вроде скользит в неясном потоке своих мыслей, дрейфуя по волнам, словно отбившаяся в шторм спасательная шхуна. А вот он уже думает, как бы слишком сильно не задеть ее при падении. Девушка, на удивление, оказывается проворной и быстренько подхватывает его под руки, спасая от неизбежно смущающей и глупой ситуации. Сереже не очень хочется думать о том, как странно он выглядел, если бы вдруг упал перед ней на пол (буквально на ровном месте) или того хуже повалил ее тоже. Пару секунд он пытается вновь осознать действительность, где находится и что происходит. После на краю сознания скользит мысль, что вновь оказался в нежном сливочном флере, и растянувшиеся мгновения уходят на то, чтобы пересилить себя и отойти в сторону. И вот, когда уже кажется, что находиться рядом означает поставить девушку в неловкое положение – он отстраняется, спешно извиняясь. Боги, что Птица тут вообще учудил? Разумовский задается этим вопросом, когда вдруг спиной натыкается на прохладную стену палаты. Вновь извиняется. Уже за свое глупое поведение. На него вдруг волнами накатывает необъяснимая паника. Начинается все как всегда с мелкой дрожи в пальцах и заканчивается скребущим ощущением где-то в кишках. — Все нормально, Сереж, не переживай. Что у вас случилось? — мягкий и несколько встревоженный голос девушки доносится до него словно из старого радио. Ну вот, еще и врача заставляет волноваться из-за каких-то глупостей. Он сжимает пальцы, чтобы нарастающее чувство в суставах покинуло его, и снова извиняется, нервно дергая головой из-за мысли, вонзившейся в мозг вязальной спицей. — Эй, все в порядке, ты в лечебнице, я – Ада, тут никого, кроме нас нет, — в успокаивающей манере начала девушка. Смущение и беспокойство, вызванное внезапной близостью и странным инцидентом, заставляет его отвести взгляд от врача, чтобы в ужасе понять, что солнце, обычно заливающее утренним светом палату, уже скрылось из стен его обители. А значит, альт вновь просуществовал в его теле огромное количество времени. — Сколько… — вопросительно начинает он, а после тушится. Боги, как будто нахождение в клинике окончательно выбило из него минимальные правила приличия и правила общения с людьми. — Который час? — получается чуть более взволнованно, чем хотелось бы. Аде может показаться странным, что Сережа так переживает из-за времени, хотя ему в больнице сидеть до конца жизни? Подумает еще, что побег планирует. Девушка поднимает руку и глядит на часы. Тонкий коричневый ремешок обрамляет конечность чуть ниже запястья, одновременно оттеняя белоснежность кожи и привлекая внимание к узости перехода предплечья в кисть. Разумовский буквально испытывает зависть к часам, ведь мечтает точно так же притереться к чужой коже. Но вовремя останавливает эту мысль, запечатывая её в сознании, не давая развиться в нечто неправильное. Будь у Ады кольца на руках, он бы тоже завидовал им? А одежда… Так, все, Сережа под влиянием дурных снов Птицы чувствует себя извращенцем, задерживая свое внимание на подобных вещах. — Без десяти два, — наконец произносит психиатр, ставя Разумовского перед ужасным фактом вновь упущенного времени. «Сколько минут его жизни альт уже присвоил себе?» — скользит навязчивая мысль в голове. Если сейчас их условно двое, заберет ли Птица половину отведенного… или же, прогрессируя, в конечном счете никакого Сережи уже и не будет? То, чего Птица добивается – тотальный контроль над телом, а значит, чем больше Сережа находится «не у руля», тем сильнее крепнет его расстройство? — Что последнее ты помнишь? — слышит он откуда-то издалека голос, уже не имеющий тембра или опознавательных признаков. Просто информативный набор звуков, чем-то интересующийся. — Отключение электричества, — почти на автомате отвечает, чувствуя, как скребущее чувство из живота перемещается в грудь, заматываясь в проволочную катушку, что шипованной нитью пронзает внутренности, сжимая их в единый комок под горлом. Голос вновь что-то говорит, а Разумовскому просто физически нужно сесть. Приземлиться куда-то, чтобы рвущая его внутренности тревожность не уронила его с сердечным приступом. А так один раз уже было, когда он весь день питался энергетиками и кофе из-за просроченных дедлайнов и нескончаемого количества работы, а потом сидел в кресле без возможности вдохнуть. Может ли это быть в действительности планом Птицы по его уничтожению? Если не получается условно убить, то почему бы не увести мешающую личность в тень? А после укорениться как хозяин положения в теле и обойтись малой кровью. Без истерик основного? Разумовскому почему-то так яро и в красках представилось все это, что он почувствовал себя больным неизлечимой хворью, которую лечить уже не имеет смысла, и единственное, что ему остается – ждать и надеяться скорейшей смерти во сне. И… это было ужасно. Словно все, за что он когда-либо тревожился, в один момент стало сбываться, наполняться силой и расцветать. И как обычно поступают в подобных ситуациях, он не знал. Увы, но Птица не был опухолью, которую просто так можно было найти и вырезать, а после забыть навсегда. Альт долго и упорно прорастал в его психике, без возможности лечения, срастаясь с Сережей, как сиамский близнец, существование которого вредит обоим. А если он сам все это время был страшным двойником? Существом, что тянуло вниз основную личность? Упрямый, принципиальный, тревожный и боязливый. На фоне всех лидерских качеств Птицы рудиментарным органом кажется сам Разумовский, который тешит недостижимые идеалы, но никак к ним не стремится. Может… и правильно, что альт хочет занять его место? Впервые в жизни ему действительно стоит просто согласиться и плыть по течению? Войти в молочную реку с кисельным берегом и предаться праздной жизни? Отпустить мучающую его тревожность перекладыванием ответственности… Сережу почему-то ровно на секунду смутила аналогия из детской сказки про реки. Почему ему вообще она вспомнилась? А потом он чувствует. Чувствует человека позади. Теплого, приятного и восхитительно пухнущего сливочным маслом. Взбей такое с сахарной пудрой — и тот превратится в нежный крем, которым можно начинять кондитерские изделия. И мало ему теплого чувства позади, оно скользит на шею, обматываясь вокруг, как теплый овечий шарф, накинутый мамой морозным зимним утром перед школой, когда на улице все еще темно, а воздух кажется чистейшим концентратом жидкого азота. Ты натягиваешь нагретую ткань себе на щеки, потому что они немного покалывают от мороза, благодаря родительницу за такую предусмотрительность. А после Сережа багровеет, понимая, что это Ада. В целом, умозаключение это было несложное – они до этого были вдвоем. К своему стыду, удостоившись такой человеческой близости, первое, что он думает сделать – рвануть вперед всем телом и уйти от смущающего прикосновения. Вновь забиться в безопасное пространство ледяной пещеры одиночества. Но Разумовский давит этот порыв на корню, вспоминая свои же мысли о страхах и дозволенности, будучи пациентом лечебницы для душевнобольных. Следующая мысль – иллюзия Птицы. Зная его слабость к страданиям Сережи, тот без зазрений совести мог сотворить подобную подлянку. Но вся теория рушилась с приходом чужого аромата. Птица не мог подделать запахи ни во сне, ни наяву настолько качественно. А то, что он в реале, доказывало ощущение чужого прикосновения. Слишком явственное, слишком сильное. Двойник Ады из его снов словно лишь оглаживал нервные окончания кожи, тогда как реальная проходилась по ним утюгом, фигурально выражаясь. За неимением ясности мыслей Разумовский просто хватается за обвившие его руки, в надежде, что прикосновение не прекратится еще пару мгновений, пока он вырезает у себя в памяти этот момент. — Все обязательно наладится, — тихо шепчет девушка куда-то ему в плечо. А для Сережи эти слова гремят, словно гул Гьяллархорна, извещающего начало Рагнарёка во всех мирах.