Часть 31

Сирена разрывала виски, будто её вкрутили прямо в мозг и повернули на максимум. За несколько минут до того, как она завыла, бандиты срезали верёвки с моих рук и оставили одну. И сейчас я стояла посреди комнаты, крепко сжимая в пальцах ножку от стула — единственное, что осталось после попытки выломать дверь. Меня трясло в такт разрывающимся за стеной пулям и взрывам. Что, чёрт возьми, там происходит?! Судя по звукам — бойня. Серьёзная. Боже… Я уже прокрутила в голове, как меня расстреляют, когда дверь с треском распахнулась, ударившись о стену, и внутрь ввалились латиносы в камуфляже, с красными повязками чуть выше локтя. — ¿Quién eres?! (исп. Ты кто такая?!) — рявкнул один, наставив на меня ствол. — А ты?! — рявкнула в ответ я, хотя голос дрогнул, потому что он был с автоматом, а я всё ещё с ножкой стула. — Лас-Альмос? — Нет! Разве не видно?! — адреналин гнал кровь по венам с такой скоростью, что я почти не чувствовала боль в лице. — No es de los suyos. (исп. Она не из них), — сказал другой, щурясь. — Lo resolveremos después. (исп. Разберёмся потом). — бросил он, а затем обратился ко мне. — Мы повстанцы. Боремся с этими ублюдками годами. И вот настал наш день икс, — говорит сбивчиво, не отрывая взгляда от коридора за спиной. — Некогда объяснять. Здесь месиво начинается. Как подтверждение его слов, крики и пули за дверью летать начали как-то громче и быстрее. И тут же всё понеслось. Я рванула вперёд, юркнула мимо них, в прыжке увернулась от руки, которая попыталась меня схватить, и вылетела в коридор. Там всё было как в аду: пули свистели над головой, кто-то горел, кто-то падал, кто-то волочил за собой раненых, кто-то кричал изо всех сил, и всё это смешивалось в невыносимый гул. Я мчалась, петляя по коридорам, всё так же сжимая в руке ножку стула. — Саймоооон! — кричала я, заглядывая в каждую открытую дверь. — Саймон! — надрывала горло в судорожном страхе, что его уже нет вживых. В этой какофонии ужаса меня не замечали. Поэтому никто не пытался убить меня. По крайней мере, напрямую. Но мне пришлось дважды падать на пол и ползти по осколкам, прикрывая голову, стараясь не смотреть на мёртвые тела, валяющиеся повсюду. И когда я заглянула в дальнюю каморку этой долбанной огромной виллы, у меня перехватило дыхание. Ноги подкосились, я пошатнулась, почти упала, и из горла вырвался беззвучный, отчаянный крик. Саймон висел под потолком на тяжёлых цепях. Руки сцеплены вместе. Он без сознания. Чёрный тактический костюм разодран на животе, и из глубоких, рваных отверстий медленно просачивается тёмная, густая …. Кровь. Его кровь! Ножка стула выпала из моей руки. — Гоуст… Боже… только-бы-жив-только-бы-жив… В панике подскакиваю к нему, руками веду по животу, плечам и пальцы сразу окрасились в красное. Вглядываюсь в его лицо, веки. Дрожат. Он живой. Но он умирает. — Нет…нет… НЕТ!! — вырвалось почти в рыдании. Взгляд мечется в поисках чего угодно: ключей, отмычки, бензопилы. Чего угодно! Его нужно снять. Немедленно. — Потерпи, Саймон, слышишь? Я сейчас… Только не умирай. Пожалуйста. Где же… Где же! Блять! Я бросилась к телу у стены. Красной повязки на руке не было — значит, Лас-Альмос. Его убили. А повстанцы не стали даже пытаться снять Гоуста. Или не успели. Или им было плевать. Я рухнула на колени, руки лихорадочно шарили по карманам, срывали липучки, срывали пуговицы — и когда пальцы нащупали связку ключей, я вскрикнула от облегчения: — Я нашла ключи! Слышишь меня?! Сейчас… сейчас всё сделаю! Подтащила к нему железный стул, вскарабкалась, вытянулась изо всех сил. Замок был высоко, руки тряслись так, что ключ дрожал в замке, не попадал в прорезь. Я стиснула зубы. Вставься. Вставься, сволочь. Мысленно пообещала себе отрезать эти дрожащие руки, если не справлюсь. Я не смотрела на его лицо — боялась отвлечься, потерять драгоценные секунды. Замок щёлкнул. Саймон обрушился на пол, а я следом, потеряв равновесие на стуле. Подползла к нему. Глаза под тонкими веками мечутся. Ресницы дрожат. Он что-то промычал и затем замолк. И мне становится по-настоящему страшно. Не от вида крови, не от сирены, не от запаха гари, а от бессилия. Я зажала ладонями раны на его животе, стараясь остановить кровь, но она сочилась сквозь пальцы. У меня закружилась голова. — Нам помогут… Я… я найду кого-нибудь, слышишь? — лепетала я что-то бессвязное. Всматриваюсь в него, прислушиваясь к дыханию и, убедившись, что он дышит касаюсь губами его губ под маской, пачкая их солью, которая разъедает мне глаза. И едва мои губы прижались к его губам…он вдруг громко произнёс моё имя. — Ро…ри… И это прозвучало так страшно и так прекрасно, что у меня всё тело покрывается мурашками. Я замерла. А потом он открыл глаза. Мои глаза…Его глаза… Зрачки узкие, сфокусированные. Этот взгляд… режущий, точный, как прицельный выстрел. Не мутный, не блуждающий — наоборот. Осознанный и собственнический. В нём не было растерянности, только жёсткое, звериное узнавание. Как будто он вспомнил не только, кто я, но и чья я. — Моя… — прохрипел, а мне от его слов сердце разом сдавило в кулак до дрожи в пальцах. — Твоя, — выдохнула, не в силах отвести взгляд от его зрачков. — Только не умирай. Не смей… Я попробую позвать на помощь. Но кто придёт?! Мы затеряны между стрельбой и смертью. И если я уйду за помощью — что, если, когда вернусь, он уже… — Ах вот ты где, сучка! — раздалось за спиной, и я обернулась, не убирая рук с его тела. В двери стоял Бандана. Лицо заляпано кровью, лицо — звериный оскал, в правой руке нож. — Иди сюда, гринго! — шагнул вперёд. — Я вывезу тебя отсюда! Надо валить! — Нееееет! — закричала я, заслоняя собой Саймона, отчаянно ища глазами хоть что-нибудь, чем можно было бы отбиться. Я не успела схватить ножку от стула. Всё произошло слишком быстро. Он рванул вперёд, схватил меня за волосы, я вскрикнула, но тут Гоуст… Гоуст подался вперёд с рывком, которого не могло быть в его состоянии, сбил Бандану с ног и навалился на него сверху. Выбитый из руки нож вспыхнул в его пальцах и в следующую секунду лезвие вонзилось в горло врага по самую рукоять. Я отпрянула, отползла, замерла… Он не остановился. Гоуст начал резать. Его движения были быстрые и выверенные. Он срезал щёку — глубоко, до кости, до зубов. Бандана выл, хрипел, кровь хлестала ему на подбородок, рот. А Саймон продолжал. Вторая щека. Одним резким движением, и мясо упало, повиснув где-то у уха. Бандана больше не кричал. Он захлебнулся — и затих. Гоуст откинулся на спину, рухнул Он потерял последние силы, убивая за меня. Я вся дрожала, зуб на зуб не попадал, будто меня трясло током. Несколько секунд не могла пошевелиться, замерла в этой тишине после крика, а потом резко рванулась к нему, подползла на коленях, снова коснулась его лица. И тут боковым зрением вижу, как в комнату вбежала женщина в белом, грязном халате, лицо запыхавшееся, на руке красная повязка, через плечо пухлая сумка с красным крестом. Медик! Её взгляд в ужасе скользнул по изуродованному лицу Банданы, затем остановился на Гоусте — и в тот миг глаза у неё стали ещё шире. Видимо, то, что она увидела, оказалось страшнее всего, что творилось на этой вилле. И только она метнулась назад, явно собираясь смыться, как я, вцепилась ей в ноги, сжала халат в кулаках: — Не уходи. Спаси его! Она сделала попытку вырваться, я схватила её ещё сильнее: — Не уходиии! — я орала на английском. — Он ещё живой, слышишь?! ¡Vivo! (исп. Живой!) У него раны в животе, рваные, ножевые, не знаю! Я не знаюю! Помоги! Молю! Что-то в моём голосе заставило её замереть. Она бросила на меня взгляд, потом склонилась к Гоусту, опустилась на колени. На автомате разрезала ткань костюма в районе живота, оценила повреждения. Кожа вокруг раны была уже багрово-чёрной, пульс едва уловим. Кровь сочилась, пульсируя, и я увидела, как она чуть замедлилась и сказала: — Он умереть через минута. — Нет! Нет, не позволю! Сделай хоть что-нибудь! — волосы слипшиеся от крови и пота, упали мне на лицо, сердце стучало с такой яростью, что казалось, оно сейчас вырвется наружу. — Ну же! Женщина достала из сумки маленький тубус. Вставила насадку прямо в рану, нажала и густая, белая субстанция с лёгким шипением залила разрыв, растекаясь и заполняя собой всё, что текло и пульсировало. Пена вспенилась, затвердевая — кровь перестала сочиться. — Он потерять много кровь. Он всё равно умереть. — У нас одна группа! Возьми мою! Возьми мою, слышишь?! — выла я, глядя на её сумку с мольбой. В ней должен быть набор. Должен! Господи, пожалуйста! Она качнула головой. — Ты есть маленький. Он есть очень большой. Нельзя давать мужчина кровь. Он уже умирать. А я надо идти. Там солдаты восстания умирать! — Молюю! — я вцепилась в неё, судорожно сдирая с мочек ушей гвоздики. — Это дорогие серьги! Настоящие diamante! Cтоят очень много песо! Вот, возьмиии! — я насильно всунула их ей в карман. — У меня есть много денег! Я очень богатая. Моя семья одна из самых богатых и влиятельных в мире. Понимаешь мои слова?! — говорю сбивчиво, задыхаясь, чувствуя, как холодный пот течёт по спине, застилает глаза. Сейчас я бы не смогла говорить по-испански. В эти мгновения я его забыла. — Мои деньги станут твоими. Помоги ему и я тебя озолочу! В дверном проёме, после оглушительного выстрела, рухнуло тело. Из руки повстанца выскользнул дробовик и с глухим стуком ударился об пол. Я подхватила его, захлопнула дверь и резко задвинула тяжёлый засов изнутри. Правой рукой сжимаю оружие, а левой вцепилась в грудки медика. — Дай ему мою кровь! — Выпалила сквозь сжатые зубы. — Сейчас же! — если она откажется, я заставлю её дулом дробовика. Она в страхе кивнула, достала из сумки всё, что нужно. Резинка легла на моё плечо. Иголка без антисептика вошла в вену — короткий укол, жгучая боль. Вторая — в руку Саймона. Пакет, шланг, зажим. И кровь пошла. Моя кровь. Прямо в него. Капля за каплей. Жизнь — в обмен на жизнь. Его ресницы затрепетали и он приоткрыл глаза, я опустилась к нему. — Ты не умрёшь! Господи… держись, держись, Саймон… пожалуйста… — то ли себе, то ли ему. — Всё будет хорошо! Я с тобой! Я вижу его слабые движения. Даа.. Живи, Гоуст. Я не хочу его отпускать. Не могу отпускать. Уткнулась лбом в его плечо и замычала. Сдавленно, гортанно, не узнавая свой голос. Замычала с облегчением, с ужасом, с отчаянной тоской. Скользя лбом, прижалась лицом к его маске и судорожно втянула её запах. Крови, пота, грязного тела. Запах ЕГО жизни. Затряслась всем телом в рыданиях, хаотично касаясь дрожащими губами маски и сжимая дробовик. Гоуст пошевелился и хрипло произнёс: — У…хо…ди… — каждым слогом полосуя мне сердце. — Я буду отстреливаться! — выпалила ему в лицо. — Я могу! Ты меня научил! Я не испугаюсь! — Прячься… лю..би…ма…я… — глядя прямо в меня. — Ухо…ди… — Никогда… слышишь? Я останусь, даже если все убежали. Помнишь?! Он застонал, попытался потянуться к трубке, чтобы сорвать её со своей вены. Я сжала его за запястье и поймала взгляд карих глаз, который не отходил от меня. — На случай, если меня убьют… Я хочу, чтобы ты знал, — говорю, задыхаясь от слез. — Я люблю тебя, Саймон Райли, — поцелуем в маску, чувствуя кровь на его губах. — Я люблю тебя, Гоуст. Я резко встала, подняла дробик и направила дуло на приоткрытую дверь, в которую уже успела сбежать медик. — Ро..ри… нет… — с усилием прорычал Гоуст, но у него не было сил встать и помешать мне. Тем то лучше. — Я не сдамся. Мне нужно выиграть время… для нашей крови. Передёргиваю затвор. Металлический щелчок разносится по комнате. Дробовик готов. Я тоже. Адреналин кипит в крови, превращая страх в ярость. Руки дрожат, но хватка на оружии такая, что кажется — ещё чуть-чуть, и я переломлю ствол пополам. Трубка торчит из вены и я не могу дотянуться до двери, и задвинуть засов. Если кто-то ворвётся (а это только вопрос времени), я буду стрелять. Я буду убивать. Ровно перед тем, как убьют меня. Крики, пули, взрывы… из всего шума не слышно только лопастей вертолёта. Звук почему-то стих. Где-то за стеной что-то глухо грохнулось, с такой силой, что стена вздрогнула. Будто кого-то швырнули в неё с нечеловеческой силой. И, клянусь, я слышала, как что-то хрустнуло. Позвоночник? Череп? Не знаю. Не хочу знать! Меня трясло сильнее, но я не отвела прицел. Я бросила короткий взгляд на Гоуста. Он без сознания. Пальцы в перчатке замерли на игле в его вене. Моя кровь продолжает качаться в его измученное тело. Спокойно… Спокойно… Но внутри всё колотит. Каждая клеточка понимает и вопит: это может быть конец. Последние мгновения моей жизни. “Главное — не струсить” — подумала я, в тот момент, когда дверь приоткрылась. В щель медленно показался ствол. — Ни шагу ближе! — завопила я, одновременно с голосом с той стороны: — Я их нашёл, — произнёс мужчина с зычным британским акцентом в маленький микрофончик у шеи. Он вошёл первым. Высокий, коренастый в тактической, зелёной форме. Усталое лицо, щетина, выражение такое, будто он всю жизнь проводит в аду и уже давно с ним на "ты". На голове — потёртая панама. Под ней — цепкий, оценивающий взгляд. Рот обрамлён густой бородой аля дворецкий, по бокам бакенбарды (странный стиль). В руках винтовка. Профессиональный военный. От него разило войной. Он метнул взгляд на мой дробовик, на трубку, уходящую из моей руки в тело Саймона. Его оружие немного опустилось. Моё — нет. Хрена с два я дам подойти этим мудакам к моему мужчине! В дверях показался второй военный. Помоложе. С короткой чёрной стрижкой, но с выбритыми боками — ирокезом. На лице свежие шрамы, уши в царапинах, ярко-голубые глаза, которые застыли на Гоусте. — Стоять на месте, суки! — выпалила я, стреляя в того, что с ирокезом. Отдача врезалась в плечо так, что меня качнуло назад. Когда я открыла глаза (стреляла я, как оказалось, с закрытыми. Жизнь меня ничему не учит), в стене зияла дыра размером с тарелку. — Э-эй… тише, девочка…Тише… — заговорил тот, что в панаме, спокойно, не поднимая оружие. Он развёл руки в стороны, как будто пытался успокоить дикую зверюгу. — Отдай оружие мне. Хорошо? — Блять! — выдохнул Ирокез, выдернув из плеча обломок деревянной панели, который впился ему под кожу. — Кто такие?! Мужчина в панаме ровно произнёс, чуть понизив голос и пытаясь приблизиться к нам: — Я капитан Джон Прайс, мы из… — Урою! Только шагни к нему, старый усач, и пожалеешь! И тут моё сердце ушло, упало в пятки со скоростью света от страха. Потому что в проём вошёл огромный… нет, ОГРОМНЫЙ мужик в броне и каске, с лицом, закрытым каким-то жутким тканевым колпаком. В нём были только два круглых отверстия для глаз, а под ними — подтёки выведенные краской, будто слёзы. — Стоять, нытик! — взвизгнула я. Здесь не пуля нужна, а бомбо-удар! Мне конец! — Иначе снесу твой колпак с дробаша! Заревёшь у меня по-настоящему, громила! Он не ответил. Просто расширенными от удивления глазами, посмотрел на бородача. Прайс коротко глянул на него в ответ. Никаких слов, только обмен взглядом. Тяжелая пушка в его руке была направлена в пол. Не на меня. Отлично. Но я всё равно держала прицел. Потому что хрен знает, кто ещё вылезет из этой двери. — Аврора, — спокойно начал Прайс. И этот тоже знает моё имя. Пора привыкать. — У тебя в руках дробовик, Remington 870. Он рассчитан на две пули. Первая уже в стене. У тебя осталась одна. Мы в любом случае заберём вас. Вопрос только — хочешь ли ты, чтобы это было по-хорошему. — И эта одна окажется у тебя в брюхе! — процедила я. —Бронники у вас дерьмовые! Это я знаю. Пробьёт, даже не сомневайся! — Мы ОТГ-141, — продолжил он, не реагируя на мои пустословные угрозы. — Гоуст успел передать ваши координаты. Ему нужна срочная медицинская помощь. Опусти оружие, малышка. Мы свои. — А что, если вы врёте?! У вас есть… удостоверение? — Нет. — Тогда пошли на… ХУЙ! Выстрел сорвался в тот же миг, как Прайс неожиданно рванул меня к себе. Грохнуло в бетон у моих ног, дробь отлетела осколками, больно полоснув по голени и Саломонам. Дробовик упал на пол, и что страшнее, трубка с выдернулась из моей вены, брызнув кровью на пол. — Нееет! — закричала я, изо всех сил дёргаясь, но сильные руки Прайса сжимали меня под грудью. — Пр..айс….су…ка… — захрипел Гоуст с пола и я замерла. — …мм…пизд..ец…тебе… — он с трудом шевельнулся, пытаясь дотянуться до ножа, лежавшего рядом. — Как только, так сразу. — Так вы и правда… — прошептала я, вскидывая голову. — Сто сорок первые… Он наклонился чуть ближе, и его жёсткая борода царапнула мне лоб. — Они самые. Парень с ирокезом бросился на пол к Гоусту, на колено, быстро и чётко осмотрел его, вызывал кого-то в микрофон на шее: — По моей геолокации — подвал, южный корпус, вход с восточного фасада. Один тяжёлый, кровопотеря критическая, требует стабилизации. Нужны носилки. Срочно. Держись, элти! — Отпусти меня! — потребовала я, вырываясь из стальной хватки Прайса. И что удивительно, он так и сделал. — Саймон, я буду рядом! — бросилась к нему, дрожащими пальцами дотрагиваясь до его головы. И тут до меня доходит: на вилле тихо. Ни выстрелов, ни взрывов. Только глухие стоны раненых и далёкий, нарастающий звук лопастей вертолёта. Громила в капюшоне стоял у стены в коридоре, его пушка (на вид что-то среднее между дробовиком и винтовкой) была опущена, но готова к выстрелу. Он выглядел спокойным и собранным. С пола к нему потянулась рука уцелевшего бандита — и он без слов выстрелил тому в голову, как между прочим. Я вздрогнула. — Доложите, — сказал Прайс, нажав на гарнитуру. — Объект зачищен, остатки Лас-Альмос отступают к лесу. Что делать с бегущими? — отозвался женский голос в рации. — Преследование отменить. Повстанцам — отбой. Пусть чистят периметр и собирают раненых. — Принято. В комнату зашли военные медики с носилками. Они проверили пульс и начали поднимать Гоуста. — Дайте мне оружие! — потребовала я у Прайса. Капитан же, значит главный. — Я тоже буду отстреливаться, если они вернутся! Или хотя бы пугать громко. Я умею! — Мы это уже поняли, — Прайс сказал мягко, вскидывая винтовку. — Оружие есть у нас. Этого достаточно. Выходишь за мной. Строго за спиной. Ясно? Я не сводила взгляда с Гоуста. Он уже был на носилках. Кожа у глаз в прорезях маски была почти серой. — Ты поняла? — Да… — Соуп, ты прикрываешь, — коротко бросил он Ирокезу и мы вышли в коридор. Переступая тела, они — профессионально, а я — иногда спотыкаясь, то и дело наступая на что-то скользкое, держась рукой за спину Прайса, чтобы не упасть, вышли на улицу. Снаружи дымились остатки боя. Горели кусты, плавились пластиковые панели фасада. Повстанцы таскали раненых, кто-то тушил пламя из огнетушителя. На поляне ждали два вертолёта. Сначала занесли Гоуста, осторожно, на носилках. Потом — меня. Прайс помог подняться, подхватив за талию. Следом Соуп и этот Громила тоже. Дверь закрылась. Звук мотора перекрыл всё остальное. Мы взлетели. Медики уже работали: ставили капельницу, закрепляли фиксаторы на руке, проверяли дыхание, что-то кололи прямо в вену, проверяли пульс. И вдруг Гоуст резко открыл глаза. Взгляд сразу же нашёл меня, одновременно схватил меня за запястье. Сжал так, что я вздрогнула. И не отпустил. Даже когда снова отключился.