Часть 2, Доума

Доуме не нравилось, ну, вообще ничего. Наслаждение являлось чём-то таким, что ему не удавалось испытать, но что получалось хорошо имитировать, как и любое другое чувство и эмоцию. Он "наслаждался" собраниями в храме, когда жалкие людишки высказывали своему господину никому не сдавшиеся проблемы. Он улыбался, когда считал ситуацию радостной, и сочувственно кивал, когда ситуация была ужасающей. Однако однажды ночью кое что произошло.То, что считалось до этого вечера невозможным. Вставшая женщина была новенькой. Доума узнал в ней ту, что несколько недель назад пришла искать убежище от своего мужа. Ей выдали новое кимоно, и теперь она была намного чище, чем при первой встрече. Ее даже можно было назвать красивой. Ее вкус был бы изумителен, если судить по молодой натуре. Её мягкое зелёное кимоно сочеталось с её прекрасными изумрудными глазами, которые Доума сравнил с летним лугом, освещаемым луной. Еë нежная улыбка прям таки сияла, когда она со всем почтением поклонилась Доуме. Странно было то, что она до сих пор держала ребёнка на руках. Мальчик, который был точной копией своей матери, молча оглядывал комнату, зачарованный множеством цветов и звуков. Он был закутан в тёплое, чёрного цвета одеяло и неподвижно разлёгся на материнских руках. - Милостивый, - тепло поздоровалась женщина, улыбаясь Доуме, как и все люди. - Котоха, - поздоровался в ответ Доума. Он знал все имена своих последователей, но для него имена были лишь заменой слова "человек", как и " человек" был заменой слова "еда". - Сегодня я хочу подарить Вам свой голос. К сожалению, это все что я могу Вам предложить, мой господин, - улыбнулась она. Взглянув на сына, Котоха начала петь что то вроде колыбельной, при этом укачивая его. Доума внимательно слушал и смотрел, как женщина поет, укачивая своего ребенка. Ему показалось весьма занятным то, что она была больше увлечена своим сыном, чем им, но это лишь увеличило его любопытство. Однако взгляд женщины был Доуме в новинку. Она смотрела на своего сына.... с обожанием? Нет, Доума знал как выглядит обожание. Каждый день ему кланялись, поклонялись, уважали всем сердцем потому что обожали. Однако женщина смотрела на сына с чувством, которое Доума не мог определить. Он всегда считал, что плохо распознает новые эмоции, но его это не особенно волновало, в отличие от этого раза, когда новые, доселе невиданные чувства в глазах женщины вызывали беспокойство. Когда раздался женский голос, Доума отвлёкся от своих мыслей. Её голос был поистине чистым и, казалось, звенел в воздухе. Это был не типичный громкий и внушительный голос, который обычно окружал Доуму, голос Котохи был мягче, нежнее, мелодичнее. Он напомнил Доуме ночное небо: мягкое и успокаивающее, но в это время в звездном свете сияющее..... о, теперь он заговорил стихами. Возможно, когда нибудь он попробует себя в поэзии. Ради интереса. Искренность- да, это лучшее описание интонации женщины. Каждое слово в песенке девушка наполняла страстной, но очень искренней и чистой эмоцией,и каждая частичка этой эмоции была адресована ее сыну, который молча наблюдал за поющей матерью. Зрители ощущали каждую частичку любви, которую Котоха вкладывала в каждое словечко колыбельной. Все без исключения были тронуты голосом и эмоциями, всё улыбались, а некоторые даже беззвучно плакали от красоты голоса. Слушая, Доума понял, что он не может сосредоточится на содержании песенки. Он пытался понять её смысл, но искренний голосок Котохи постоянно его отвлекал. Странно, он никогда не отвлекался, когда слушал песню..... на чем же тогда сосредоточится, если не на словах? Доума закрыл глаза и прислушался, но это только усилило его рассеянность. Вместо того, что бы бороться и пытаться вновь вникнуть, Доума позволил себе просто следовать за голосом женщины. Он прислушался к эмоциям, которые она вкладывала в свою песню, и он вдруг осознал.... Любовь. Она пела и смотрела на сына с чистой любовью. Доума открыл глаза и взглянул на поющую женщину. Что то шевельнулось. Это было так неожиданно и поразительно для демона, что он с трудом сдержал удивлённый возглас. Он медленно потянулся рукой к груди, и его глаза расширились, когда что то странное и чуждое вновь шевельнулось внутри него. Это что то сжимало его грудь, словно оковы и одновременно согревало душу. Он не мог этого объяснить и на мгновение подумал, что отравлен. Нет, это чувство было слишком сильным, что бы быть ядом.... Стоп... чувство? Чувство!? Глаза Доумы расширились ещё больше, когда он осознал происходящее. Он мог чувствовать. Странное ощущение нарастало в его груди и животе, наполняя голову странными мыслями. Он задавался вопросом, что же случилось с этой женщиной, что сделало ее песню такой грустной. Он задавался вопросом, какой ужас пережила эта женщина и ее ребенок. Ему стало интересно, всегда ли она так поет? Он встряхнул голову, попытался сосредоточится. Она была лишь человеком. Чем то, что можно съесть позже. Чем то..... Кем то, что можно съесть позже. Она была кем то.... она была Котохой. Внезапно песня закончилась, и Доума поднял взгляд. Котоха улыбалась, глядя на своего спящего сына, а затем подняла взгляд и встретилась глазами с Доумой. - Это было прекрасно,- наконец пробормотал Доума. Ему пришлось выдавить эти слова, преодолевая странное ощущение в груди, которое до сих пор камнем давило на него. - Не думаю, что когда либо слышал что то более чудесное. Котоха, казалось, смутилась ещё больше. - Это была лишь колыбельная..... но спасибо. И вдруг Доума поймал себя на том, что улыбается. Поистине искренно. Это было просто невероятно, что Доума отчаянно боролся с желанием потянутся к своему лицу и проверить, не сон ли это. Он не притворялся, не наигрывал эмоции, он действительно чувствовал. Он не знал, что и думать и лишь сказал: - Пожалуйста, спой для меня ещё раз как нибудь. Котоха просияла и низко поклонилась Доуме. - Как пожелаете, господин! - согласилась она. С этими словами она снова отошла в сторону, где какая-то женщина тихо аплодировала, восхищаясь её голосом. Котоха лишь покраснела и улыбнувшись, глянула на своего спящего ребёнка. Оглянувшись, она увидела, что взгляд Доумы прикован к ней, а в глазах, переливающихся всеми цветами радуги, отражалось невиданное доселе пламя. В этих глазах было что-то странное и одновременно прекрасное.