Судьба, отпущенная руками тени

            Миновали трое суток. Отряд расползся по заснеженному лесу, растворяясь в ночной тишине. Среди этой глуши, случайной занозой в пустоте, стояло скромное поместье. Два этажа — унылые, без намёка на величие. Ни тебе колонн, ни золотых наличников. Даниэль заплакал бы.             Ты поправила лямку винтовки, вонзила взгляд в лесной рельеф — надо найти точку, да повыше. Чтобы было всё видно, а тебя — нет. Камуфляж — белее снега, хоть сейчас на подиум среди зайцев. Холод кусал, мерзавец. А ты терпела. Как всегда. Маска от Гоуста — как второе лицо: сидит, дышит с тобой. Странное дело: не ткань греет, а память.             Рация шикнула, и в эфире прозвучал знакомый голос:             — Заяц, задержись.             Снег жаловался под чьими-то тяжёлыми, нарочито широкими шагами. Через пару мгновений он появился — Гоуст. Белая форма сидит на нём, как влитая, хотя поначалу даже резало глаз — слишком не по нему, непривычно. Но маска... маска всё ставила на свои места.             Он остановился почти вплотную. Между вами — только воздух. И маска. Его тёмные глаза смотрят — прямо в твои. Только перед ним тебе неудобно, но не в плохом смысле. Скорее… уязвимо?             Внезапным порывом чувств, он обвёл руками твою спину, прижал ладонь к затылку, сжимая пальцами ткань маски, грубо и сильно прижал к себе. Вторая рука на талии, что, кажется, забыла меру, стягиваясь всё крепче. Лёгкие взбунтовались от ужимающегося пространства без полноценного вдоха.             Сначала — колючий холод его экипировки. А потом — подоспевшее изнутри тепло. Суетливый, сбивчивый стук сердца отдавался прямо в щёку, прижатую к его груди. Под маской ты всё же чуть улыбнулась.             Собственные руки обвили его, но пальцы не сомкнулись — ширина его спины не позволила. И в этом было что-то особенно хорошее.             Ты — опора. А он — защита. Не наоборот. Парадоксально приятно.             Он сильнее сжал тебя рукой и чуть прогнулся в спине, приподняв над землёй. Это движение было не жестом силы.             Его корпус слегка раскачивался из стороны в сторону, и твои ноги, не касаясь земли как следует, покачивались по снежной поверхности, ведомые его объятиями, оставляя неуверенные следы.             Тихий смех сорвался сам собой — совершенно нечаянно. Он ведь никогда не позволял себе подобного при других. Среди братьев по оружию он был неприступен, собран до последнего винтика.             Но сейчас, вдалеке от чужих глаз, в крошечном кармане украденного времени, он выбрал — быть с тобой.             Он чуть отступил. Но не отпустил. Сделал шаг — и ещё. Плавно, странно... это танец? Снег, маски, оружие, операция — всё забылось на мгновение. Осталась только эта нелепая, трогательная хореография двух вооружённых до зубов людей.             — Добираешь наш первый танец? — спросила ты, озорно подняв на него взгляд, вспомнив, как вас чуть не раскрыли на первой совместной миссии охранники Даниэля.             — Жажду вернуть своё время с женой, — его тон оказался неестественно твёрдым, ни грамма шутки в речи не оказалось, что смутило тебя.             Незамеченным изменение в выражении твоего лица не осталось, его глаза сузились, а под маской проявился ответ на твою улыбку. Грудной, низкий смех вибрацией передался тебе, как гудок под водой.             ...Ты опустила висок обратно на его плечо, обняла уже за шею. Так было легче. Спокойнее. В голове заиграла старая мелодия — не сразу понятно, откуда она всплыла из сознания, но знакомая до дрожи. Почти забытая.             Невольно, ты стала напевать. Тихо-тихо, с закрытым ртом — одними вибрациями, без слов. Как звучала пластинка, старая и немного трескучая, но отчего-то именно она — подходящая.             Гоуст повернулся с тобой — плавно, и склонил голову ближе к тебе, вслушиваясь в звучание голоса. И, к удивлению, стал напевать вместе с тобой. Без слов. Только мелодию. Его звучание было гораздо ниже, чуть хриплее. Они слились — два тембра голоса в заснеженном лесу.             Из обоих наушников сыпались вопросы. Проверка связи, ожидание. Всё это булькало фоном. И — сейчас это было неважно. Устав? Наплевать. Морелло мог уйти? Да пожалуйста. Это время, столь малое, подбиралось чем-то фундаментальным под ваши ноги.             Он вдруг склонился ещё ближе. Настолько, что его лоб лёг прямо на твой с какой-то своей, потаённой бережностью. Глаза прикрыл. Ты ощутила, как снежинки начали таять на твоей маске, не выдерживая пара его дыхания.             Гоуст вёл тебя в этом медленном, цикличном круге — вбирая в себя всю ту тревогу, весь ворох ненужного, мешающегося тебе. Его рука, скрытая под тканью перчатки, не грела, нет… Но вот та уверенность в движении, та безмолвная сила — от неё перехватывало дыхание даже у тебя.             Его ладонь — уверенно держит талию. Вторая — обнимает твою руку. Очередной поворот, ты паришь, не касаясь земли, а он всё держит — крепко, точно знает, как надо.             И вот, прикрыв глаза, — под веками, в той полутьме, где рождаются образы, — вспыхивает ясная, осязаемая картина: между вами натянуты нити. Тёплые. Мягкие, как выжатый на солнце шёлк. Они не просто соединяют — они сплетаются в витиеватый узор. Они тянутся, спутываются, завязываются в странный рисунок— не геометрия, а чувства.             Где-то там, далеко — за бетонной стеной дисциплины, — отдавало эхом: не положено тебе, слышишь, нельзя, не про таких, как ты… Таких ломали, дрессировали, шлифовали войной до скрипа, как ботинки на плацу. И всё же — вот ведь странность — нашёлся единственный человек, за кем рука тянется вслепую, почти на автомате, как за оружием в темноте.             Сжав его шею крепче, прижалась лицом — не просто так, а с головой, с дыханием в кожу, с пульсом, бьющимся под губами.             Он замер. Движение замедлялось, пока он, почти церемониально, начал опускать тебя вниз, осторожно, как будто ты была не из плоти, а из стекла, покрытого инеем. Снег холодил сквозь одежду, кусал щиколотки, но странное дело — ты почти не чувствовала ни холода, ни земли под ногами.             Он сдёрнул перчатку, зацепив её за пояс. Тепло его кожи скользнуло туда, где раньше жилось только холодному воздуху — под твою форму, между пуговицами, точно и быстро. Ты дёрнулась, совсем чуть-чуть, не от испуга — от удивления: это он такой тёплый или ты уже вся как лёд?             Он провёл подушечками по ключице — поверхностно, ласково. Будто гладил не тебя, а воспоминание и чувства к тебе. Большой палец сполз ниже, к краю белья. Ниже он не пошёл, но граница между дозволенным и нужным — тонкая, пугающе тонкая. Ты услышала, как он выдохнул — неровно, глубоко, будто воздух ему теперь чего-то стоил. Его дрожь — незаметная, только по пальцам — передалась тебе, как ток по оголённому проводу.             — Всё бы… к чёрту всё отдал, — выдавил он, глухо. — Чтобы не было ни операции, ни этих уродов мафии, ни этого... чёртового ада. Чтобы ты просто... прижалась. Была рядом со мной.             И всё. Он резко дёрнулся, не вытерпел, сорвал с лица маску, приподнял ворот твоей куртки, дернул пуговицы — те почти со злостью отлетели, сдались. Под одеждой мелькнуло: небольшой участок шеи, футболка, бронежилет. Он оттянул ворот и, не дожидаясь ни слова, ни сигнала, вцепился зубами в кожу между твоим плечом и шеей. Не нежно. С жадностью. Со всей скопленной страстью.             Тело Гоуста прижалось вплотную к тебе, но ему всё мало. Вторая рука сжала пальцами шею сзади, оттянув её назад, давая себе больше доступа, а вторая перехватила твоё запястье, пресекая на корню даже малейшую попытку остановить его сейчас.             Его зубы сжимались — крепко, намеренно жестоко — то на ключице, то чуть ниже, будто он пытался вцепиться в тебя целиком, оставить след, метку, хоть что-то. Больно? Немного. Но и в этом была странная... близость. Словно он не тебя кусал, а страх свой, который не знал, куда деть.             Дышал он тяжело — с хрипами, с перебоями, как в том сне, где опаздываешь к телу, которое не успел спасти. Плечи ходили вверх-вниз, а губы путались в коже, не зная, за что зацепиться.             Он не останавливался.             И ты уже знала: это не страсть — не только она. Это что-то глубже, грязнее, что-то, что он слишком долго держал под кожей. В нём оно и лопнуло. Сорвалось. Как раньше, как тогда, когда он не умел говорить, только — рвать.             Его руки — большие, твёрдые, с вечной пылью пороха — сместились и схватили форму, сжали её. Ты чувствовала: не просто крепко. Судорожно. Почти как если бы он боялся, что тебя вырвет у него прямо сейчас. Из рук, из жизни.             Ты вдруг подумала: он ведь страдает. Не от тела, не от желания — от невозможности. От того, что рядом, но не может защитить. Он не сказал — ты и не ждала. Но ощущение сидело в нём, как ржа под кожей.             Он знал, кто ты. Понимал, что ты — не девочка, которую надо прятать под кроватью, пока идёт штурм. Ты — профессиональный снайпер. Боец. Одна из тех, кто доживает до конца. Но… знание не мешает страху. А особенно — тому, что он пойдёт в здание, а тебя оставит здесь.             И это его ломало. Мелко. Тихо. Без крика — но больно, так, что воздух стал чем-то едким. Он держался. Но пальцы... пальцы не умели лгать.             Его язык извинялся. Лизнул следы собственных зубов, чуть обвёл, обогрел. Это место потом точно будет долго ныть. Как напоминание, как закладка между страниц в книге, которую никто не должен читать, но ты держишь под подушкой.             Его нос дышал в шею, он застыл перед багровыми пятнами, что оставил тебе. Твои руки были на его плечах, а дрожь только усиливалась. Не выдержав, его язык провёл влажную дорожку до задней стороны уха. След тут же стал замерзать на холодном воздухе, вызывая неоднозначные ощущения.             Он выдохнул — горячо, почти обжёг. Воздух прошелестел у самого уха, и сразу же — носом впритык к нему, желая спрятаться там, зарыться, дышать только тобой. Его руки сомкнулись на тебе с новой силой — не как раньше. Сейчас в этом сжатии было что-то животное, нуждающееся.             И вот — ты почувствовала. Его. Жёсткое, горячее, пульсирующее "оружие", упирающееся в твое бедро так, что не заметить было уже просто физически невозможно. Ты не дрогнула. Наоборот.             Немного сместила бедро, чуть подалась вперёд, сделала короткое, точное движение — и прижала его к себе, как бы невзначай, но прицельно. Там, где было чувствительно. Где он, наверняка, уже молил себя не потерять контроль.             Он вскинулся всем телом. Выдохнул — грудным, сдавленным стоном, в котором пряталась целая армия сдержанных желаний.             — Не сейчас... — выдохнул он, глухо, хрипло, с тем же отчаянием, с каким просят "ещё одну минуту" перед расставанием.             Но ты... ты чуть повернула бедро — в сторону и обратно, едва-едва, но ровно настолько, чтобы снова поймать нужное давление.             Шлёпок. Снова его ладонь — тёплая, открытая — врезалась в твою задницу с лёгким хлопком.             — Хватит, заяц, — процедил он, голосом, от которого дрожит воздух в лёгких. — А то выстрелю с другого конца.             Ты фыркнула. Потом прыснула. И засмеялась — так, как можно смеяться только рядом с тем, кто знает, где у тебя родинка на боку, и кого ты пустила за эту границу.             Смех твой, звонкий, искренний, разогнал всю эту мглу вокруг. Он тоже улыбнулся — не всей улыбкой, но глазами. Пальцы его — обхватом, неторопливо — прошлись по твоей ладони, задержались в этом простом, но точном касании. Потом — вверх. К плечу. Дальше — к щеке, спрятанной под балаклавой. Большой палец скользнул по коже, стёр с кончика носа маленький кристаллик снега, который там каким-то чудом ещё не растаял.             Вторая рука что-то толкнула в ремень на твоём поясе, повернув голову краем глаза увидела, что он застегнул в кобуру свой нож. Тот, что прошёл с ним весь путь, что видел и знал больше, чем солдаты штаба.             — Если не смогу быть рядом — хочу, чтобы хотя бы часть меня была с тобой, — тихо пробасил, почти шёпотом. Ни отряд, ни даже Соуп не должны были услышать эту редкую нотку заботы в голосе человека, который привык скрывать свои чувства так же тщательно, как и своё лицо.             Ты подняла глаза. Встретилась с его взглядом. Карие, упрямые, усталые, но полные желания остаться с тобой. Без команд, без дозволений. Не "иди" и не "будь готова". А просто — "я вижу тебя".             Гоуст отступил на шаг, затем ещё один, всё это время удерживая твой взгляд так. Взгляд его был пронзительным, цепким, почти болезненным — в нём жила искра близости, что связывала вас мгновение назад. Но вот он словно пересёк невидимую черту, покинул крошечный остров тёплого, интимного пространства, и холод медленно вернулся в его черты.             Брови встретились у переносицы, тёмные глаза потускнели, лишившись мягкого света, и стали непроницаемыми, как чёрное стекло. С плеч слетела невидимая тяжесть — не облегчения, а дисциплины, привычной стойкости. Он снова был тем, кем должен быть: солдатом, сосредоточенным на задаче. В его позе, в сжатой челюсти, в едва заметном развороте корпуса к выходу чувствовалось, что личное осталось за спиной, а впереди снова только долг и операция.             Натянув маску на лицо одним отточенным движением, он вновь стал частью привычного образа — безэмоционального, сосредоточенного. В наушнике щёлкнула связь, короткое шипение эфира, и его голос прозвучал ровно, без тени колебания. Следом — жест: два пальца вверх, потом уверенный резкий взмах вперёд. Ясный, недвусмысленный приказ — двигаться за ним и начинать операцию.             Отряд уловил жест Гоуста мгновенно — единый организм пришёл в движение. Отточенные движения и понимание друг друга с полувзгляда. Ты же была третьим глазом этого организма — тем, кто видит раньше всех. Твоя роль по плану: выследить цель, прикрыть и сообщать.             Их задача — повторить судьбу Даниэля. Заложить заряд под несущие стены, превратить поместье в руины и похоронить Джона Морелло так же, как и покоится его отец.             Отступление продумано заранее. Несколько маршрутов, запасные ходы, укрытия. И среди всего этого — ты. Если Джон вырвется, твоя задача — незамедлительно устранить его. Остальные зачистят тех, кто останется. Но, как говорили Гоуст с Соупом — это крайняя мера. Они обсуждали её почти шёпотом, между строк. Особенно после разговора с Коди.             Подозрения оставались, хоть и не так явно. Слишком "правильные" раны оказались у тебя после столкновения с Джоном. Впечатление… словно они не случайные. Жизненно важные органы не задеты, но кровопотеря — критическая. Ты могла умереть. Вернее — должна была. Поэтому они только гадали: что там, за чертой? Что между вами?             Ты забралась на возвышенность и улеглась в снег, что холодом пронзал одежду. Уплотнила под упором винтовки лёд и замерла, приникнув к прицелу. Через линзу мир снова стал понятным: углы, расстояния, мишени.             Гоуст уже отдавал команды: Блейк и Джейд — к западному крылу здания, Коди — остаётся снаружи, прикрывать и страховать. Сам он вместе с Соупом ушёл к восточному.             Ты ещё раз оценила отражения — лишний блик мог стать сигналом охране внутри. Оптический блок — снят. Плавным движением ты нагребла на себя снег, укрылась полностью, оставив наружу лишь дуло и взгляд. Дыхание — редкое, тихое.             Отряд проник внутрь, запад заложен, восток решили начать со второго этажа. Охранники, что выныривали наружу для обхода территории, незамедлительно устранены тобой. Головы, шеи, так, чтобы ни звука они не успели издать.             Коди работал рядом, быстро, молча. Снег принимал тёмные тела, будто никогда их и не было, пряча их от глаз возможных свидетелей. Но один момент зацепил твой взгляд: его рука шарила по мёртвому охраннику чуть дольше, чем требовалось. Патроны ищет? Или отключает рацию, пока есть время?             Винтовка с длинным глушителем верно скрывала резкий хлопок твоего калибра, превращая его в глухой шёпот. Но теперь каждый выстрел требовал осторожного смещения угла — ось ствола была чуть погнута, и ты безуспешно пыталась выправить её подручными средствами базы. На глаз всё выглядело ровно, но пуля иной раз упрямо шла своей дорогой, будто сама выбирала цель.             Почти двадцать минут спустя рация шикнула тебе в наушник голосом командира:             — Сворачиваемся, готовность 3 минуты.             Значит надо успеть за 3 минуты — ты поднялась. Впервые за многие годы винтовка осталась на позиции одна: в боевом, готовом состоянии, прижатая к сошке.             Из внутреннего кармана куртки ты достала устройство, которое должно спровоцировать твой заряд взрывчатки. Но сейчас назначение у него другое. Сжала, надавила на кнопку, установив центральное положение.             Три коротких мигания. Команда получена. Отпустила и задержала взгляд, ты спрятала его во внутренний карман брюк. Гоуст едва не наткнулся на него в порыве чувств.             Охранные ставни начали опускаться, внутри заверещала тревога, оповещая о вторжении. Отряд заторопился, не желая оставаться в ловушке и начинать закрытую перестрелку.             Прокрутив нож Гоуста в руке, ты на мгновение поймала отражение собственного, уверенного взгляда в стальном лезвии. Что он говорил тебе сейчас? Предатель? Или всё же спаситель?             С силой, почти со злостью, ты вогнала клинок обратно за пояс. Ты поспешила к зданию, каждый твой след в снегу — отпечаток решения.             Уже вблизи здания ты сделала шаг вбок — и вдруг оступилась. Под ногой оказался не сугроб, как ожидалось, а нечто твёрдое. Снег соскользнул, и ты на миг замерла.             Надгробие. Ещё и так близко к жилому дому.             Дыхание сбилось, но ты не позволила этому тебя остановить и узнать, чьё оно. Быстро подставила поперечину ножа, остановила сползающую ставню, упёрлась коленом, приподняла её и ударом по петлям открыла окно.             Внутри воем резала уши тревога. Света не было, только мигающие, красные аварийные маячки пульсировали по стенам, как аритмия умирающего сердца.             Ты просунула вторую ногу внутрь — и ставни с грохотом захлопнулись, едва не раздробив щиколотку. Вены тут же наполнились тяжёлым, металлическим ощущением —стальной ящик, который изнутри начинает плавиться, сужаться.             В наушник следующая команда от командира:             — Заяц, позиция, изменения?             Глубокий вдох, как ранее делал он и холодный, бесцветный ответ:             — Готовность, цели вне поля зрения.             Они не знают и не должны знать, что ты внутри.             — Возвращаемся на позиции, ждём сигнала к завершению.             На веки набежали слёзы, но ты сморгнула их. Нож Гоуста, перехваченный обратным хватом, последний союзник на этой тропинке.             Верхушка спустила очередной блиц-план: зачистка угрозы у северной базы, ну и если повезёт — под корень выжечь всю заразу. По бумаге выглядело бодро. На деле? Мафия — это не тараканы: тапком не прихлопнешь. Даже если Джона уберут — найдётся следующий, в другом костюме, с той же улыбкой. Но в этот раз… в этот раз у них будто пробежала чёрная кошка, да ещё через стекло задом наперёд.             Джон — сомнительная фигура. Молодой, по криминальным меркам вообще мальчишка. Ни детей, ни наследников. Отец — вычеркнут. Мать — неизвестная переменная: в архивах ноль, даже слухов нет. Кропотливо замели следы, чисто и с фантазией. Почерк работы мафии.             Дальше ветвей нет, поэтому сразу на замену вряд ли кто-то встанет и вся побитая шайка в этом регионе вероятно расползётся, а там уже дело полиции и государственных сил.             Лестничная площадка. Узкий коридор. Силуэты за углами. Там — тела. Их не счесть. Ты возвращалась к самой себе, к той, прежней — хладной, меткой, безукоризненной. Артерии, вены, глаза. Одному ты воткнула лезвие прямо в глазницу — коротко, точно, прямо в мозг. Ты снова стала бесчувственным оружием.             И вот она. Дверь, к которой ты так долго шла и готовилась. Разумеется, она была заперта. Всадив лезвие в створку между косяком и дверью, прицелилась, шагнула назад — и мощным ударом врезала по ручке. Замок с треском сдался, и дверь с грохотом распахнулась.             Джон полулежал на алом кожаном диване, лениво растянувшийся, как после удачной охоты. Нога закинута на ногу, пальцы едва заметно постукивают по подлокотнику. Красные всполохи аварийных огней скользили по его лицу, иногда вырывая из тени лукавую, почти насмешливую улыбку.             Скрывать правду уже не имело смысла — маска была сорвана и смята в твоём кулаке. В другой руке блеснул нож, и хоть сталь отражала пульсирующий свет, в твоих пальцах не дрожало ни одной жилки.             Морелло шумно втянул воздух носом и выдохнул, с удовольствием, которое не пытался скрыть. Он поднялся, сунул руки в карманы и двинулся к тебе — неторопливо, шаг за шагом, будто растягивая мгновение до предела.             — Что ты готова предложить взамен? — его голос был мягким, но в нём сквозил холодный металл.             Ты знала: речь идёт о жизнях твоего отряда. Уничтожение базы было лишь фасадом приказа — за ним пряталось нечто большее, но Морелло пока не раскрыл истинных мотивов.             — А какие ты можешь дать гарантии? — спросила ты, стараясь, чтобы голос звучал ровно.             Он усмехнулся, заметив, что отвечаешь вопросом на вопрос:             — Если ваши хвосты не окажутся в нашем поле зрения, им ничего не грозит.             Наши? Слово зацепило, сбив с мысли. Джон медленно повернул кольца на пальцах, изучая твоё лицо, словно проверяя, догадалась ли ты. И, словно отвечая на невысказанное:             — Ты работаешь на нас с самого начала.             Из внутреннего кармана пиджака он достал аккуратно сложенную бумагу, раскрыл и протянул тебе. Свет был скудным, но строк хватило, чтобы у тебя сжалось горло:             «Операция "Клин" завершена с задержкой… Результат: удовлетворительный… Цель: “Бурый медведь” устранена. Подпись: Д. Морелло.»             Ты выхватила бумаги, взгляд метался по строчкам, пальцы невольно сжались, смяв листы. Бумага рвалась, как ныне устойчивое терпение.             — Какой тебе прок с уничтожения именно этой базы? — процедила ты.             Джон провёл рукой по волосам, зачесывая их назад, и с ленивым равнодушием вытащил из-за пояса позолоченный пистолет, крутанул его на указательном пальце.             — Ты хоть раз задумывалась, почему все, кто за тобой тянулись — умирают? Почему после тебя — только пепел и руины? — его подбородок был высоко, а голова чуть склонена набок, повторяя твою манеру ответа.             Только ты вдохнула поглубже, желая осадить его, как из-за длинной шторы между помещениями выплыл женский силуэт. Женщина вальяжно подошла к вам и алый свет попал на её лицо.             Мать. Твоё лицо потеряло все краски, становясь более враждебным, полным чистого отвращения.             — Моя хорошая, не стоит так морщить нос, — её белоснежная рука поднялась, пальцы потянулись к твоему носу, но ты отстранилась, сильно отбив её руку прочь.             Джон устало закатил глаза и потёр переносицу:             — Матушка, я же просил — не появляться раньше времени.             Внутри всё взвыло, поднимаясь волосами на загривке. Но в тот же момент луч прояснения пал на всё происходящее. Морелло продолжил:             — Видишь, как всё, оказывается, просто?             Мать подхватила, продолжая мысль собственного сына:             — Это твой отец, мышка. Он не хотел, чтобы ты пересекалась с братом и его отцом. Считал их… «плохими». Судью подкупили, он выдал постановление: никакого контакта в любом виде. Но как только ты выполнила свою первую миссию — когда убила его… а точнее, “Бурого медведя” — вся деятельность всплыла и приказ утратил силу.             Мышка... Глаза сузились, никак не находя сходства между той матерью, что была в детстве, что была на твоих собственных похоронах, с той, что стояла сейчас. С какого момента она знала, что ты выполняла операции мафии? Что ты жива?             Твои пальцы дёрнулись — спазм, вызванный волной раскалённой неприязни. К ситуации. К ним. Ко всему этому клубку из лжи и притворства, начало которого показалось только сейчас.             Большой палец Джона скользнул по твоей ладони, собирая капли чужой крови. Он небрежно смахнул их на пол, не как остатки чьей-то жизни, а скорее просто грязь.             — Три… — ударило в ухо от командира в наушник.             — Мы с матушкой, — продолжал брат, медленно, как будто специально растягивая пытку, — были твоим щитом. Куполом. Хоть и... — он усмехнулся, — своеобразным. Иногда надо прижечь, чтобы прижилось.             — Два…             Он не затыкался. Говорил с той невыносимой тягучестью, когда слова уже не несут смысла — только вес, раздавливающий трезвость.             Мать шагнула ближе. Пыталась поймать твой взгляд, вцепиться в него — будто искала остатки той девчонки, что когда-то цеплялась за её подол, бежала к ней в слезах с разбитыми коленками. Но в твоих глазах... ни света, ни цвета. Только зеркальная пустота и остро наточенное «поздно».             — Один...             Щелчок. В ухе — сигнал с пульта. Гоуст передал команду. Всё. Секунда — и... Ничего.             Мать плавно повернула голову к Джону. Голос — как нож, ледяной, точный:             — Когда подойдёт подкрепление?             — Восемь минут... С момента, когда моя любимая сестричка нажала кнопочку, — протянул Джон, чуть прищурив один глаз.             Он глянул на мать, потом на тебя. Лениво, скользко, как змея, ползущая по зеркалу. Взгляд — смесь чего-то откровенно гадкого и... какой-то искренней, человеческой тоски? Нет, не так. Усталое. Как у зверя, которого слишком долго держали в клетке, и он уже не уверен, хочет ли наружу.             Стоп. Подкрепление? Это шатало весь план, вбив трещину в основание. Нужно действовать. Пальцы скользнули за спину, к рации на поясе. Чётким движением нажала тревожную кнопку — твой личный сигнал. Пусть думают, что атакуют с твоей позиции. Отступят по запасному плану. А ты доиграешь свою партию.             Пленка, натянутая на показное спокойствие матери, начала пузыриться от жара твоего подступающего гнева. Ты знала, чувствовала: она в этом замешана. Может, не держала нож сама, но точно указала, где ударить. Таких, как она, не перевоспитывают. Их вырезают. Без жалости — как гниль, пока не разошлась по стволу.             Лезвие Гоуста — без шума и паузы — вошло точно в глотку матери. От грудной клетки вверх, вдоль, впрямую к подбородку. Кровь из открытого разреза хлынула на твоё плечо и руку. Она не успела даже вскрикнуть, свалившись на пол.             Ты смотрела на неё сверху вниз — не столько из-за роста, сколько из-за того, кем стала. Без жалости, без толики тепла к ней — зато с несгибаемым хребтом.             — Спасибо тебе… — прошипела ты тихо, без эмоций. — За пустоту вместо любви. За то, чего у тебя не было и что ты не смогла дать. Ни тепла, ни защиты, ни простого человеческого “я рядом”. Без этого… я бы не стала той, кем стала. И не оказалась бы здесь.             В этих словах — не упрёк, не обвинение. Последний вывод. Финальный штрих в картине её жалкой, липкой жизни. Жизни женщины, которой вечно не хватало: чувств, смысла, силы быть кем-то настоящим. Всегда недолюбленной — потому что сама не умела любить. Всегда «почти», но никогда — полностью.             Она только хлюпнула, захрипела, а потом — хрип сорвался на мокрое бульканье. Кровь пошла туда, где её быть не должно. Под кожу, в дыхание, в уши. Она рухнула набок. Задёргалась. Пару секунд — и затихла.             Наушник отряда отозвался:             — С севера движется группа! Та же форма, что у тех ублюдков на базе! — прорезал ухо голос Блейка, как крик через воронку из железа.             Внутри когти волнения слегка отпустили органы. Подкрепление идёт ровно с того места, где была твоя позиция. Они готовы.             — Не вступать в бой. Рассредоточиться и выдвигаться к отступлению, — ответ Гоуста прозвучал, как отсечка.             Джон всё это время не шелохнулся. Только посмотрел на мёртвое тело. Как на упавший цветочный горшок. Пожал плечами.             — Что ж... Даже не жалко, — сказал он тихо, почти с усталостью. — Она и правда была той ещё падалью. Деньги тянула с обеих сторон — семьи, враги, без разницы. Всё ради того, чтобы получить очередную порцию грязи под ногти.             Он опустился на массивный стол. Спокойно, даже как-то небрежно. Скрестил ноги у щиколоток, точно в гостиной у камина.             Глубоко вдохнув, Джон заговорил, уже без налёта величия:             — Я следовал за тобой. Смотрел. Исправлял твои шаги, где надо. Смахивал за тобой пыль с дороги, если хочешь. Всё ради одного.             — Чтобы ты убила меня...             Смерть как просьба? Цель?             Кровь матери растекалась не спеша, даже у неё в смерти оставалась манерность. Густая, почти чернильная, впитывалась в ковёр. Воняла металлом и помадой.             А Джон... Джон смотрел не на неё.             — Всё-таки ты, — сказал он тихо, почти с облегчением. — Не кто-то из этих пластиковых бойцов, не заказные убийцы с чужими именами... Ты. Как и должно было быть.             Он поднялся со стола. Медленно. Без спешки. Как человек, у которого нет места, куда бежать.             — Она слепила нас, как хотела. Меня — в молчаливое лезвие в своей руке. Тебя — в ту, кто должна была вечно страдать за "неоправданные ожидания" и несгибаемость.             Губы дрогнули, но глаза оставались спокойными, почти безжизненными. Ни насмешки, ни укора — только старый, притупленный холод.             — Но я-то знал... Всегда знал, кто ты.             Подошёл ближе. Совсем близко. Руки не поднял — ни в защиту, ни в жесте. Просто стоял.             — Я продолжал её руки, руки отца — брал, разрушал, пользовался... Только знал, что всё это — дерьмо. И не выкарабкаюсь.             Он посмотрел вниз, туда, где мать уже окончательно стала телом.             — Я убил её раньше, чем лезвие вошло. В себе. И теперь... — он снова посмотрел на тебя, и в этом взгляде не было ни боли, ни покаяния. Просто — готовность. — Теперь твоя очередь закончить это. По-настоящему.             Пауза. Он сделал полшага назад.             — Хочешь мести — на здоровье. Хочешь справедливости — тут она. Хочешь жить дальше — нужно сделать это сейчас.             Медленно поднял руки. Ладонями наружу. Без оружия. Без трюков.             — Я — то, что осталось от неё. Убей меня — и больше её не будет нигде.             Ты чуть склонила голову, взгляд не приобрёл никакого оттенка:             — Ты же понимаешь, что с твоей смертью ничего не закончится? Её кровь уходит глубже, чем мы можем проследить.             Джон коротко, почти тепло рассмеялся — и в этом смехе было что-то освобождающее.             — Может быть. Может, она сплела куда больше связей, чем я знал. Но я — то, что связывает нас с тобой. Последняя ветка старого и гнилого дерева. А ты... ты — яблоко. Можешь упасть далеко. Расцвести в других условиях.             Где-то за стеной хлопнули металлические ставни. Приближались шаги.             Дверь скрипнула — медленно, как будто и она колебалась, стоит ли впускать то, что было за ней. И в полосе аварийного света, пульсирующего тускло и зловеще, проявилась фигура. Не сразу различимая. Но потом — резкий щелчок узнавания.             Коди.             Он вошёл шагом уверенным, как на рейд. Пистолет уже поднят и направлен — на тебя.             Охладило мгновенно. По позвоночнику — током. Взгляд у него был не просто сосредоточенным. Он — прицельный, холодный. Такой, которым стреляют ещё до того, как палец сжал спуск.             — Что ты... — ты не успела выговорить. Воздух будто слипался в горле.             — Познакомься, — раздался голос брата сбоку. — Мои глаза. Мои руки.             Тело уже разворачивалось на брата, слова сами вырвались:             — Хотел, чтобы он убил? Оттягивал момент? Зачем, по-твоему, всё это было?             Джон не ответил. Даже не взглянул. Лишь лениво, между делом, перехватил свой пистолет. И выстрелил.             Звук, глухой в этом бетонном мёртвом пространстве, раскатился ударной волной. Пуля пронзила лоб Коди — идеально точно, как игла, входящая в зрачок. Тело дёрнулось, но пуля так и двигалась внутри, превратив содержимое черепа в месиво.             Рефлекс — последняя игра нервов. Его палец сжал курок, и пистолет выстрелил в потолок. Треск, осыпь старого бетона и штукатурки, мелкая труха в воздухе. Запах — сухой, пыльный, горький. Осколки падали на плечи, на волосы, на лица, как мелкий, грязный снег.             Коди рухнул лицом вниз. Его силуэт — то явственный, то тянущийся тенями — жил в такт аварийному свету. Каждая вспышка показывала чуть больше: напряжённую линию плеч, руку, вытянутую к полу, пятно крови, растекающееся под головой.             — Вообще-то, — произнёс Джон спокойно, почти рассудительно, отряхивая рукав, — я ему такого не приказывал.             — В вашей сфере... сбои — обычное дело. Психика — как стекло: кажется крепкой, пока не тронешь. — Он кивнул в сторону неподвижного тела. — И вот, трещины.             Ты застыла, не отрывая взгляда от тела Коди — и не могла понять, где предательство. А где его последняя попытка тебя защитить. В глазах у него всё ещё была жизнь, секунду назад. Или... тебе это просто хотелось видеть?             Коди лежал почти так же, как тогда — в том кошмаре. Руки под грудью, лоб в полу. И только у тебя внутри — уже не сон. Это ты жива, а он — нет.             Колени стали ватными. Поджилки предательски задрожали. Ты бы сказала, что это от ужаса — но скорее, от узнавания. От боли, слишком похожей на ту, что ты уже однажды пыталась затолкнуть подальше.             Пальцы медленно потянулись к пульту в заднем кармане брюк — к тому, что всё это время не просто контролировал взрывчатку, но и глушил сигнал Гоуста, пока ты оставалась внутри.             Кнопка словно шептала: нажми. Заверши. Оборви этот круг. Хватит метаться.             В течении бурной реки адреналина, ты нажала. Первое положение — и западное крыло здания дало ответ, как живое существо, содрогнувшееся в последний раз: глухой взрыв, дрожь по стенам.             Брови Джона рванулись вверх. Он резко повернул голову к шуму, но не сказал ни слова. Только усмехнулся коротко — скорее себе, чем тебе:             — Не хочется быть раздавленным под весом собственного прошлого…             Брат медленно протянул тебе пистолет «Северного тигра». Металл был холоден, тяжёл, будто в нём отлили не сталь, а все твои грехи — за жизни, что ты забрала, за дыхания, что сама вырвала из чужих лёгких. Он вернулся к тебе, как возвращается расплата, неотступная, липнущая к пятам.             Его рука поднялась к твоему лицу. Пальцы коснулись шрама под бровью, едва дыша.             — Налёт на базу… Не случайность. Почти все, кто шёл за Коди, хотели тебя убить. Он особенно.             Ты молчала. Лицо словно сжалось изнутри, брови сошлись, а слёзы, нагретые гневом, скатывались вниз и впитывались в ворот. В висках билось одно: зачем? Зачем ему твоя смерть? Это что-то личное? Или просто ещё один ход в игре, правила которой знаешь только ты и он?             Теперь многое становилось на свои места: почему он оказался на том складе первым, сразу после нападения Джона. Но новый вопрос врезался глубже прежнего: если хотел твоей смерти — зачем спас?             — Я подкинул ему идею — сыграть на сотрудничестве. А дальше… я лишь открыл дверь.             Он вздохнул, глядя на тебя не как враг, а как человек, измотанный жизнью.             — И твои ранения... — он запнулся.             — Было бы странно, если бы ты вышла из атаки мафии целой. Ты — чужая среди них. Операция стала идеальным прикрытием. Способ дать тебе фокус на меня.             Вздёрнув затвор, пустая гильза с глухим звоном ударилась об пол — последний отголосок истории Коди. Сейчас — дрожь пробежала по кисти. Пальцы не хотели сжиматься.             Ты не думала, что оружие может казаться таким тяжёлым не из-за металла, а из-за чувства вины. Из-за того, что эта рука, закалённая в боях, вдруг не способна выключить эмоции.             За ставнями рвано ломался мир: грохот, треск, удары — здание продолжало рушиться. Но сквозь этот шум ты услышала выстрелы.             Подкрепление… пришли.             Пистолет, сам того не желая, повернулся к тебе. Ты смотрела в чёрную воронку дула. И где-то в её глубине — твой конец. Спокойный, избавляющий.             Но рука брата легла на твою. Шершавые, натруженные пальцы взяли оружие и развернули его к себе, к своей груди, направив на сердце.             — Пора, — сказал он.             Это он решил? Или кто-то за него? Ты смотрела в его глаза, пытаясь вырвать из них хоть один ответ. Но он просто был рядом. Всегда был. Даже когда шёл по чужим следам, даже когда держал в руках не своё оружие. Это был он. Всегда он.             Он не хотел быть тем, кем его сделали. Но до конца остался тем, кем был для тебя — братом.             Палец дрогнул. Курок сработал мгновенно — трос стал чувствительным, после долгого нахождения в воде в твою первую миссию. Выстрел. Пуля нашла сердце.             Ты вскрикнула. Пистолет полетел в сторону. Руки — к ране. Тепло крови под пальцами росло быстро, как пятно на снегу.             — Наконец-то, — судорожно исходясь в сухом кашле, его ноги подкашивались.             Ты медленно опускалась на пол за ним. Пальцы дрожали, удерживая его вес, но в конце силы предали, и твой лоб беззвучно коснулся его груди. Она ещё тёплая. Пока что.             Рука уже тянулась к поясу — бинты, спирт, что угодно, лишь бы... Но он остановил тебя. Его ладонь легла поверх твоей, пальцы, дрожащие, сплелись с твоими — неуверенно, но крепко.             Сила в нём угасала, как пламя свечи, которой не хватило воздуха. Хватка становилась неравномерной — то сжимал до боли, то отпускал, цепляясь за реальность. В его взгляде — трещины, сумрак, но в глубине ещё жила решимость. Последняя.             Ты сжала его руку крепче, не для поддержки — для понимания. Это не было попыткой удержать жизнь, это было позволение — остаться вместе, хотя бы в этом мгновении.             Он попытался улыбнуться. В уголках губ пробежала судорога, губы дрожали, но всё же — получилось. Настоящая. Такая, что пахнет детством и упрямством.             — Спасибо родная, — сказал он. Слова слетели с губ, разорванные кашлем, который оборвался так же внезапно, как и начался.             Кровь больше не бежала, а лениво вытекала — как часы, у которых закончился завод. Грудная клетка застыла. Его рука расслабилась, бинты выскользнули из твоих пальцев. Он больше не держал тебя. Но ты держала его.             Снизу доносился треск горящего дерева — здание загорелось после взрыва. Воняло гарью и расплавленным железом. Ты прижалась сильнее лбом к груди, где больше не звучал ни один удар.             Ты не кричала. Не ломала голос, не билась в истерике. Только слёзы. Тихие. Солёные. За всё, что умерло раньше него — за друзей, за мечты, за семью, которую он пытался собрать из осколков, пока не порезался насмерть.             Ты убила свою семью. Медленно, по частям. Не нажатием курка — решениями. И теперь, когда всё кончено, кто ты? Судья? Палач? Спаситель?             Ты встала. Медленно, теперь не тело, а груз поднимался с земли. Плечи сутулились. Лицо было мокрым, но не от крови. В глазах — ни гнева, ни сожаления. Только пустота. Усталость за пределами понимания.             На втором этаже — свет сквозь выбитые ставни. Там проник Коди. Ты задержала взгляд, и подбородок дрогнул. Он умер… но желал тебе смерти. Это делает всё легче? Или только глубже?             Ты врываешь ставни вверх. Лёд снаружи щипал кожу, воздух мешался с гарью. Снизу — автоматные очереди, крики. Соуп лежал под обломками, Джейд вытаскивала его, истекая потом и пеплом. Блейк и Гоуст держали периметр — как могли. Они должны были уйти. Коди вмешался. Он вызвал подмогу через рацию охранника.             На стыке стены — сливная труба. Металл скользкий от инея, но ты цепляешься, взбираешься. Выходишь на крышу, куда уже провалилась часть балок. По хрупкому насту — как по стеклу. Один неверный шаг — и ты подо льдом, в безмолвной темноте, где воздух — роскошь, а выборов больше нет.             На краю крыши ты остановилась. Снег падал медленно, вяло, таял при приближении к горящему зданию, превращаясь в капли дождя. Где-то вдалеке, среди деревьев, двигались силуэты — целый отряд. Подкрепление. Чёрная река на фоне белого леса.             Ты достала пульт. Чёрный, матовый, с простыми кнопками — словно эта простота могла уменьшить цену его значения.             Пустить на самотёк? Мафия доберётся до тебя и до отряда рано или поздно. Их цель сейчас ты, Шэдоу, — та, что раскопала слишком много даже по меркам главы. А это непозволительная роскошь. А как дойдёт информация, что их нынешний глава мёртв от твоей руки...             Оставят ли они твой отряд? Глухой вопрос. В моменте ты поймала взгляд Гоуста из укрытия. Наушник твой не отвечал уже долгое время. Ты сняла его, подкинув его в сторону к нему со второго этажа.             Теневые солдаты прятались за уцелевшими стенами здания. С этого угла им не видно тебя. Удобно, что именно там располагались оставшиеся заряды взрывчатки. Всех разом получится, но при этом ты уйдёшь на своём слове, сохранив жизни отряда.             Джейд тащит Соупа к лесу, прочь от огня. Блейк с Гоустом отходят по запасному маршруту — план «Б». Ты смотришь им вслед. И улыбаешься. Не победой — облегчением. Они уйдут. Должны. Ты веришь в это, крепче, чем в собственное спасение.             Гоуст машет рукой — приказ. Уходи. Отступаем. Но ты не двигаешься.             Палец ложится на кнопку. Второе положение. Щелчок. Третье. Последнее. Раздаётся глухая вибрация, потом — оглушительный взрыв оставшихся снарядов. Земля дрожит. Волна катится, сметая стены, ломая балки. Секунды — и крыша уходит из-под ног.             Дом сложился сам в себя, а ты вслед за ним. От силы взрыва оставшихся снарядов разметались конечности солдат мафии. И в этом огне уходила не только месть. Уходила история семьи, в которой родные смотрели не друг на друга, а мимо.