Эпилог

            У подножия обугленного здания, где когда-то пылал не только огонь, но и трагедия, теперь стояли пять надгробий, выстроенных полукругом — немые стражи памяти. Земля со снегом под одной могилой давно осела. В центре — женщина.             Её лицо на фотографии — коварно-прекрасное, с мягкой улыбкой, в которой пряталась жадность к жизни. Локоны аккуратно уложены, в тот самый день, когда её запечатлели — день, когда она не просто блистала, а была по-настоящему жива. Яркая, невозможная, незаменимая.             По обе стороны — двое мужчин. Настолько разных, насколько это возможно… и всё же объединённых одним — любовью к ней.             Слева — угрюмый, будто высеченный из гранита. Глубокая складка хмурости навеки легла между бровей. Прямой, упёртый взгляд, казалось, даже смерть не смогла его согнуть. Высокая горбинка на носу, короткие волосы уложены аккуратно — человек порядка, контроля, внутреннего огня, сдержанного под ледяной оболочкой.             Справа — противоположность. Острые черты, узкие глаза с насмешкой и упрямством. Взгляд — дерзкий, быстрый, как выстрел. В нём та же сталь, но менее выхолощенная, более живая. Бунтарь с сердцем, которое билось в такт чужому, такому же раненому.             Чуть правее от него — свежая могила. Молодой парень, лицо которого хранило слишком много боли для своего возраста. В сжатом взгляде — злость, доля угрозы и терпкое спокойствие… но за этой маской пряталась тоска. По правде, по теплу, по принадлежности к чему-то большему, чем он сам.             У подножия его камня — остатки пистолета. Оплавленный, изломанный, как символ всего, что им было совершено и чего нельзя было избежать. Металл, пропитанный ошибками, поспешными решениями, невысказанными извинениями. А напротив, с самой левой стороны — безымянная могила.             На ней — лишь одна строка, высеченная наспех чем-то острым, а не гравировкой:             "Никогда не была чужой."             Никаких дат. Никаких имен. Но рядом под камнем — старая винтовка, покрытая инеем, трещинами и снегом. Дуло погнуто, приклад тронут временем. На нём — выструганный крошечный череп. Память, когда слов уже не хватало.

***

Ранее

***

            Отряд вновь выдвинулся в сторону закрытого здания.             Внутри командира пчёлами роились мысли и чувства, которые некогда были чуждыми, погребёнными под слоем сожаления и вины, прикрытые бетонной крышкой решительности в том, чтобы не позволить больше никому погибнуть в его отряде.             И сейчас снова повторяется, двое из отряда пропали без вести. Он понимал, что наводящим мыслям сейчас верить нельзя, за это должны говорить твёрдые факты.             Желудок болезненно сжался — от мысли, что ты в плену. И что следующим шагом может стать шантаж. Но что нужно Морелло от отряда? Мысли сплетались, как звенья цепи, каждый вариант развития казался одновременно возможным и абсурдным.             Джейд спокойно, почти отстранённо, произнесла в рацию:             — Если найдём их, какие приказы? Задержать? Оглушить?             Палец Гоуста дрогнул на спусковом крючке.             Всё внутри него протестовало — причинить тебе вред или боль казалось немыслимым. Даже мысль о том, чтобы по-серьёзному скрутить тебя, вызывала отторжение.             В этом вы были разными. Но идеально дополняли друг друга.             Ты искала бой — возможность проверить силы, измерить расстояние между вами через удары и ловкость.             А он? Он позволял тебе это. Уступал, но не сдавался. Не был жертвой. Скорее — сдержанным противовесом.             Как тренировочная груша — никогда не ударит первым. Но если ты атакуешь, ответит. И только для тебя: мягко, точно, без злости, но с расчётом.             Как только отряд оказался на расстоянии дыхания от фасада, здание будто проснулось — с тяжёлым, глухим скрежетом повело ставни, стёкла задребезжали, и в следующее мгновение по разным крыльям прошёлся взрыв двух взрывчаток с ближайшего к ним крыла.             Взрывная волна выбила из-под него опору — спина врезалась в снег. Он не понял сразу, где верх, где низ, но в голове — одно: ты же там… И это хватило. Он уже стоял, шатаясь, заливаясь адреналином и остаточным шумом в ушах. В нос ударил кислый привкус гари и штукатурки.             Стены тем временем вели себя, как дети, которым надоело держать форму. Сыпались. Мельчали. Казалось, будто кто-то взял ведро воды и плеснул на замок из сухого песка.             Соупа завалило обломками. Глухой грохот прокатился по разваливающемуся зданию, как приговор. Отряд мгновенно скоординировался — в таких ситуациях некогда думать, только действовать. Блейк и Гоуст заняли позиции, прикрывая периметр, в то время как Джейд, с пульсом в висках вырывала Соупа из под завалов. И вдруг — звук выстрела изнутри, глухой, но точный, как удар молнии в грудную клетку. Гоуст вздрогнул. Это был не его выстрел, но он почувствовал его, как собственный.             С Блейком они вели бой, отбивая натиск солдат теневого правительства. Всё шло по плану, пока не сработала чертова сигнализация. Она стала началом конца — тревожной нотой, разрезавшей ход операции.             Прозвучал второй выстрел из того же оружия, что ещё больше насторожило его, пока не уловил металлический скрежет… Взгляд вынырнул из-за укрытия, выискивая источник звука — и застыл. Шэдоу. Что она делает? Он вдавил кнопку на гарнитуре и зарычал:             — Шэдоу, отступаем. Немедленно.             Ты поймала его взгляд, и он изменился. Он напрягся, не узнавая тебя. Это был не тот взгляд, который он полюбил. В твоих глазах не было страха — только бесконечная усталость и странное спокойствие. Он резко показал жестом пальцев и ладони — «Сворачиваемся. Живо».             Но ты молча сняла наушник и сбросила его вниз. Отреклась от связи и команды. Он заметил краем глаза, как Джейд с Соупом и Блейком уже отходят в сторону леса, по запасному маршруту.             Гоуст отступал. Шаг за шагом, не сводя с тебя взгляда. Ждал. Ждал, что ты спустишься. Пойдёшь за ними. Но ты стояла. Улыбалась... устало, обречённо.             И вдруг — ты сжала ладонь в кулак. Он знал этот жест. Через мгновение здание взорвалось, обрушившись в столбе пламени и пыли. Твоя фигура растворилась. Осколки полетели в стороны, вместе с телами врагов, разорванными в клочья огнём.             Жар обжёг всё: лёгкие, кожу, мысли. Гоуст взвыл. Он рванулся вперёд, сорвав маску — дышать стало невозможно, но плевать. Его дыхание прерывалось кашлем, он прорывался сквозь обломки. Кирпичи, балки, доски — всё крушилось, но он лез в самое пекло. Боль была в каждом вдохе. Он дышал через рукав, но этого не хватало. Жар выжигал изнутри, с каждым шагом приближая к грани.             Он не слышал твоего голоса. Только стоны умирающих. Но ему было плевать. Он знал, что ты там. Должна быть.             Обугленные, горячие стены рушились, били по плечам и спине, но он продолжал идти, не взирая на раны. Он падал. Поднимался. Его звали по рации — Джейд, Соуп… Но он не слышал их. Только глухой гул и зов изнутри — найти тебя.             И он нашёл. Твоя ладонь — израненная, закопчённая, торчала из-под завалов. Он бросился к ней. Срывал бетон, рвал куски арматуры, ломая ногти с корнем, сдирал кожу, но не останавливался. Мимо — чужие стоны, хрип — но он не слышал. Только тишину, из которой ты не отзывалась.             Последний блок. Он поднял его — и увидел только руку. Оторванную. Остывающую. Силы покидали его вместе с верой. Он схватил её прижал к груди, в слепой надежде найти в ней твой отклик. Он не позволял себе поверить, что ты погибла. Не мог.             Слёзы подступали, но он продолжал искать. На коленях, среди остывающего пепла и угасающего огня, со сгоревшими ресницами, с кровью, капающей со лба на руины. Он не сдавался.             Только когда остальная часть отряда поняла, что бой окончен, а пламя гасло под напором снега, они бросились к нему. Тебя не нашли. Коди — тоже.             Соуп полулежал на земле, морщась от боли. Джейд работала быстро: жгут, рана, кровь, вызов на эвакуацию.             Блейк, не теряя ни секунды, вместе с Гоустом прочёсывали руины — не просто в поисках, а с каким-то отчаянным, мрачным упрямством. Они уже не звали, не кричали имена — понимали, что никто в ответ не откликнется. Только глаза метались в пепле, только пальцы раздвигали обломки, обдирая кожу о бетон и гвозди.             И вдруг — голос Блейка, короткий, резкий, будто удар в грудь:             — Здесь… Морелло! И какая-то женщина...             Без лишних слов, без сантиментов — он выволок мужское тело, или то, что от него осталось. Рука — единственная конечность, которая уцелела. Остальное было изувечено до неузнаваемости: череп вмят, кости раздроблены, торс насквозь пробит. И только в центре груди — чистая, ровная, чёткая дыра от пули. Не взрыв. Не огонь. Выстрел.             Гоуст молча стиснул губы. Его глаза не отрывались от мёртвого тела. Внутри него складывалась картина, кусок за куском: твои взгляды, молчание, жесты, каждое слово, которое ты не сказала.             Он дёрнулся — и начал рыть дальше. Быстрее. Злее. С яростью, направленной на тебя, на себя, на весь этот мир, который не умеет оставлять в живых.             Джейд присела у женщины. Шея сломана, но смерть пришла от кровопотери и рваной раны. И вдруг — лезвие рядом, наполовину засыпанное пылью. Она подняла его, и брови дёрнулись.             — Гоуст… это же твой?             Он посмотрел на нож всего на мгновение. Мысль врезалась: был ли он рядом с ней в тот момент? И если нет… думала ли она о нём, когда была на крыше?             Блейк нервничал всё сильнее. Коди пропал. А за годы службы они стали тем самым дуэтом, который умел поднять на ноги даже утонувшую скуку и прогнать её шутками, от которых хмурились командиры. Он помнил, как Коди вытащил его из-под завалов после взрыва на базе.             И вдруг — знакомая, окровавленная нашивка. Самое страшное было перевернуть её и увидеть имя. Грязная, липкая от чужой крови рука Блейка потянулась… и развернула.             Коди Дженсон.             Слёз не было. Только пустота, в которой гулко отзывалась невозможность вернуть долг — за спасённую жизнь, за несказанные шутки, за истории, которые теперь он не услышит.             Минуты тянулись, как вечность. Прошло почти сорок. И вдруг Джейд замерла. Она не позвала. Просто выдохнула — слишком тихо, чтобы это был просто вздох. Отряд тут же перевёл взгляд. И тогда увидели.             У самого здания, у старого надгробия — след крови. Протянутый, как тропа, от самого эпицентра взрыва. Кончается он у тела. Твоего тела.             Ты лежала на боку, спиной к ним, словно просто уснула. Только одежда — клочья, изодрана, опалена. И неподвижность. Та, что пугает больше всего.             Гоуст метнулся вперёд. Колени впились в пепел и осколки. Он подполз к тебе, осторожно, с паникой в глазах, в каждом движении рук. Кожа на лице — когда-то живая, со шрамами — теперь в ожогах. Суставы вывернуты, сломанные рёбра натягивали кожу груди, пытаясь прорваться наружу через пробитый бронежилет. Он прислонился ухом к твоему обожжённому лицу. Ничего.             Тишина. Глухая, холодная, давящая.             …И вдруг — крошечный толчок воздуха. Нежный, почти нереальный, но есть. Ты жива.             — Вертолёт! Немедленно! С медиками! — голос Гоуста сорвался на крик. Он вскочил, схватил обломки и стал собирать из них носилки — поспешно, небрежно, лишь бы перенести тебя туда, где тебя можно спасти.             Время отмерялось ударами его сердца. Гоуст услышал гул вертолёта и взглянул на твою оторванную руку, лежащую рядом. Отведя взгляд от тебя, он направился к руинам. Там он оставил руку среди останков крови, органов и других конечностей солдат теневого правительства.             Через семь минут, на холме, где осталась твоя винтовка, сел вертолёт. Солдаты бросились вниз, в сторону огня, который уже окончательно затух, как дыхание умирающего зверя. Над руинами медленно ложился снег — тонкой вуалью покрывая пепел, как саван.

***

            Спустя несколько месяцев, ты стояла на коленях в снегу, как будто собиралась лепить снеговика — только вместо морковки и веселья у тебя на лице красовался временный протез.             Веки опущены. Тело едва заметно покачивается из стороны в сторону — в замедленном танце, продиктованном не музыкой, а внутренним эхом. Где-то внутри по-прежнему звучала та самая мелодия. Гипноз это или медитация — трудно сказать. Скорее, нечто промежуточное. Что-то, что помогло тебе снова собрать себя по кусочкам.             Ты не пыталась разобраться, что именно стало якорем — эта музыка, команда, семья... или всё сразу. Мысли не спешили оформляться в слова, зато под закрытыми веками оживали образы.             Блейк, например. После той операции он ушёл на восток — его поставили во главе собственного отряда. Гоуст с Соупом гоготали с его сообщений в духе: «Пойду ли я под трибунал, если врежу бойцам, которые не смывают за собой?».             Соуп... Когда завал рухнул, ноги его были раздавлены. Переломы бедренных костей — штука нешуточная, но уже на втором месяце он ковылял на костылях, от чего даже бывалые врачи поднимали брови до самой линии роста волос. Глядя на него, создавалось ощущение, что в любой момент он может встать и пойти танцевать.             Ты, кстати, не забыла вернуть долг. По-своему.             Один вечер, когда лазарет затих и дежурный уже трижды зевнул в коридоре, ты скользнула между койками, как разведчик в чужом тылу. Поднырнула в тень под его кровать и, нащупав тонкий притупленный штырёк, аккуратно, почти с медицинской точностью, ткнула им через матрас — ровно в бок Соупа.             — Долбаные клопы… — буркнул он, переворачиваясь на другой бок и лениво почесавшись.             Ты сжала губы, чтобы не выдать себя смешком, и сместила прицел. Теперь — примерно в плечо. Чуть сильнее. Результат не разочаровал: кровать дёрнулась, а вместе с ней и хозяин.             — Нет, ну это уже, блядь, крыса! — загрохотали костыли, а следом показались ноги.             Соуп вскочил и решительно заглянул под кровать. Под кроватью, естественно, была только пыль и его собственное возмущение. Ты же за это время обошла его сзади и, как ни в чём не бывало, мягко ущипнула за бок.             — Свежее мясо для грызунов… кто же откажется? — сообщила ты с видом уважаемого специалиста по полевым вредителям.             Он вздрогнул, но без прежней паники. Взгляд — сначала внимательный, как у человека, готового ликвидировать любое шевеление в радиусе трёх метров, — потеплел, стоило ему увидеть тебя.             — С такими размерами крыс я ещё не встречался, — констатировал он с фирменной улыбкой, которая всегда растягивалась до ушей и умела поставить всё на место.             Ты всё ещё держала шило между пальцами левой руки — и, конечно, ткнула его в бок ещё раз. Совсем чуть-чуть. По старой дружбе.             Джейд предложили переквалифицироваться в медика и отправиться работать в другой воинской части — лечить и заодно, при необходимости, настучать по шлему. Её это устроило. Ещё больше это устроило начальство: боец, который может и выбить дух, и потом его же вернуть, — это практически стратегическое оружие.             Перед отъездом она подошла к тебе тихо, почти бесшумно. Пальцы замкнулись на твоём локте левой руки:             — Шэдоу, можем поговорить?             Ты пошла за ней. Она вывела тебя к окну — тому самому, через которое когда-то ты сбежала на своё «посвящение» ночью, сбив в темноте такого же крадущегося Соупа. После взрыва эта часть здания почти не пострадала, её подлатали, и теперь здесь снова размещали солдат. Подоконник оказался достаточно широким для вас двоих. Ноги свесились наружу, и Джейд, сама того не замечая, стала их раскачивать.             — В ту ночь, когда всё началось с базой… — её взгляд скользил по снегу и краю леса.             — Не скажу, что всё перевернулось, но с твоим появлением отношения в отряде поменялись. Странно, но факт.             Она повернулась к тебе:             — Ты не совсем как глоток свежего воздуха… скорее, как шевеление зверя, который давно впал в спячку, но всё ещё жив. Движение, что заставило закостеневшие суставы хрустнуть и сдвинуться с места.             Ты чуть усмехнулась:             — Ну, с таким сравнением я, выходит, местный вредитель. Который в самый сладкий момент сна больно кусает в мягкое место.             Джейд рассмеялась и пихнула тебя локтем:             — Похожа, похожа, — кивнула она, улыбаясь во все зубы.             — Но, если честно, не об этом. Я с самого начала догадывалась, что за плечами у тебя что-то неприятное, поэтому копаться не собиралась.             — Наш отряд никогда не был сплочён эмоциями. Приказы, правила, операции — и всё по кругу. А ты как самурай: пришла, починила нас, и теперь уходишь.             Ты молча кивнула, а внутренне усмехнулась. Человек, который никогда не подпускал к себе кого-то ближе, чем на расстояние длины винтовки, неожиданно стал связующим звеном между целым отрядом, позволив им сблизиться и к тебе, и друг к другу. Какова же ирония. В любом случае здесь оставаться было нельзя, даже несмотря на все условия, которые тебе выстроили.             Джейд полезла в нагрудный карман и достала небольшой брелок: ярко-красный шар с золотистыми узорами в китайском стиле, окружённый странным ободком — как пояс у Сатурна. С него свисали несколько золотых шариков поменьше, образуя замысловатую подвеску.             — Держи. Пристегни куда-нибудь к форме, пусть будет рядом. Азиатские братья клянутся, что это приносит удачу. Не знаю, правда или нет… но выкупила.             Подарок приятно холодил неровную от ожогов кожу левой ладони, с улыбкой и теплотой ты тихо пробормотала под нос:             — Никогда не думала, что найду здесь свой настоящий дом...             Холод вернул тебя из объятий воспоминаний. Глаза открылись, заскользив по надгробиям без фокуса, лениво, будто от этого зрелища можно было увернуться. Где-то внутри копошилась тоска — неуверенная, почти вежливая. Зашла, постояла у входа, и вышла, не дождавшись отклика. Холод, между тем, не ждал приглашения.             Теперь в мире стоят две твоих могилы в разных уголках мира. В одной похоронена та, что когда-то мечтала, ждала и надеялась. Вторую занял солдат — бесчувственный, безжалостный, отточенный. Осталась только ты. Полуразрушенный мост между ними.             Глаза опустились. Правая рука отсутствовала до локтя — насмешка над званием «снайпер». Левая — вся в следах: ожоги, рубцы, болезненная правда, пронесённая через огонь. Она тянется и аккуратно касается крошечного черепа, вырезанного на прикладе винтовки. Только обратной стороной пальца. Почтительно.             Но внимание, как у сломанных часов, снова и снова возвращалось к Джону. Шёл почти той же тропой, что и ты, вёл тебя за руку — также по уши в чужих приказах и до подбородка в чужой крови. Только он в этом потерялся, а ты, как ни странно, себя отыскала.             На теле — топография выживания: бинты, швы, шрамы. Лоскутное одеяло из боли. Иногда ты кашляла так, будто лёгкие пытались выбраться наружу с боевым кличем, но это стало чем-то вроде привычки. Как сосед, который сверлит с утра — бесит, но уже родной.             Поднявшись с характерным, усталым выдохом, ты мельком замела за собой едва заметные следы посещения. И, не оглядываясь, растворилась в темноте. Спустя время ты вышла к дороге, где в тени припаркованной машины дожидался Гоуст. Он не стал настаивать, хотя ты почти отбилась от него, когда он попытался пойти следом. Конечно, следил. Конечно, знал. Но дал тебе пространство.             Сев в машину, ты первым делом отстегнула протез — механически, почти с облегчением. Внутри было тепло, и кожа уже не отзывалась болью на каждую снежинку.             Гоуст укоризненно качнул головой. Ты проследила за его взглядом — и поняла. С твоей одежды и сапогов капал талый снег, стекая прямо на коврики. Ты уже потянулась к двери, чтобы выйти и отряхнуться, но не успела — двери были заблокировались его нажатием на кнопку.             Он молча включил печку на максимум. Гул вентиляции заполнил салон, и воздух стал гуще, насыщеннее. Затем он отстегнулся и наклонился к тебе. Его движения были грубыми, резкими, идущими наперекор всему здравому смыслу. Его пальцы без предупреждения потянулись к застёжкам на твоих брюках, и в следующее мгновение ботинки вместе с сырыми штанами оказались сброшены. Ты даже не успела возразить — не из-за растерянности, а скорее из-за неожиданного любопытства.             Ответ оказался странно нежным.             Он схватил твои ноги, аккуратно переложил их себе на колени, затем снял с себя куртку и обернул ею твои голени. Его руки, тёплые и крепкие, словно созданные не только для оружия, обвили твои икры, и ты почувствовала, как твоё тело, а за ним и что-то глубже — начало оттаивать от грызущего ощущения после кладбища.             Воспоминания нахлынули, как горячие волны под кожей. Уже ведь было подобное. Тогда всё было сдержанно, по-военному аккуратно и строго. А теперь — иначе. Откровенно. Молча, но с таким упрямым, мужским теплом, что казалось — с тебя сейчас начнёт испаряться сама усталость.             Он уложил твои ноги удобнее, как драгоценность, которую нужно сохранить. Включил фары, вырулил на дорогу. Один локоть уверенно лежал бортике окна, пальцы на руле, вторая рука скользила по твоим лодыжкам, мягко разгоняя кровь, стирая холод изнутри.             Прикрыв веки, ты дала себе расслабиться. Шум шипованной резины, поток тёплого воздуха со всех сторон, приглушённый свет салона, сильные руки на твоих ногах и... Что это дёрнулось?             Открыв веки, посмотрела на него. Неукротимое лицо без эмоций, он ехал сосредоточенно, но не гнал, как тогда. Спидометр показывал спокойные, в какой-то мере скромные сто километров в час.             Сместив ноги, ты поняла, что это дёрнулась не его нога. Поэтому решила слегка поддразнить, создав мягкое, но напористое давление на ту же точку ступнями. Прошлая реакция тебя позабавила, почему бы не попробовать ещё раз?             Его тело дёрнулось, откликаясь на ласку. Послышался хруст кожи на оплётке руля, а рука на твоих ногах остановилась. Он не смотрел, но чувствовал. А вот зря.             Обе ступни нащупали и обхватили с обеих сторон через его куртку и брюки. Через такой слой одежды это достаточно слабо, но точно ощутимо. Но ему словно плевать. Да только внешне. Его член отзывался на это очень красноречиво, подёргиваясь и нагреваясь.             Ступни двинулись взад-вперёд. Бёдра Гоуста напряглись, дыхание сбивалось от действий, скорость движения машины сначала набралась, потом снова упала.             Решившись на сильную провокацию, ты с силой придавила его уже стоявший член к его бедру, проводя от основания к головке.             Резкий рывок машины, скрип тормозов, и вот уже колёса соскальзывают с асфальта на засыпанную снегом объездную, уводящую глубже в лес, в глушь. В стороне от дороги, от мира, от всех правил.             Он сидел за рулём, упрямо глядя вперёд несколько секунд. Затем медленно повернул голову, и его взгляд врезался в тебя. Не просто взгляд — шторм, запертый в бутылке. Там было всё: злость, не отпущенная тревога, сдержанная страсть, что точила его изнутри, и — что-то ещё. Тяжёлое.             Он шумно вдохнул, задержал дыхание и выдохнул так, будто пытался выпустить всё, что держал в себе с последней проклятой операции.             — Знаешь, что я не сказал тебе прямо тогда… перед операцией? — его голос прозвучал неожиданно ровно, но за этим спокойствием чувствовалась натянутая, звенящая струна.             Ты чуть приподняла бровь, не перебивая. Интонацией, взглядом, всей собой показывая: Говори. Я слушаю. Не додумывая за него. Не играя в гадания.             Он смотрел прямо, почти пристально. И не отводя глаз, проговорил — коротко, сухо, но так, будто каждое слово проросло через боль и страх:             — Ты будешь носить мою фамилию?             Слова прозвучали просто. Почти обыденно. Без театра, без коробочки с кольцом, без колен. Но за этой формой скрывался целый ураган.             Ты моргнула раз. Потом ещё. Внутри всё будто застыло. Предложение? Это — предложение? Сейчас, здесь, в этой заледеневшей тишине леса, в машине, полной призраков вашего прошлого? Почему в такой форме?             Но, если прислушаться, то форма была единственно возможной. Не было места нежности — слишком многое было пройдено, чтобы прятаться за романтическими жестами. Он, как всегда, говорил просто. Но за этим «просто» стояло всё.             И теперь — он просил не просто быть с ним. Он просил стать частью его имени. Ты решилась также нестандартно ответить на его предложение, спустив ноги с его коленей вместе с курткой, под которой ткань брюк отчётливо показывала вытянутый, вздутый силуэт от паха к бедру.             Привстала, лицо приближалось к его. Нарочно приоткрыла губы, почти касаясь его. Он не перехватывал инициативу, а наслаждался твоей, глядя то в глаза, то на губы. Сощурившись, ты внезапно склонила голову к его уху:             — Смелости не хватило сказать в лицо перед операцией?             Дыхание Гоуста замерло от твоей наглости. Он тут же схватил за волосы, он запрокинул твою голову назад, мягко, но крепко. Его лицо нависало над твоим, втолкнув язык между твоих зубов, сливаясь в танце с твоим. Вторая рука присоединилась, нажав рычаг твоего сидения, от чего спинка тут же опустилась полностью, а ты вслед за ней.             Твои голые ноги выскользнули из куртки, когда Гоуст слегка неуклюже перебрался на тебя. Габариты мешали аккуратно переместиться и в процессе он снёс зеркало заднего вида и крохотный брелок с китайским шариком, подаренный тебе от Джейд.             Одним резким движением он сорвал молнию на твоей одежде, отбросив в сторону. Внимание невольно снова зацепилось за его брюки. В таком положении его состояние похоже на палатку. Только стоит ли её сейчас открывать?             Не успев довести мысль дальше, Гоуст сделал это раньше, расстегнув ширинку и сняв тактический ремень. Толстый, стоявший колом и покрытый выпуклыми венами член выпрыгнул из плена, на его кончике уже собралась небольшая капля предэякулята. На мгновение его внимание задержалось на ремне, словно что-то задумал.             Быстро развернув тебя на живот он перекинул ремень через спинку кресла, заключив в нём и тебя, застегнул покрепче. Твоя щека и грудь стали плотно прижаты к спинке сиденья. В салоне стало невыносимо жарко от ваших тел, дыхания и работающей печки. Окна быстро запотели, скрывая вас от непрошенных взглядов. Даже если это были мимо проходящие звери.             Задрав твою футболку почти до шеи, его губы впились между лопаток в жестоком, полном накопившейся страсти. Они щипали, всасывали, прикусывали кожу, оставляя следы почти маниакальной одержимости, спускаясь всё ниже и ниже.             Пальцы левой руки сжимались, ты дёргалась от ощущений, которые то болели, от мягко ныли, чётко отслеживая движение к особо чувствительной зоне.             — Стой-стой-стой, — попыталась остановить его голосом, что плавал в своей тональности от волнения к предвкушению.             Только он не слушал, его язык и губы с нажимом прошлись по твоим половым губам, нарочно стиснув их возле клитора. Гоуст чувствовал, как твои бёдра поджались от ощущений. Вот что он перенял от тебя: поддразнивание.             Кончик языка гулял рядом, но не касался клитора напрямую. Он наблюдал за твоими мучениями, пока не решил, что достаточно, сдвинул бельё в сторону и втолкнул мокрый язык между складок.             Его руки гладили твою кожу со сдерживаемым давлением, как скульптор, что оценивал изгибы своего творения. Одна пробралась между креслом и твоим животом, сжав в ладони грудь до сладкой боли, вторая нахально стиснула ягодицу, а большой палец с непрямым намёком надавил на другое отверстие.             Ты бы распушилась от подобной попытки вторжения, если бы была кошкой, а по итогу лишь дёрнулась подальше от его пальцев.             Язык змеёй скользил, массируя внутренние стенки, он понял твоё сопротивление к проникновению в попу. Большой палец мягко надавливал на неподатливое отверстие взад-вперёд, имитируя акт.             Рука с груди спустилась к тебе между ног, зажав между пальцами особо чувствительный комок нервов и слегка скрутив его. Твой вскрик дал ему понять, что тебе не больно, а скорее неожиданно и приятно.             Губы стали настойчивее, интенсивнее тиская влажную плоть. Ласки у клитора стали жёстче, подушечки пальцев массировали, водя его покругу, то надавливая, как на кнопку, то едва касаясь.             На секунду оторвавшись от лакомства, он поднялся к следующему, смочив его слюной, стал аккуратно проникать пальцем, помогая языком продвинуться дальше.                    Узкое кольцо не позволяло продвигаться, выталкивая его обратно, но Гоуст не сдавался. Пальцы отстранились от клитора и сместилась к собственному члену, который уже накапал лужицу из жидкости на сиденье.             Напряжённая ладонь обхватила не менее напряжённый орган, двигаясь от головки к основанию и обратно. Гоусту было невыносимо, член болел от нехватки трения и ласки. В голове рисовались красочные картины того, как он оттрахает тебя в узкое отверстие, как оно будет растянуто после него.             Палец проник по первую фалангу, а тебя уже потряхивало, хотя ты сама не знала из-за чего именно. Он вернулся языком к сокровенному, скользнув обратно внутрь сокращающегося места.             Казалось, что ты в какой-то момент стала его последней трапезой перед казнью. Губы, язык и зубы Гоуста пожирали тебя, без сил на остановку, впитывая и запоминая твой вкус. Его лицо было плотно прижато к твоему интимному месту, желая проникнуть как можно глубже, достать едва ли не до матки.             Это казалось уже последней каплей перед тем, как отпустить поводья напряжения. Но он слишком чутко улавливал сигналы твоего тела, остановив действия. Мучает, пока ты изнываешь от недостатка объёмов.             Подцепив твои колени, чтобы бёдра опустились и прижались к сиденью, он лёг сверху, придерживая вес на сгибе локтя. Нос оказался у уха, тяжёлое дыхание сбивало пряди твоих волос, двигаясь в такт его потоку. Бёдра Гоуста прижались к твоим, а между ними твёрдый и жутких размеров член, упирающийся между ягодиц.             Надавив на поясницу, чтобы твои ягодицы приподнялись, он направил себя во влажное и ждущее лоно. Горячая и пульсирующая головка смешала свои соки с твоими. Лёгкий толчок бёдрами и он внутри. Сначала совсем немного, но секунду спустя, рывок и он вошёл до упора так, что его яйца столкнулись с твоей кожей с характерным хлюпающим звуком.             Член внутри расширял стенки, передавал пульс тебе, а ты в ответ сжимала его, обхватывая плотнее изнутри. Ты вспомнила его фразу, что он однажды сказал тебе:             — Не сдерживайся, не сейчас...             Все его движения замерли, даже дыхание. Его карие глаза смотрели на твои через плечо с удивлением или, скорее, с радостью. Вторая рука схватила волосы у затылка, сжав и намотав на кулак, открыл шею, где красовался шрам от выстрела на их миссии.             Бёдра стали двигаться глубоко и медленно, то полностью вылезая, то проникая до упора. Амплитуда и резкость движений нарастала вместе с силой сжатия пальцев на волосах. Укусы и жестокие поцелуи пытались выпустить из себя хотя бы часть того необузданного, что томилось в нём несчитанное количество времени.             Шлепки кожи о кожу сопровождались мощными и сильными толчками, от чего машина покачивалась из стороны в сторону. Кожаный чехол на кресле под вами стал влажным от пота и выделений, капающих в процессе.             Руки вновь сместились, одна пролезла между грудей и поднялась до шеи, придушив ладонью гортань. Вторая перехватила твою талию надёжнее, чтобы заглушить инерцию от собственных толчков.             Член всё более агрессивно двигался внутри, таз Гоуста ударялся о твой всё размашистее и глубже. Его яйца поджимались, сигнализируя о приближающемся оргазме. Бёдра ускорились, вбиваясь глубже, но в последний момент он вытащил член и нагло просунул головку в другое отверстие.             Горячая сперма взрывом изверглась внутрь твоей попы, обильно заливая её до краёв. Протяжный стон обоих распространился по салону машины. Покоя это не принесло, орган Гоуста всё ещё стоял камнем, даже хуже, чем прежде.             Вместо того, чтобы вытащить головку, он попробовал толкнуть дальше. Кольцо мышц стало поддаваться, но сильно натягивалось. Гоуст заметил, как ты морщилась, обернулся, достал из бардачка баночку с лубрикантом, вылив на твою дырочку, постепенно продвигаясь вглубь.             Кажется, ты наложила на него проклятие и его член больше никогда не опустится из-за тебя. Особенно в таком положении, видя блаженную истому от оргазма, смешанную с лёгким дискомфортом и сведёнными к переносице бровями от его огромного члена в совершенно другом месте.             Сперма выталкивалась наружу из твоей дырочки, вытесняемая его органом. Достигнув упора, когда его лобок соприкоснулся с твоими ягодицами, он стал медленно и глубоко двигаться. Сейчас он хотел сдержаться сам, зная, насколько это будет больно, если делать всё резко и без подготовки.             Рука с талии скользнула к спине и ягодицам, мягко массируя мышцы, чтобы ты расслабилась и привыкла к объёму и длине. Вторая же ослабила хват и уже ласкала шею от подбородка к ключицам и обратно.             Кольцо мышц успокаивалось, принимая его. Движения стали смелее, ощущая, как с каждым проникновением сильнее утягивало внутрь. Плотные мышцы сильно натягивались, а Гоуст продолжал насаживать тебя на себя.             Его колючий от щетины подбородок лёг на твоё плечо, губы касались уха и тёплый воздух проник внутрь вместе со словами:             — Отныне будешь представлять горизонт последствий того, что ты делаешь со мной, когда играешься...             После этого бёдра стали двигаться так быстро, мощно и сильно, что пряжка ремня, что держала тебя пристёгнутой к сиденью стала дребезжать, прося пощады. Гоуст с силой укусил тебя за плечо, от чего ты громко застонала от боли и удовольствия.             Услышав мелодию твоего голоса в этом экстазе, он сильно сжал ягодицу, раздвинув их сильнее, стал проникать глубже, выискивая нужный угол, чтобы ты сорвала голос от крика удовольствия.             Машина сильнее раскачивалась, наверняка со стороны она сама уже дымилась от происходящего жара внутри. Яйца бились о твоё лоно, настолько глубоко он входил сзади, пока не прижался до упора, заполняя твои кишки своим горячим, почти раскалённым семенем. Железный конь замер, лишь силуэты теней внутри лежали друг на друге.             Его член аккуратно выскользнул наружу, а после отстегнул ремень и ты смогла неуверенно перевернуться, находясь совершенно без сил. Грудь и живот были сырыми от плотного контакта твоей кожи и сиденья. Обхватив его голову, прижала к себе в объятия. Язык Гоуста скользнул по груди, слизав тонкий и солёный слой влаги с твоей груди, а сильные руки обвились под лопатками и талией, прижав к себе в ответ.             Кресло было совершенно мокрым, капли выделений и спермы скатывались с сиденья на пол. Снаружи ночь окончательно опустилась, метель завывала, терзая землю ледяным воем, а внутри машины, с запотевшими стёклами и спёртым воздухом, две израненные души утопали в жаре невыносимой близости, молчания и всего, что они не могли сказать.             — Готова ещё раз?... — пробормотал он с улыбкой тебе в грудь, а к бедру уже прижимался вновь горячий член.

***

            Казалось бы, призрак и тень — сущности, навечно обречённые на одиночество. Один — без плоти, другая — без света. Их пути не должны были пересечься ни в жизни, ни в смерти, ни в легенде. Призрак скользит там, где не должно быть присутствия. Тень следует за другими, но никогда не становится целью.             Но эта история развеяла законы логики и сломала хребет судьбе: они соединились, не как случайные спутники, а как два аспекта одной неостановимой силы. Стали единым, тревожным силуэтом, что шёл сквозь кровь, боль, предательство и верность — сквозь врагов, друзей и прошлое. Стали тем, кто не просто выжил — но оставил след в тишине, где обычно даже эхо боится звучать.