Часть 3

В больничном кафе воцарилась тишина. Обеденный перерыв закончился, и все сотрудники разошлись по своим рабочим местам. В помещении оставались занятыми лишь два столика. За одним из них сидели пожилая женщина с припухшими от слёз глазами и молодой человек, который крепко держал её за руку. Вероятно, это были родственники кого-то из пострадавших в ДТП. За другим столом расположились врачи. Одна из них, зеленоглазая блондинка, держала в руках стаканчик с кофе, а вторая — изящная брюнетка с ярко-голубыми глазами и очаровательной улыбкой — раскладывала только что принесённые пирожные по тарелкам. Еще пару лет назад Ирина, окончательно закрепившая за собой должность заведующей отделением, позвала к себе свою давнюю подругу Татьяну, с которой они познакомились на первом курсе института. Татьяна Александровна была умной, талантливой, решительной и увлечённой своим делом женщиной. Она не сразу согласилась на предложение Ирины, так как её связывало с институтом Бурденко нечто необъяснимое, что не позволяло ей уйти сразу. Павлова не давила на подругу, терпеливо ждала, но место кардиолога в Склифе долго пустовать не могло. Так подруги снова оказались вместе. — Ты какая-то задумчивая в последнее время, — заметила Татьяна, откусывая десерт и закрывая глаза от удовольствия. — У тебя что-то случилось? — Ты знаешь Алексея? — выпалила Павлова, сразу поняв, что подруге понадобится чуть больше информации. — Кривицкого Алексея, нового врача. — Конечно, — Татьяна, не раздумывая, вспомнила этого обаятельного молодого человека. — Мы уже даже оперировали вместе. Очень хороший малый. — Татьяна, улыбаясь, бросила на Ирину удивлённый взгляд. — А тебя что, на молоденьких потянуло? — Да брось ты, — отмахнулась Павлова. — Это сын Гены. Кардиолог вопросительно посмотрела на подругу, что-то обдумывая. Ирина вертела в руках стакан, нервно постукивая ногой под столом. Её вид был озабоченным, как будто она сейчас не сидела с подругой в кафе, а была где-то далеко-далеко. — Точно, — воскликнула Татьяна. — А я-то думаю, почему фамилия такая знакомая. А сам Генка где? — В Израиле, — констатировала Ирина, отставляя стакан и поднимая взгляд на подругу. — Так, а чего ты тогда такая загруженная? — Татьяна положила десертную ложечку на край тарелки и обхватила руку Ирины своей ладонью. — А ну выкладывай. — Он скоро приедет, — голос Павловой дрогнул. Она сама не ожидала, что он, давно ушедший из её жизни, всё ещё оказывал на неё такое влияние. — Ира, — Татьяна, словно прочитав мысли подруги, отпрянула. — Неужто… Да что с тобой? — Она подскочила и, подсев ближе к Павловой, крепко её обняла. — Я не знаю, что мне делать. Как мне себя с ним вести? Что мне ему сказать? Он же уже совершенно другой человек, —Ирина, обхватив голову руками, раскачивалась из стороны в сторону. Она давно смирилась с тем, что Гена уехал, не сказав ей ни слова, и что между ними больше нет никакой связи. Однако стоило сыну этого человека появиться в больнице, как образ его отца начал преследовать её с новой силой. Каждую ночь он снова и снова оставлял её одну, и ей ничего не оставалось, кроме как бежать за улетающим самолётом. Она бежала изо всех сил, простирая руки к небу и крича от отчаяния. И каждый раз просыпалась от собственного крика. — Для начала я бы хорошенько ему врезала, — со смехом произнесла Татьяна, и Павлова, вспомнив, как подруга бушевала, когда Кривицкий уехал в Израиль, поддержала её смех. Казалось, что это её он бросил, а не Ирину. Тридцать лет тому назад Татьяна, не мешкая, отправилась в дом Егоровых, где безутешно рыдала Ира, не находя утешения в объятиях родителей. От них Куркина узнала о том, что свадьбы не будет, поскольку Кривицкий вместе с матерью покинул страну, уехав в Израиль. Татьяна поспешила к своей подруге, которая лежала на кровати, заливаясь слезами. Её грудь то и дело вздымалась от прерывистых вдохов, но за всё это время она не произнесла ни слова, как бы Куркина не старалась её разговорить. Слезы медленно скатывались по щекам Егоровой, отражая свет. Ее губы дрожали, и в её глазах читалась бездонная печаль, словно сердце было разорвано на тысячи мелких осколков. Взгляд Иры был устремлён в ничто, куда-то за пределы видимого, где затаилась надежда или, может быть, страх. В каждом вздохе звучало эхо потерянной любви, в каждом движении — упорная нежность к тому, что осталось в прошлом. — Может отцу его позвонить? Или он с ними уехал? — Татьяна, поглаживая подругу по волосам, обратилась к ее родителям. — Не стоит, Танечка, мы уже звонили. От него и узнали, что Гена с мамой уехал, — ответил Алексей Владимирович, обнимая жену за плечи. Она не могла сдержать слёз, глядя на несчастную дочь, чьи глаза полны тени страха и неопределенности. В каждую слезу вплетены годы забот, любви и надежд, которые, казалось, никогда не иссякнут. Она помнит, как когда-то маленькая девочка, смеясь, бегала по дому, наполняя его светом и счастьем. Теперь же, этот свет потускнел, и вместо него на лице дочери отразились боль и разочарование. — Так. Ждите здесь, я скоро буду, — уверенно сказала Татьяна, вставая с кровати. Её собранности можно было только позавидовать. Уже через полчаса Куркина решительно стучала в дверь квартиры Кривицких, её кулаки с силой врезались в обивку, требуя, чтобы хозяева открыли. — Ещё раз стукнешь, я тебе руки переломаю, — наконец дверь открылась, и на пороге появился невысокий мужчина с карими глазами и редкими седыми волосами. — Сначала ответьте, где Гена? — спросила Татьяна, пытаясь отдышаться. — Я же сказал, что они уехали, что вам ещё от меня нужно? — возмущённо воскликнул Илья Яковлевич, уходя вглубь квартиры. Татьяна последовала за ним. Кривицкий старший сидел на старом диване, смотря в окно, которое чуть запотело от разницы температур. За окном медленно угасали последние лучи солнца, и темнота накрывала город, как тяжелое одеяло. В его сердце не оставалось места для света — там лишь бездна одиночества. Мужчина, привыкший скрывать свои чувства, не мог разобраться в своих эмоциях — от гнева к утрате, от любви к беспомощности. У него оставалась только надежда. Надежда на то, что они вернутся, что смогу вновь ощутить тепло их любви и вернуть жизнь в полное русло. Но пока… только безмолвие, заполняя каждый уголок, словно невидимый враг. Глядя на сгорбившегося мужчину, Татьяна остро ощутила его боль. Как же она могла не подумать о том, что Илья Яковлевич тоже остался один. Она приблизилась к нему и осторожно положила руку на его плечо. — Они обязательно вернутся, — прошептала Куркина, но сама с трудом верила в свои слова. — Генка письмо оставил. Сказал передать Егоровой. Сделаешь? — мужчина перевел взгляд на комод, где лежала стопка бумаг. — Конечно, можете не сомневаться, — Татьяна взяла аккуратный конверт, на котором красивыми буквами было написано: «Егоровой!». — А теперь уходи, — мужчина указал на дверь, и когда Татьяна шагнула за порог, добавил, — передавай, что мне очень жаль. И больше сюда никогда не приходите, — дверь с грохотом захлопнулась, и Татьяна осталась одна, наедине со своими мыслями. В руках она держала небольшой конверт. — Ир, ты ведь купила все журналы, в которых он печатался, — заметила подруга, когда Павлова немного успокоилась. — Или ты думала, что я не замечу их на твоём столе? — Я же врач, к тому же заведующая отделением, я обязана быть в курсе того, что происходит в мире медицины, — отмахнулась Ирина. — А что у него на личном фронте? — поинтересовалась Татьяна, которая, как ей казалось, видела подругу насквозь. Павлова, вероятно, уже всё узнала у Алексея или, что ещё хуже, прочитала об этом в интернете. — Разведён. Двое детей. Заведует клиникой пластической хирургии, — на одном дыхании выпалила Ирина и только потом заметила, что Татьяна улыбается. — Я что-то смешное сказала? — Да вот думаю, в кого ты такая, — Куркина складывала тарелки, понимая, что через пару минут ей нужно возвращаться к работе. — Был бы здесь Алексей Владимирович, он бы обязательно вправил тебе мозги.

***

В ординаторской царила необычная суматоха и многолюдность. Куликов делился с коллегами своими мыслями о новом пациенте, Брагин увлечённо обсуждал с Лазаревым вчерашний футбольный матч, Иван Николаевич наслаждался чаем, а Алексей нервно расхаживал из стороны в сторону, не выпуская из рук телефон. Сколько бы он ни пытался дозвониться, в ответ слышал лишь монотонные гудки. Алекс, нервно поглядывая на экран, снова нажал на кнопку вызова. Звонок затих в тишине, и лишь эхо его беспокойства разносилось по ординаторской. Он знал, что его дед болен, и это вызывало у него тревогу. Каждый раз, когда звонок переключался на автоответчик, сердце сжималось, словно кто-то сдавливал его в железных тисках. «Почему он не отвечает?» — пронеслось в голове. Внутри нарастали страх и беспокойство. Молодой человек, который всегда держал себя в руках, был непоколебим и серьезен, теперь чувствовал себя потерянным и беспомощным. Стараясь прогнать дурные мысли, он снова набрал номер. Не дождавшись ответа, Алекс решил отправить сообщение, хотя знал, что дед не сможет ему ответить. Но сейчас он был готов поверить во что угодно, лишь бы получить ответ. — Эй, молодой, ты чего пыль поднимаешь? — Брагин схватил его за руку, останавливая. Никто лучше него не разбирался в людях и их чувствах, поэтому сразу почувствовал неладное. — Олег Михайлович, простите, мне срочно нужно позвонить, — мужчина освободил свою руку, продолжая расхаживать по комнате. — Да ты уже раз двадцать позвонил, — продолжал Брагин, — можешь внятно все объяснить? — Дед не отвечает, — вновь набирая номер, сказал Алексей, — а у него сердце больное. Когда Кривицкий в очередной раз услышал автоответчик, в ординаторскую вошла Нина, чтобы сообщить о поступлении пострадавших в ДПТ. Приёмное отделение моментально наполнилось врачами. С каждым мгновением их шаги становились всё более быстрыми и решительными. Переполненные адреналином, они знали: каждая секунда на счету. Под руководством Павловой прибывшие пострадавшие, окутанные страхом и болью, были быстро распределены по смотровым и операционным. Приёмное постепенно заполнялось родственниками пострадавших. Павлова разбирала документы, параллельно переговариваясь с Ниной. После успешной операции к ним вышла Куркина, она переговорила с родственниками и разрешила им навестить больного, а затем подошла к посту. — Я свободна, — сказала Татьяна, расписываясь в журнале. — Все сейчас заняты пострадавшими в ДТП, так что придётся поработать в приёмном, — ответила Павлова, откладывая ручку и задерживая взгляд на окне ординаторской, где всё ещё кружился с телефоном Кривицкий. — Уж полночь близится, а Германа всё нет, да, Ирина Алексеевна? — усмехнулась Татьяна, заметившая взгляд заведующей. — Два месяца уж прошло. — Кажется, кто-то хотел работать? — Павлова не знала, что задевает её больше: насмешки подруги или то, что та, на самом деле, права. Сколько бы ни прошло лет, эта тема всегда будет болезненной для неё, потому что она не понимала, что чувствует и что ей делать с этими чувствами. В то время как подруга давно выбрала позицию, не давая Кривицкому даже шанса на прощение. И их перепалка могла перерасти во что-то большее, если бы в приёмное не ворвался Алексей. — Ирина Алексеевна, пожалуйста! — еле слышно проговорил он дрожащим голосом. — Пожалуйста. — Что случилось? — Павлова положила руки на его плечи, встряхнув. — Алексей Геннадьевич, соберитесь и скажите спокойно, что произошло? — Деда везут на скорой, — выдохнув, сказал он. — Кто? — вмешалась Татьяна, опережая вопрос Ирины. — Отец, — взяв себя в руки, ответил Алексей, — он сегодня прилетел и сразу домой поехал. Деду совсем плохо уже было, — Павлова оцепенела, не ожидая, что роковая встреча произойдет именно сегодня и при таких обстоятельствах. — Успокойся. Татьяна Александровна отличный хирург и сделает все, что в ее силах, — поддержала друга Нина, все это время наблюдавшая за коллегами. В зыбкой дымке минувших дней Ирина часто возвращалась к мыслям, которые, подобно ледяному кинжалу, пронзали её душу. Тридцать лет назад, в тот безмятежный день, когда она приобрела самое прекрасное свадебное платье, какое только смогла найти, он покинул её, оставив после себя лишь страдания и множество вопросов. И вот теперь он появляется в её отделении в окружении медиков, сопровождающих каталку с его отцом. И время снова останавливается. Все происходило с бешенной скоростью. Куркина бежала в противошоковую, где их уже ждала Ханина. Алексей последовал за ними. Четкие и слаженные действия врачей не могли вызвать никаких вопросов. — Если с ним что-то случится, у вас будут большие проблемы! — кричал Кривицкий вслед кардиологу. — Успокойтесь, у нас отличные специалисты, с вашим отцом все будет хорошо, — Нина подскочила к мужчине, усаживая его на скамейку. Ветры времени унесли с собой множество воспоминаний, но в сердце Павловой по-прежнему хранятся отголоски той любви, что когда-то окутала ее нежным покровом. Встретившись с его взглядом, она заметила, как глаза его не выражали той теплоты, которая когда-то их связывала. «Неужели он забыл?» — пронеслось в ее голове, как едкое напоминание о том, что время неумолимо, и даже самые крепкие чувства могут раствориться в повседневной суете. Она ловила каждую черту его лица, каждый жест, дрожь в его голосе, старательно извлекая из памяти образы их юности. Что изменилось? Она стала другой — взрослее, мудрее, но нежная и хрупкая часть её осталась запечатанной в том далеком времени. Страх наступал на пятки, заставляя ее сомневаться: а может, их любовь была всего лишь призраком, размытым в радуге воспоминаний? Как будто и не было тех волшебных мгновений безмятежности. — Нина, если что, я у себя. — Со мной этот фокус не пройдет, — Кривицкий оставался непоколебим, — я сейчас позвоню куда надо и тогда вы ой как пожалеете, если отец не поправится. — Хорошо-хорошо, — Дубровская поглаживала мужчину по предплечью, пытаясь успокоить, — вас как зовут? — Геннадий, — по привычке сказал он, но вскоре добавил, — Геннадий Ильич Кривицкий. — Очень приятно познакомиться, — сказала медсестра, — мы о вас наслышаны. Для нас большая честь приветствовать в нашей больнице такого специалиста, как вы. — Зубы мне не заговаривайте, — Кривицкий снял очки, массируя переносицу, — мне ничего не стоит вас засудить, — он говорил об этом так спокойно, как будто обсуждал какие-то повседневные темы, в то время как Дубровская была как на пороховой бочке, умоляя Павлову вернуться и помочь ей с этим напыщенным иностранцем. — Я понимаю, что вам тяжело, но мне кажется, что потом вы будете жалеть о своих словах, — Нина набрала в кулере воды и протянула мужчине стакан, — вашим отцом занимается наш лучший кардиохирург. Татьяна Александровна Куркина специалист с многолетним стажем, вам не стоит переживать на этот счет, — Дубровская заметила, как Геннадий покосился, когда она упомянула фамилию врача, но ее слова действовали на него положительно. Мужчина успокаивался и в его голосе уже не было столько злости и высокомерия. — Куркина говорите, — Кривицкий вздохнул, поднимая на Нину взгляд, — вы многого не знаете, — мужчина вернул очки на место и встал, поправляя пиджак. Геннадий уверенными шагами пошел в сторону противошоковой, откуда уже выходили врачи. Вслед за ними вывезли каталку. — Куда вы его? — обратился к Куркиной мужчина. — В операционную, — Татьяна сдержанно кивнула и отправилась вслед за санитарами. Алексей, осуждающе посмотрев на отца, побежал за женщиной, оставив Кривицкого одного. В его голове сейчас был ураган из мыслей о том, что всё могло бы быть иначе: «Почему это произошло именно сейчас?», «Как он мог бы помочь?», «Что будет дальше?» Ум и сердце переполняются переживаниями. Еще никогда он не чувствовал себя таким беспомощным — желая сделать что-то важное, но понимая, что его влияние на ситуацию ограничено. Кому бы он сейчас не позвонил, как бы громко не разговаривал с врачами, от него все равно ничего не зависело. — Извините, — Кривицкий подошел к посту регистрации, — вы могли бы проводить меня к заведующей? Дальше все было как в тумане. Ноги сами несли его вслед за Дубровской. Каждый шаг к ней давался с трудом. Сердце его стучало настойчиво, словно напоминая о том, что каждый удар — это предвкушение и страх одновременно. В груди все затрепетало, когда его взгляд упал на табличку, гласившей что за этой дверью — она. Из глубины воспоминаний всплывали обрывки смеха, разговоров, незаконченных фраз. Каждый миг разрывал застывшую тишину. Он шагнул к ней, и в этот самый момент время замедлилось. Все слова и недосказанности, все сожаления и надежды заполнили пространство между ними, словно забытая мелодия, вновь обретшая голос. — Вы что-то хотели? — Павлова оторвала взгляд от бумаг и посмотрела на мужчину, нарушившего ее покой. Он стоял такой же привлекательный, как и тридцать лет назад, но с признаками сожаления на лице. Его морщины говорили о борьбе с жизненными бурями, о том, как трудно отпустить, когда ты несешь бремя ошибок. Она почувствовала, как сердце забилось быстрее, но не от воспоминаний о любви, а от осознания того, что годы, истощавшие их жизни — это не что иное, как уроки. — Егорова, — только и смог сказать он, когда его глаза встретились с ее — такими же изумрудными, как раньше, но бесследно потухшими. И он понимал, что причина этому — он.