Часть 4

— Егорова, — только и смог сказать он, когда его глаза встретились с ее — такими же изумрудными, как раньше, но бесследно потухшими. И он понимал, что причина этому — он. — Павлова, — довольно грубо произнесла женщина. А он сильно изменился: идеально выглаженная рубашка, дорогой костюм, очки, аккуратно уложенные волосы — по нему и не скажешь, что он провел несколько часов в самолете. — Да, прости, могу я пройти? — Геннадий переминался с ноги на ногу, ожидая разрешения. — Проходите, присаживайтесь. Мы всегда рады приветствовать в своих стенах иностранных коллег, — заведующая указала на стул напротив. — Ну зачем же ты так, — Геннадий медленно подошел к столу, — все-таки столько лет не виделись. А ты совсем не изменилась, — он улыбнулся уголком губ, взглянув на Ирину. Она все так же прекрасна, как и тридцать лет назад. — Действительно, мы же столько лет не виделись, — Павлова бросила ручку на стол, откидываясь на спинку кресла, — а ты вот очень изменился, Гена, не сразу и узнала. — Я понимаю твои чувства, но призываю тебя мыслить трезво, — Кривицкий сел на стул, подвигаясь ближе к столу, — я очень хотел вернуться, но от меня совершенно ничего не зависело. — А сейчас что? Большой вырос? — Ирина усмехнулась. Меньше всего ей хотелось выяснять отношения, но внутри все разрывало от негодования. — Сейчас… — Геннадий был в замешательстве, впервые ему нечего ответить, как бы он не старался придумать вразумительный ответ. — Вот именно, Гена, слишком много времени прошло, чтобы ты сейчас передо мной оправдывался. Срок давности истек. Раньше надо было думать, — Павлова крутила пуговицу на халате, пытаясь скрыть дрожь в руках. — Я же тебе все объяснил. Может быть не так подробно, как хотелось бы, но времени было совсем мало. Неужели ты не получала моего письма? — Никакого письма и никакого объяснения, — Ирина разочаровано развела руками. — Это очень странно, потому что я точно оставлял отцу конверт и велел отдать тебе лично в руки, — Гена вздохнул, потёр переносицу, поправляя очки, понимая, что уже ничего не сможет ей доказать. — Чай будешь? — после долгой паузы спросила Павлова. — Буду, — кивнул Геннадий и улыбнулся, — кофе. Тем временем в ординаторской Дубровская успокаивала и подбадривала Алекса. Его сердце билось с беспокойным ритмом, словно отпечатывая на полу тревожные шаги. «Куркина отличный врач, всё будет хорошо», — убеждал себя парень, хотя внутри него шептало: «А если нет?». Он посмотрел на часы, но время, казалось, замерло. Минуты тянулись словно часы, а каждая очередная секунда только усиливала его волнение. В голове крутились обрывки воспоминаний. — Сколько я себя помню, отец всегда был занят работой, чтобы обеспечить меня и бабушку всем необходимым. Сначала он работал в известной клинике Израиля, потом потихоньку начал открытие собственной клиники, поэтому стал бывать дома еще реже. Я не могу его осуждать, он делал всё, чтобы мы были счастливы, но порой я ощущал себя таким одиноким, часто думал о том, как было бы классно сейчас оказаться с мамой во Флориде, играть с сестрой в теннис и даже этот мерзавец Джордж не мог бы нам помешать. Поэтому я даже представить не могу, каково было деду. О нем отец просто забыл, — мужчина присел на край кровати, глядя в пол, где тени казались особенно длинными и угрюмыми. Мысли, словно черные вороны, сновали вокруг, щипля его изнутри. — Лёш, отношения родителей и детей довольно сложны, особенно в вашей ситуации. Не нужно сейчас думать о плохом, думай только о хорошем. Дедушке нужна твоя поддержка. — Отец даже про Машку забыл, про сестру мою, что уж говорить про деда. Может быть врач он и хороший, но человек… — Не стоит так говорить, — Нина посмотрела на Алекса. Все эти разговоры вгоняли его в еще большую тоску, и никакие методы не хотели работать, — вам просто нужно сесть и поговорить. Все наладится, вот увидишь

***

Геннадий сидел на диване, закинув ногу на ногу, и оценивающе осматривал кабинет. Его взгляд остановился на многочисленных грамотах, висящих на стене. — А я знал, что ты добьешься успеха, — ухмыльнулся он, бросив взгляд на женщину, которая сидела за своим столом, стараясь сконцентрироваться на отчете. — Только не нужно делать вид, что в этом есть твоя заслуга. Ее глаза оторвались от бумаг и скользнули по комнате, наконец остановившись на нем. Самодовольный вид мужчины был раздражающим, словно он излучал свет, создавая вокруг себя невидимый ореол успеха и счастья, как будто это не его отец сейчас находится на операционном столе. Каждый его жест, каждая фраза, произнесенная с бесконечной самоуверенностью, вызывали у неё внутри агрессию. Разве можно быть настолько самовлюбленным и не замечать, как на самом деле катастрофично складываются вещи вокруг? Она не могла не вспомнить, как когда-то была влюблена в него. Раньше он был скромным, внимательным и отзывчивым молодым человеком с доброй улыбкой, которая пленила её своей искренностью. Но сейчас он скрывался за маской уверенности, как будто боится показать себя настоящего. Она крепче сжала чашку кофе, лишь бы не выдать своих эмоций. — Ира, я правда собирался вернуться, даже почти купил билет, но матери стало плохо, и я не смог, — он опустил голову, рассматривая свои идеально чистые туфли. Смотреть в ее глаза для него было убийственной пыткой. — Я же уже сказала, что мне неинтересно, — Ирина посмотрела на часы. Нежданный гость сидел у нее уже около двух часов и, кажется, уходить не собирался, — ты не хочешь пойти поддержать Алексея? Он все-таки волнуется. — Он уже взрослый мальчик, сам разберется, — отмахнулся мужчина, потянувшись к коробке с последней конфетой. — Как же ты изменился, — женщина вздохнула, посмотрев на Геннадия, — где тот Гена, которого я знала тридцать лет назад? Прошло несколько минут, прежде чем мужчина решил ответить на вопрос, но не смог. В кабинет ворвался Алекс, оповещая присутствующих о том, что операция закончилась. Кривицкий медленно шагал по длинному коридору. Свет ламп в белых стенах мягко освещал его лицо, на котором читалась смесь тревоги и надежды. Операция завершилась, и теперь он направлялся к палате отца, которому предстояло восстановление. Совсем недавно он так же неуверенно шел по больнице, в которой лежала мать, задавая себе единственный вопрос «А что дальше?». Но жизнь быстро ответила на вопрос. Дальше — пустота. Эта больница, где такие же стены впитали слёзы и радость, казалась одновременно чуждой и знакомой. С каждым шагом сердце стучало всё быстрее, как будто предвещая важный момент встречи. Его пальцы нервно теребили края пиджака, а в ушах звенело, не давая сосредоточиться. Он не знал, как будет смотреть отцу в глаза, не знал, что сказать при встрече, не знал, простит ли его отец за эти долгие годы, которые ему пришлось прожить в одиночестве. Подойдя к двери палаты, он остановился на мгновение, прислушиваясь. Внутри царила тишина, прерываемая только редкими шумами медоборудования. Он потянулся к ручке, колеблясь между страхом и ожиданием, прежде чем решительно открыть дверь. В тусклом свете больничной палаты лежал пожилой мужчина, погружённый в бесконечный сон. Его бледное лицо выделялось на фоне стерильных белых простыней. Медленное, равномерное дыхание подсказывало, что жизнь всё ещё продолжает течь в его теле, несмотря на все переживаемые муки. Геннадий пропустил Алексея вперед, аккуратно прикрыв за собой дверь. Мужчина сел на стул, поправляя накинутый на плечи халат. Он смотрел на холодное, бледное лицо отца, которое, несмотря на пережитое, сохраняло в себе черты прежней силы. Несмотря на тревогу, которая сжимала горло, в глазах Геннадия плескалась надежда. — И ты скажешь, что в этом нет твоей вины? — Алексей все еще стоял возле двери, скрестив руки на груди. Он наблюдал за отцом, но не мог поверить в искренность его эмоций. Пять минут назад этот мужчина, ни капли не переживая, пил кофе с заведующей, а сейчас еле сдерживал слезы? Не верю! — А ты считаешь, что есть? — спокойно спросил Геннадий, отрывая взгляд от отца и переводя его на сына. — Я считаю, что во всем, что с нами происходит, виноват только ты. Алекс чувствовал, как гнев и разочарование бурлят в его душе. Каждый удар сердца напоминал ему о той боли, что заполнила его детство. Отец, когда-то в его глазах — хранитель, мудрец и защитник, теперь стал олицетворением всех неудач и несчастий. «Почему?», — кричал он в глухую пустоту, осуждая того, кто, казалось, был обязан быть рядом в самые трудные минуты. «Ты мог бы сделать больше», — думал он с горечью, вспоминая безразличные взгляды и отсутствие поддержки. Каждое «я занят» звучало как приговор, каждый пренебрежительный жест — как еще один укол в сердце. А виноват остался один. Все проблемы, все недоразумения, запутанные нитями недосказанности и конфликтов, обратились в одно: неужели отец вовсе не понимает? Неужели он никогда не осознает, как его равнодушие делает больно всем окружающим? Эта мысль, как ядовитая вьюга, охватывала его, оставляя лишь холод и гнев. Он мечтал о том, чтобы отец взглянул на него по-другому, чтобы увидел не обвинителя, а потерянного мальчика, который так жаждал любви и понимания. Каждая ссора, каждый обман, каждое промедление напоминали о том, что когда-то близкий человек стал чужим. Выросшая обида терзала его душу, как остриё ножа, оставляя за собой незаживающие раны. — Прости, — тихо ответил Геннадий, — я не знал. Слова сына, словно холодные острые ножи, вонзились в его душу. Каждый упрек, каждое обвинение отражали не только недовольство, но и глухой крик о помощи, заставлявший его невольно внутренне кориться. Он вспомнил дни, когда этот мальчик, еще беззаботный и полный надежд, смотрел на него с восторгом. Где же тот момент, когда радость сменилась неприязнью? Геннадий сам миллиард раз задавал себе вопрос: «Что я сделал не так?» И однажды, в тот момент, когда сын прощался с ним, уезжая в Россию, он увидел в его глазах ту сталь, что характеризует не только ненависть, но и горечь утрат. Мужчина поднял глаза к белоснежному потолку. Воспоминания о счастливых мгновениях с сыном, о его первых шагах и тихих вечерах, когда они вместе читали книги, смешивались с недоумением и горечью. Как мог он, любящий родитель, стать причиной страданий собственного ребенка? Кругом суетились образы: его старательные попытки обеспечить семью, поддержать сына в трудные времена, но всё это вдруг стало неопределённым. Комната погрузилась в тишину. Мысли крутились в головах обоих, но никто не смел сказать и слова. Между отцом и сыном образовалась глубочайшая пропасть, бездонная, как безмолвный океан. Словно невидимая стена, их молчание росло, заполняя пространство недопониманием и болью, которая тлеет в сердцах, как угольки, скрытые под слоем пепла. — Что вы как на поминках? — послышался слабый голос Кривицкого старшего. — Отец, как ты себя чувствуешь? — Геннадий подскочил, приближаясь к кровати, — Болит что-нибудь? — Нормально я себя чувствую. И ничего у меня не болит, — отмахнулся мужчина и слегка улыбнулся, — Приехал. — Конечно приехал, как бы я тебя здесь одного оставил, — сдерживая слезы, проговорил мужчина, пытаясь пробраться сквозь многочисленные провода, чтобы обнять отца, — прости, маму не уберег, но тебя так просто не отпущу. Алексей, наблюдавший за всем из далека, подошел ближе. Он ободряюще взял деда за руку, искренне улыбнувшись, наполняя палату светом. — Не пугай так больше, пожалуйста, — сказал он, присев на стул рядом. После долгих разговоров о том, как они здесь жили все это время, Геннадий вспомнил, о чем хотел поговорить. — Пап, а ты письмо отдал, которое я оставлял? — Кривицкий с надеждой смотрел на родителя. — Отдавал. В тот же день, когда вы уехали. Приходила такая крикливая, ей и отдал. — Егоровой? — уточнил мужчина. — Нет, подружке её, Татьяне. Гнев переплетался с горечью, а чувство утраты заполняло пустоту внутри. Он знал, что Татьяне нельзя доверять, но не мог и подумать, что она пойдет по головам, чтобы добиться своей цели. Но чего она хотела этим добиться? Выйдя из палаты, Кривицкий бездумно ходил по коридору, складывая пазл из своих подозрений. Как на зло, перед ним появилась улыбающаяся Куркина. — Еще раз здравствуйте, Геннадий Ильич, — поприветствовала она его, подмигнув. — Здравствуй, — ответил мужчина, поправляя очки, — Тань, скажи, пожалуйста, зачем ты это сделала? — Ты о чем? — она все еще улыбалась, изучая его лицо, — Не понимаю. — Почему Ира не получила письмо, — на выдохе произнес он. — Я не знаю никакого письма. Мужчина, охваченный яростью, схватил женщину за руку, прижимая к стене. Но Куркина не издала и звука, лишь запустила свободную руку в его волосы, продолжая улыбаться и смотреть в его шоколадные глаза, которые вмиг почернели. — Я верила, что ты вернешься, Гена. Ты знаешь, как я тебя ждала? — Мы с тобой это уже обсуждали, и я своего мнения не изменил. Ты поступила очень подло, Татьяна. Тогда я пожалел тебя и промолчал, но теперь молчать не буду. Ира должна узнать, кто ты такая. — О чем ты, Гена, — она освободила свою руку и засмеялась, — что твое слово против моего, жалкий предатель? Наблюдая за удаляющейся фигурой Куркиной, Кривицкий не мог сдержать бурю эмоций. Его кулак с силой обрушился на стену, к которой мгновение назад была прижата женщина. Как простить себе то, что всё это время подруга его возлюбленной, подобно тени, незаметно следовала за ними? За её улыбкой скрывалась холодная решимость, готовая сокрушить всё на своём пути.