Часть 7

Время неумолимо бежало вперед. Кривицкий-старший все чаще напоминал о том, что его пора выписывать, но Гена оттягивал этот момент, страшась того, что тогда у него не будет поводов приходить в Склиф. Но больше он тянуть не мог. Отец начинал нервничать, что могло только усугубить его состояние. Геннадий провел в этой больнице неделю, и эти дни не принесли ему ни секунды радости, но почему-то каждый миг, проведенный здесь, становился для него все драгоценнее. В приемном отделении больницы царила привычная суета. Мужчина, сидящий на жестком стуле, невольно погружался в размышления о том, как жизнь может неожиданно подкинуть испытания. Он нервно поправил галстук, который казался слишком тугим, и взглянул на часы. Ожидание затягивалось. — Простите великодушно, но где ваша заведующая? Я уже полчаса здесь торчу, — обратился Геннадий к Нине, которая сидела за стойкой регистратуры. — Обещала быть с минуты на минуту, — Нина развела руками. Утренний кофе взбодрил, и приподнятое настроение хотелось передать окружающим, — хотите кофе? — Нет, спасибо. — А вы зря отказываетесь, — заявил Тарфобов, появившийся из ниоткуда, — Доброе утро, Геннадий Иванович. — Геннадий Ильич. У вас очень плохая память, Валерий Борисович, я удивлён, как вы пациентов своих не путаете, — с раздражительностью произнёс мужчина. Меньше всего он сейчас хотел видеть этого человека. — А вам разве не говорили, что с людьми нужно здороваться, — продолжал Тарфобов. — Слушайте, что вам от меня нужно? У меня и без вас дел много. — А я заметил, что вы вечно заняты. Ничего не делаете, только штаны просиживаете. Сложная работа, наверное, да? — смеялся Валерий Борисович. — А вот грубить не надо, — ответил Кривицкий и посмотрел на часы, нервно постукивая ногой. — Вы слишком много на себя берёте. Они раздраженно смотрели друг на друга. Геннадий подскочил с места, собираясь что-то сказать, но в этот момент зашла Павлова. Атмосфера в помещении стала еще более напряженной, словно невидимая пружина сжималась до предела. Павлова остановилась рядом с мужчинами, уставившись на них с любопытством. — Что здесь происходит? — спросила она, заглядывая в глаза каждому из присутствующих. Геннадий, теряя нить своего замысла, взглянул на неё, и в его глазах застыло замешательство. — Мы просто… — начал было он, но его слова потонули в молчании, стоящем между ними. Тарфобов, стоявший напротив, глянул на Павлову с недоумением, словно искал в её взгляде поддержку. — Валерий Борисович, идите-ка работать. А вы, Геннадий Ильич, за мной. — серьезным тоном произнесла она и пошла к своему кабинету. Геннадий, не в силах сдержать нарастающее раздражение, последовал за Павловой. Он чувствовал, как в груди закипает гнев, но внешне старался сохранять спокойствие. В её голосе звучала власть, от которой невозможно было уклониться, и это лишь раздражало его еще больше. Они вошли в кабинет, наполненный тусклым светом. На столе громоздились папки с документами. Павлова уселась на свое место, скрестила руки на груди и взглянула на Геннадия с недоумением. — Может объяснишь? — прервав молчание, спросила женщина. — А что я должен объяснять? Твой сотрудник считает, что ему все дозволено, — Геннадий сел на диван, устроившись поудобнее. — Я понимаю, у Валерия Борисовича сложный характер, но ты можешь с ним просто не контактировать? Ну вот совсем! — голос стал громче и тверже. — Вот по этому поводу я и пришел, — две силы в его душе вели бесконечную борьбу. С одной стороны, глаза излучали уверенность, будто он знал, что каждая его мысль и действие были тщательно продуманы. Но за этой благородной маской скрывалось смятение — нечто, что заставляло его сердце колотиться с усиленной пульсацией. Тревога отражалась в легком трепете век, в спонтанных взглядах, бегущих в сторону, когда казалось, что тени окружающего мира сгущаются, — отец у вас уже неделю лежит, не могла бы ты как-то поспособствовать, чтобы его выписали поскорее? — Почему не обратился к лечащему врачу? — Ирина крутила в руках ручку, приглядываясь к Кривицкому. Его лицо было невозмутимо, а проницательные глаза, казалось, видели больше, чем было на поверхности. В этот момент она ощутила смешение тревоги и восхищения, как будто сталкивалась с загадкой, которую не могла разгадать. Он сидел расслабленный на диване, с одной рукой, опертой на подлокотник, а второй покручивал стакан с водой. — Я хотел бы решить все через тебя, без контакта с вашим кардиологом, — наконец, взгляд мужчины остановился на заведующей. Целое море эмоций выражали эти вмиг потемневшие карие глаза: боль, разочарование, тревогу и вину. — Это из-за письма? — она наконец решилась задать вопрос, который мучил её с самого начала их встречи. Ирина отложила ручку и выпрямила спину. — Не понял, — Геннадий непонимающе взглянул на Павлову. — Твой отец передал письмо Татьяне, а она оставила его у себя, — Ирина следила за каждым движением мужчины, чтобы точно знать, права ли она в своих заключениях. — Это она тебе сказала? — кривая улыбка не покидала его лицо. Волнение пробежалось по телу. — Сама догадалась, — Ирина встала со стула и подошла ближе к Геннадию, — ответь только на один вопрос: у вас с ней что-то было? Кривицкий на мгновение замер, потом усмехнулся, как будто это было самым очевидным вопросом на свете. — С кем? С Куркиной? Да нет, конечно, о чем ты говоришь? — В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тихим щелчком часов на стене, — Знаешь, — продолжил Кривицкий, опустив голос до шёпота, — многие считают, что истина всегда на поверхности. Но, поверь мне, она глубже, чем ты думаешь. — Если у вас ничего не было, то с чего вдруг ей скрывать письмо? Что ты там такого написал? — Ирина присела на другой край дивана. — Я написал, что люблю тебя и ни за что не брошу, — тихо проговорил он, глядя ей в глаза. — Но все-таки бросил, — прошептала Ирина, но он все услышал. Им было невыносимо больно говорить о прошедшей любви, когда сердца обоих разбиты. В зловещем молчании, что окутывало их, оставались лишь отголоски сдавленных слез и неиссякаемых воспоминаний. Они вспоминали, как когда-то смеялись, как их души танцевали в унисон, а теперь каждое слово, произнесенное в попытке восстановить утраченные связи, обжигало как кинжал. Как жаль, что время, которое должно было исцелить, лишь усугубляло раны. Каждый взгляд был полон недосказанности, а каждый вздох — тяжести, которую невозможно было вынести вместе. Пространство между ними, некогда наполненное светом и теплом, становилось ледяной пропастью, а каждое воспоминание об их любви — могучей волной, сметающей последние надежды на примирение. В конце концов, они поняли, что порой самое страшное — это не потерять кого-то, а остаться с теми чувствами, что переполнены невысказанными словами и болезненными размышлениями о том, что могло бы быть. И в этом молчании они находили свой собственный путь к прощению, но навсегда оставаясь в плену воспоминаний. — Ир, я понимаю, что совершил непоправимое, но, прошу, поверь мне. Я никогда тебе не врал, ведь ты мой родной человек, ты — мой друг. Письмо действительно попало к Татьяне, а она, не справившись со своими чувствами и эмоциями, совершила ошибку. Она рассказала мне о своей любви в день нашей помолвки, — Павлова удивленно посмотрела на Кривицкого, продолжив внимательно слушать, — Вернувшись, я узнал, что Татьяна не успокоилась после моего отказа. Я не знаю, что она задумала, но вам с Тарфобовым нужно быть осторожнее. — С Валерием Борисовичем? — удивилась Павлова. — Ну да, вы же с ним пара. — Кто тебе об этом сказал? — ее глаза сузились от неожиданности, а голос стал настороженным. — Татьяна, — без задней мысли ответил Кривицкий. — Ты сам только что сказал, что с ней нужно быть осторожнее, и сам же поверил в этот бред? — смеялась Павлова, — у Тарфобова замечательная жена, дети, внуки, ему явно не до меня. — Он же липнет к каждой юбке, — недоумевал Геннадий. — Манера общения у человека такая, поговорить любит. — Прости меня, — произнес он с таким облегчением, будто сбрасывал многолетнее бремя, угнетающее его душу. Оба понимали, что слова эти были лишь верхушкой айсберга, скрывающего в недрах свои мрачные тайны. Каждое произнесенное слово резонировало в воздухе, наполняя его щемящей тишиной. В этот момент казалось, что мир вокруг замер. Их взгляды встретились, и в этом едином мгновении заключалась вся история их отношений — и радость, и страдание, и неизъяснимая связь, связавшая их воедино.

***

Илья Яковлевич расхаживал по палате, в то время, когда Алекс сидел на кресле, просматривая историю болезни деда. Он изучал каждое слово, каждую запятую, чтобы не пропустить что-то важное. — Вот что ты там пытаешься найти? Генка сто раз уже смотрел, — мужчина остановился у кровати, присаживаясь на ее край. — Я должен сам посмотреть. Отцу нет доверия, — отмахнулся Алексей, продолжая сравнивать показатели. — Как вы мне надоели. Оба! Вы не устали собачиться? — нервы были на пределе. Он вздохнул, отводя взгляд от кресла, где сидел его внук. — Спроси у отца, который из кабинета заведующей ни на шаг не отходит, — спокойно произнес Алекс, — я, конечно, понимаю, что он уже давно один, но не с Павловой же. — Алексей, тут ты немного ошибаешься, — дед обвел глазами комнату, думая, с чего начать, — Гена ходит не к Павловой. Он ходит к Егоровой. — В каком смысле? Ты о чём? — Алексей с непониманием отвел взгляд от документов. — На самом деле, Ирина Алексеевна и твой отец давно знают друг друга. Они учились вместе, и даже собирались пожениться. Но здоровье твоей бабушки подвело, поэтому Гена был вынужден уехать в Израиль. Он думал, что вернется, и они сыграют свадьбу, но, как видишь, судьба решила все иначе. Гена встретил твою маму, у него родились вы. Возвращаться было уже некуда, — с горечью рассказывал Илья Яковлевич, — сейчас, возможно, он пытается загладить свою вину перед ней, ведь это всё, что он может сделать в данной ситуации. — Пожениться? — удивился Алекс, — ты ничего не путаешь? — Алеш, как я могу путать, если я все это видел своими глазами? — дед усмехнулся, посмотрев на внука, — я понимаю, что твой отец допустил много ошибок в воспитании своих детей, но я уверен, что он любит и тебя, и твою сестру. Вы единственное, что у него есть. — Поэтому он так реагировал на мое решение переехать в Москву и не приезжал сюда сам? — Наверное, да. Я связь с Егоровыми потерял сразу же после отъезда Гены. Ко мне кроме Тани и не приходил никто, — развел руками Илья Яковлевич, вспоминая события тридцатилетней давности, — это невероятное совпадение, что ты устроился работать именно в эту больницу. — Теперь понятно, почему Ирина Алексеевна сначала себя так странно вела. Она узнала его во мне, — вздохнул Алексей и отвел взгляд. Осознание того, что он несправедливо обвинял отца, заполонило его голову. Алекс уже давно считал, что его отец — воплощение холодной бездушности, но теперь в его памяти всплывали иные образы: отец, готовый растерзать каждого, кто сделает плохо деду, отец, который остолбенел, когда увидел свою давнюю любовь, отец, который ведет себя, как последний дурак, просто потому что не знает, как получить прощения той, которую обидел много лет назад; моменты, которые он старательно забыл, просто чтобы не чувствовать боли. С каждым вздохом Алексей осознавал, как сильно он хотел бы вернуться назад во времени и, вооружившись этим знанием, исправить свои ошибки. Его сердце сжималось от жалости к отцу, которому он никогда не позволял говорить о своих слабостях, о своем страхе потерять связь с сыном. «Как я мог так заблуждаться?» — шепнул он, и в этом вопросе звучала не только растерянность, но и новое, доселе незнакомое чувство — надежда на прощение и понимание. Из мыслей мужчину вывела ворвавшаяся в палату Нина, которая сообщила Алексу о поступившем больном. Сейчас он был нужен пациенту, а с отцом он обязательно поговорит. Но немного позже. Выбежав из палаты, Алекс оказался в суматохе больничных коридоров. Здесь время текло по-своему, не позволяя останавливаться на личных переживаниях.