Глава 5

— Химе, я принёс тебе гостинцы, – Годжо лучезарно заваливается к ней в палату, как к себе домой, – Раз уж ты так не любишь сладкое, то я купил детские пюрешки.  Он гордо вытряхивает на прикроватную тумбочку разноцветные упаковки фруктового пюре с различными вкусами: банан, манго, яблоко, малина, ягоды с фруктами, которых она даже не знает, а и их еще комбинировать умудряются. Даже страшно представить сколько существует вариаций.  — Но они же тоже сладкие… – глаз Утахиме дергается от понимания, что она насквозь пропахнет фруктами, если все это съест.  — Поправочка, «полезно сладкие», детям дребедень в банки не закатают. К тому же тебе будет удобно их есть, и тем более Секо разрешила, – он поднимает указательный палец вверх, словно действительно говорил что-то умное, а не втюхивал очередную сладость только в другом виде.  — Ладно, – она горько вздыхает, а после неловко смотрит на него, – Помоги, пожалуйста, сесть.  В целом сейчас можно было сказать, что выздоровление стремительно приближалось к Утахиме, конечно не без весомого вклада Секо с её обратной техникой. Но при возможности Утахиме не чуралась попросить помощь. Всё-таки было бы обидно, сделать резкое движение и пустить всю терпеливую работу насмарку из-за желания обнять Миву, потянуть Годжо за волосы, когда в очередной раз раздражал, или как сейчас попробовать еду.  Сатору довольно улыбается, мягко держит Утахиме за спину и плечи, прихлопывает подушку у изголовья, чтобы ей было удобнее опираться. А после сам садится на стул и с огромным интересом начинает выбирать какую баночку сейчас самому сточить.  — Тебе удобнее будет с ложки поесть? Если нет, то я купил пакеты-непроливайки, там только всосать надо.  — Давай ложкой вначале попробую, что-то не хочется пока себя полноценной калекой ощущать, – Утахиме задумчиво смотрит и после аккуратно тянет руку к баночке с манго.  — То есть ты меня сейчас калекой назвала? – Годжо озадаченно хмыкает.  Утахиме сдержанно усмехается, холодное стекло под пальцами приятно охлаждает, она хватает крышку, делает усилие и слышит заветный щелчок. Вау, у нее получилось открыть банку детского питания. Даже настолько примитивное действие теперь вызывает гордость.  Судя по всему не только у неё. Годжо удивлённо присвистывает и протягивает ей в руки чайную ложку.  — Честно говоря, я думал, что буду тебя кормить с ложечки. Но по ходу ты сама справишься, – он грустно говорит, чем заставляет Утахиме сморщить в омерзении лицо. Словно мертвого таракана с тапка соскребла. — Ты че лоликонщик? - она буквально выплевывает ядом слова.  — Только если милфхантер. Или как там на сленге сейчас любителя женщин по-старше зовут? – Сатору заливисто смеется, видя, что Утахиме смутилась.  — Я старше на 2,5 года, а не на 25 лет! – она безуспешно пытается скрыть смущение за привычным ворчанием.  — Ну не, на 25 лет старше меня - это уже геронтофилия.  — Я так и знала, что директор Гагуканджи вызывает у тебя неоднозначные чувства, – Утахиме уже не выдержав, смеется. Ойкает от легкой боли в ребрах, но продолжает смеяться, представив директора и Годжо, мило гуляющих под ручку в парке.  Сатору завороженно смотрит и вновь ловит себя на мысли, что кажется попал. Нет, конечно он всегда испытывал некую вину или даже жалость к ней. Утахиме ему напоминала слепого котенка, который не смотря на ограниченное восприятие, настырно познавал окружающее. Словно не чувствуя или игнорируя опасности, которые могли случиться с таким хлипким тельцем. Обо что-то стукаясь, где-то падая, но вставая, дальше продолжал на своих мелких лапках изучать неведомо страшный мир. В общем умиляла она его.  Но сейчас он понимал, Утахиме будучи ужасающе слабой для мира шаманов умудрялась быть сильнее многих.  Всполох чувств, который сейчас в нем происходил, уже далеко не был похож на жалость, вину или тыкание забавной девушки, которая может колко и смешно ответить. Сатору чувствовал, что теперь ощущал восхищение, настолько пробирающее, что от одного её искрящегося смеха табун мурашек бежал по коже, а он нервно сглатывал слюну. Разливающееся тепло в груди заставляло живот скрутиться спазмом. Какие-то дикие ощущения, словно у него там не пресловутые бабочки в животе, а птицы застряли и пытались выпорхнуть.  Сатору в смущении отшучивается, машет рукой и поспешно ретируется из палаты, ссылаясь на уйму бумажных дел. В целом он не обманул, дел действительно, много было. Но как и всегда в его возможностях запасено филигранно кому-нибудь их спихнуть.  Однако и дальше устраивать эмоциональный стриптиз перед Утахиме не хотелось. Сатору до сих пор стыдно, что относительно взрослый мужчина расплакался перед ней как сопливой ребенок, хотя на тот момент всегда имела право на слезы только она.  Обременять Утахиме еще и своими никудышными внезапно вспыхнувшими чувствами будет верхом эгоизма, а он итак много вольностей себе позволил.                                   

***

В последующую неделю Годжо был в более привычном поведении, по крайней мере из палаты не сбегал как ошпаренный кипятком.  Он приходил ненадолго раз в день, приносил с собой пакет приторных сладостей и вагон пустой болтовни. По возможности старался не засматриваться на Утахиме и по минимуму отвешивать двузначных фраз в ее сторону. Рассказывал о студентах, погоде, жаловался на то, как много его закидывают письменной работой, даже принёс планшет, чтобы включить матчи с её любимым бейсболом. Он, конечно, мало что смыслил в этом виде спорта, но было интересно слушать увлеченную Утахиме с объяснениями правил игры. Правда, у него все мимо ушей пролетело.  Сатору считал, что при грамотной стратегии чувства, как и глаза возможно скрыть под плотно непроницаемой тканью.  К его неожиданности, он очень явно просчитался. Утахиме, конечно имела различные качества, но слепота и тупость в них вроде не входили.  Годжо был всегда странным, излишне взбалмошным, нарочито придурковатым, от него всегда чувствовалась эта неискренняя легкость, с которой он общался, будь то студент, старейшина или проклятие. Клоун одним словом.  Но при этом всем Утахиме понимала, что он - Сильнейший, способный щелчком своей практически безразмерной проклятой энергии уничтожить, если не мир, то одну из частей точно. Благо таких желаний у него не возникало.  Пару раз она видела, как Годжо сражается, если это вообще можно назвать битвой. Скорее однобокое веселое наблюдением за мухой, бьющееся о стекло, которой перед этим вырвали крылья. Он наслаждался избавлению или даже высвобождению проклятого потока, который в нем находился 24/7. Безумно скалился и высокомерно гоготал в танце с будущими мертвецами.  Пугало ли это её? Отчасти. Мир шаманов и проклятий вообще не подразумевал нормальность в каком бы то ни было виде, однако Годжо умудрялся при всей жестокости к проклятьям и старейшинам сохранять отличную критику. Гений, черт возьми.  — Но все же гений весьма заботливый, – Утахиме ухмыляется своему же заключению.  Она аккуратно встает с кровати и подходит к окну. На улице было лето, цикады во всю сходили с ума. Иногда ей казалось, что их цель жизни - лопнуть от непрекращающегося трещания. Ну хотя шаманы несильно от них отличаются.  Утахиме, наверное, повезло сейчас сидеть в палате, а не изливаться семью потами на улице. Нечастый ветер залетал в окно и подхватывал её несобранные волосы. Нужно будет их кстати, подстричь. Помещение пропитывалось воздухом, наполненным солнцем и скорым освобождением из лечебницы, приятно. Она невольно улыбается. То есть она чем-то понравилась великому Годжо? Конечно, без точных подтверждений, это только домыслы, но не нужно иметь огромный опыт в подобном, чтобы не заметить его разительные перемены.  Вначале Утахиме думала, что Сатору настолько сильно её жалеет, продолжая свою дурацкую тираду с «искуплением вины». Поэтому с подозрением, привычной колкостью она принимала все эти бесчисленные (по её меркам) презенты и в целом его нахождение здесь каждый день. Но позже в голове как будто щелкнул переключатель с пониманием происходящего.  Внезапно притихший Годжо уже равно подозрительный. Утахиме обратила внимание, что за все время нахождения тут, он ни разу не отвесил издевок про ее слабость и слезы. Нет, возможно конечно, что у него включилась совесть и давить на больное у больного, даже для него стало бы апофеозом бесстыдства.  Однако, когда он перед ней… плакал и тем более просил прощения, уже тогда поселились крохи сомнений, что это не обычная жалость. Да сам факт, Сильнейший Сатору Годжо, черт возьми, расплакался. Сделал свидетельницей проявления таких эмоций. Сатору не слыл приземленными чувствами, ей всегда казалось, что они у него исключены для собственной защиты. Однако как оказалось, Утахиме глубоко ошибалась. Годжо реально старался её порадовать такими милыми мелочами. Пару раз она в шутку а может и нет, даже пыталась воспользоваться его добротой и жалобно просила принести баночку темного пива. Что-то в нем тогда явно боролось, но Сатору стойко не сдался и отказал. — Химе, я боюсь твоя печень откажет раньше, чем легкие Секо, – нарочито серьезно он сказал. — Не раньше выпадения твоих кариозных зубов, – недовольно она цыкнула.  Иногда Утахиме мимолетом бросала более внимательный взгляд на его лицо и готова поклясться, что видела румянец. В такие моменты она давила внутренний вопль и собственное смущение.  Весело конечно, ей 30, а ему почти 30 лет. А ведут себя как герои второсортного седзе.  Поток мыслей Утахиме прерывает внезапно открывшаяся дверь. В проходе стояла Секо, судя по зажженной сигарете во рту, её что-то беспокоило. Она никогда не позволяла себе курить в палате, если конечно пациент был не мертв.  — Сегодня будем окончательно снимать бинты с лица, – она выдыхает копну дыма в сторону.  — Там все настолько плохо? – Утахиме смеется.  Это был риторический вопрос. Она итак обратила внимание на то, что Секо при смене повязок не разрешала смотреть на собственное лицо.   — Для меня - нет, – Секо улыбается, докуривает сигарету и тушит о раковину рядом с ней, окурок бросает в урну.  — Секо, ты в курсе, что это пожароопасно? Я же тебе дарила красивую пепельницу, - Утахиме недовольно смотрит на оставленное в раковине черное пятно, а потом переводит взгляд на подругу.  — Она у меня в морге стоит, да и вообще я бросаю курить.  — Ты так после каждой выкуренной сигареты говоришь?  Секо саркастично усмехается, подходит к Утахиме и начинает развязывать туры бинта на лице. От ее пальцев пахло сигаретами и антисептиком - базовое сочетание врача, работающего сверхурочно.  Наконец освободившись от заточения, Утахиме несмело подносит руку к лицу. Подушечки прикасаются к абсолютно гладкому и бархатному шраму, она проводит пальцами от левой щеки, пересекает нос.  — Я пыталась обратной техникой нарастить кожу, но дерма была повреждена. Все мои потуги привели бы к гипертрофическому рубцу, либо вообще к келлоидному. Сейчас у тебя атрофический, – Секо закидывает объяснения монотонным голосом.  — Можешь зеркало принести? – Утахиме прерывает, а-то еще немного и она дойдет до механизма нанесения травмы и патофизиологии образования типов рубцов.  Секо накручивает прядку волос на палец,  хмыкает и выходит из палаты. Спустя время она заходит обратно уже с маленьким карманным зеркальцем.  Утахиме садится на кровать, раскрывает его, в ужасе смотрит на отражение, и еле сдерживает накатывающую рвоту. Чувствует как начинает потеть от учащенного сердцебиения.  — Пиздец… – вырывается у неё и она еще больше морщится, видя как этот углубленный шрам даже не двигается.  Утахиме выглядит отвратительно. Словно кожу вывернули наизнанку, желая показать неглубокий внутренний мир. Хотя по факту так и было, проклятье специально уродовало лица и наслаждалась реакцией жертв. Наверное, Утахиме первая кто выжил после столкновения с ним. Плакать вроде как не хотелось, но воспоминания бурным бредом сумасшедшего громко стучали в висках и глазах.  Ей становится дурно, когда она вспоминает свое изуродованное лицо без кожи и зияющими пустыми глазницами. Это было действенной манипуляцией проклятия, въедающейся в память очень хорошо. Утахиме сдерживает болезненный смешок, ну и не только в память.  Секо выжидающе и немного виновато смотрит на неё. Хотя сложно было понять так ли она думала, глубокие синяки под глазами размывали точные эмоции.  — Извини, что так веду себя, я уже изнежилась в вечной безопасности этой палаты, – Утахиме громко сглатывает и глубоко дышит, закрывает злосчастное зеркало, убирая его в сторону.  — Если ты там надумала бред про красоту и уродство, я самолично ударю тебя, – Секо холодно говорит, – Либо поступлю хуже и выпью все пиво в сегодняшнем баре. Утахиме удивлённо хлопает глазами, а после громко смеется.  — Это приглашение?  — Угроза, – Секо уже мягче смотрит, – Утахиме Иори, лечение подошло к концу, в рекомендациях выписного эпикриза укажу поход в бар.  Цикады еще более мерзко трещат за окном. Солнечные дни априори у нее не могут ассоциироваться с чем-то хорошим.