Глава 6

— Простите за вторжение.  Входная дверь протяжно скрипит в ответ на проявленную вежливость. Утахиме щурится от залитого пылью света, который сочится сквозь зашторенные занавески. Душный воздух тяжело застревает в носу, заставляя быстрым шагом бежать и открывать окна.  Квартира Секо досталась ей от ассоциации шаманов после окончания техникума. Небольшая стандартная однушка в Токио с белыми стенами и дешевыми деревянными полами. Вроде просто, а вроде немного убрать квадратных метров, и жилое пространство превратится в тесную пыльную кладовку. Наличие двух окон явно спасало положение, хотя Утахиме уверена - если бы Секо выдали чулан, она бы и не заметила разницы. Главное, чтобы кровать поместилась, да пепельница. Все равно жила она в основном в лечебнице техникума.  Но стоит отдать должное, воспоминаний с этой квартирой связано немало. Здесь они впервые попробовали алкоголь и сигареты. Кто и как, будучи несовершеннолетним, умудрился первым притащить эту дрянь, из-за которой у Секо сложились сразу две зависимости,  Утахиме не помнит. Однако первый раз, когда они пробовали курить, застыл в её памяти, как будто это было вчера.  В прокуренный комнате они сидели вчетвером. Гето и Годжо сморщили в отвращении лица и даже не заметили, как у них выступили слезы от удушливого дыма. Утахиме была сосредоточена на технике вдыхания, чтобы «попадало в легкие, а не оставалось во рту».  Секо смеялась, довольная тем, что ей единственной пришлось сразу по вкусу.  — Я в жизни больше не буду пробовать эту ересь! – кричал Сатору, едва сдерживая надсадный кашель. Он в недовольстве потушил выкуренную на треть сигарету.  — Тоже мне, винстон-хуинстон надо назвать.  — Нормально, вот с четвертой затяжки я прям почувствовал, как надо.  — Да как! Я не понимаю, – досадно вопила Утахиме, стряхивая пепел. Она теряла надежду ощутить знаменитое удовольствие от курения.   — Не переживай, мы тебе в следующий раз сигареты из зефира купим, – Секо выдохнула струю дыма прямо Годжо в лицо, заставив его вновь тяжело закашлять как больного туберкулезом.  Да, раньше они точно смеялись больше. Небольшая комната выдерживала их школьные попойки и вытекающие в прямом смысле последствия. Приятная ностальгия о былых днях заставляет неосознанно ее улыбаться.  Затем Утахиме прыскает и мысленно спрашивает, сколько дней Секо не вступала в свою обитель? Хотя, точнее будет, недель. По всему периметру валяются разбросанные вещи, словно за ней бегали по квартире, а она безуспешно пыталась ими отбиться. На кухонном столе стоит стеклянная пепельница с одиноком окурком. Рядом ей составляет компанию чашка с недопитым чаем, сверху которого уютно вырос, к сожалению, не чайный гриб, а плесень. И вряд ли Секо этот экспонат кропотливо выращивала для новых исследований, если конечно не планировалось вывести проклятие гриба.  Утахиме протяжно вздыхает и, засучив рукава, приступает к доброму делу. «Стерильная чистота в операционной и вечный бардак в квартире» - было бы отличное резюме для устройства на работу, думает она, поднимая с пола пустые жестяные банки из-под пива. Они звонко ударяются о дно мусорного ведра. Стопки разбросанной одежды складываются в ее руках одна за другой, а после исчезают на полках деревянного шкафа. Бюсгалтеры и трусы летят в корзину для грязного белья. Несчастная и забытая посуда начисто вымывается.  Утахиме, погруженная в ритмичный темп наведения порядка, старается отгонять из головы колошматящий табун мыслей. Потому что ничего, кроме ебанного лукизма, в них не проскакивает. Она мысленно благодарит Секо за отсутствие зеркал в квартире, потому что нет никаких гарантий, что внезапно наткнувшись на свое собственное отражение, она бы не отскочила в страхе. Хочется врезать себе за переживания, подходящие только для подростка в юношеский максимализм, но к сожалению иные в её изуродованной голове теперь не возникали.  Утахиме протяжно мычит, когда черный след от окурка не вычищается на пепельнице под натиском моющего средства. Она сильнее давит на стекло.  Было стыдно за то, что такие домыслы возникали, что уж говорить о принятии ощущений от появившихся комплексов. Своим возникновением они, как черви прогрызались к сердцевине, оставляя за собой только пустые гниющие ходы. Червивое скукоженное яблоко, разрежь его и сока не польется, только высохшая пустая мякоть. Только и останется на компост с другими неугодными продуктами пустить разлагаться. Сколько бы она не харкала желчью от перенапряжения, не изливалась семью потами: итог оставался один. Мир шаманов отторгал Утахиме - это факт, который теперь штампом сияет на ее чертовом лице. Маркировка неугодной слабости, сопутствующая теперь до конца её дней. Кто знает, может и он скоро наступит, ведь неудачники идут быстрее на утиль.  Пепельница соскальзывает с мыльных рук и звонко разбивается о раковину. — Да чтоб тебя! – Утахиме выругивается  и кидает губку на разбитое стекло. Пена разбрызгивается в разные стороны, несколько капель попадают ей на лицо.  Она тяжело дышит, пытаясь успокоиться, считает мысленно до десяти. Параллельно смачивает руки холодной водой и прикладывает ладони к лицу. Подушечки пальцев касаются бугристого рубца с абсолютно гладкой кожей. Утахиме прерывисто вдыхает, чувствуя как губы трясутся.  — Хоть захлебнись своими слезами, идиотка, ничего не изменится! – она безнадежно ругается, чувствуя, как горячие слезы катятся по охлажденным щекам.  Утахиме знала, сколько бы она не ревела - эмоциональное измождение не принесет ей покой и умиротворение. Только и остается по крошечным осколкам собирать самообладание, склеивая их привычной жестокостью к собственным переживаниям.  А пока можно позволить себе тихо скулить в ладони.  *** В баре всегда был удивительно специфичный запах. Будь то преобладающие нотки хмеля, спирта или пота подвыпивших клерков, но композиция аромата обязательно шла вперемешку с прелой духотой. Как ни старались кондиционеры, тесноту и выделяемый углекислый газ большего скопления людей нельзя было продуть. Перезвякивание бокалов пива и стопок саке заставляли рефлекторно сглатывать обильную слюну. Натянутые улыбки и приторно сладкий смех официанток сливались в фон вместе с еле слышной музыкой. Тусклый свет, неразборчивые звуки и запахи - то, что нравилось Утахиме в барах, хотя для некоторых могло ощущаться, как неприятная какофония, но для неё являлось подготовкой в нетрезвое состояние. Единение в такой странной атмосфере буквально кричало о том, что это не зависимость, а любовь к получаемой эстетике.  Они с Секо не так часто собирались в баре, только по особым случаям, когда нужна разрядка. Может поэтому, даже в подобном хреновом состоянии нахождение здесь приносило рефлекторное расслабление.   — Утахиме, ради Бога, сними ты капюшон этот, – Секо недовольно смотрит на свою же толстовку, – А-то у меня возникает чувство, что я нелегально пытаюсь подростка напоить.   Утахиме в ответ хмурится на Секо, ей вообще-то сегодня стоило больших усилий найти тоналку и желание выйти в общественное место. Так почему нельзя позволить маленькую прихоть.  — А у меня без него возникает чувство, что на меня все таращатся и обсуждают с грустным вздохами, – Утахиме тихо шипит.  — Клянусь, сейчас не выдержу твоего пессимизма, – Секо прикладывает руку ко лбу, – Начну курить прямо здесь, и тогда точно все внимание будем моим.  Утахиме вздыхает и опускает капюшон, кисло смотрит по сторонам. В момент она выпучивает глаза и мысленно кричит. Еле сдерживается, чтобы не встать и не уйти прямо сейчас, коря себя за то, что нужно было двести раз подумать, прежде чем соглашаться на встречи.  Сегодня все шло наперекосяк. Абсолютно крутой отшиб, с которого только и прыгать для облегчения страданий. Утахиме честно готова разбежаться для самого фееричного прыжка в её жизни, лишь бы не ощущать испытываемые терзания от новоприбывших идиотских мыслей.     — Вот так совпадение и вы тоже тут! – веселый голос оплеухой ударяет по ней.  Годжо поправляет быстрым движением дужку очков и демонстрирует свою рабочую улыбку клоуна. — То есть, ты оказался здесь совершенно случайно? – Секо сдерживает смешок, громко отглатывая из пивной кружки.  Вот только Сатору для полного счастья и не хватало, а-то действительно маловато неоднозначностей за эти дни накопилось. Утахиме ерзает, словно её мягкий стул моментально  превратился в деревянный стул из школы, и она бесполезно пытается найти на нем удобное место. — Сам в шоке, – Сатору плюхается рядом с Секо на диван, – Почти как в старые времена собрались. Он усмехается, машет рукой официантке, которая издалека удивлённо таращилась на его белые волосы и гигантский рост. Годжо заказывает безалкогольный мохито и креветки в кляре, позволяя смущенной девушке теперь откровенно пялится на его лицо. Утахиме тошнит от таких реакций, потому что до этого на неё эта девушка смотрела с нескрываемыми удивлением и жалостью.  — Годжо, зефирная в соседнем доме, – Секо фыркает на его заказ.  — Не поверишь, закрыли буквально перед носом, – Годжо грустно охает, — Вот я и решил тут поужинать. Сахар, в конце концов, ингредиент всем доступный, так что разницы нет, где его получить.  — У меня от твоих речей челюсть сводит, – Секо хмурится, представив какой «эталонный» ужин, обычно он поглощает.  — Может это из-за недостатка никотина?  Секо переводит взгляд на притихшую Утахиме, которая как вкопанная смотрит на заляпанный стол. А после многозначительно переглядывается с Годжо.  — Даже не думала, что такие мудрые мысли могут посетить твою засахаренную голову, – она кивает ему головой, беря упаковку сигарет. – Пойду перекурю эту новость.  Когда вслед за закрытой дверью перестают звякать придверные колокольчики, Утахиме резко поднимает голову.  — И что это за представление? Зачем Секо тебя сюда позвала? – она ядом выплевывает каждое слово. Пустая агрессия, которая начнется и закончится, только на словах.  — Никто меня, к сожалению, не звал. Можешь считать, что я пришел по зову сердца, – Годжо спокойно улыбается. От этой треклятой улыбки хотелось ударить саму себя. Она ощущает себя конченной истеричкой, но кипящее раздражение не оставляло других вариантов, кроме как злиться и беситься от чужого, даже обманчивого, но спокойствия. Почему именно сейчас, ему надо было припереться? Хотя бы на пару дней позже, когда она закончит обмозговывание своих мыслей.  Утахиме опять чувствует, как хочется плакать, она громко дышит. Начинает рвано чесать ебучий шрам, который сейчас словно горел. Видимо у неё тактильные галлюцинации начались, потому что эти ощущения невозможны.  — Можно мы поговорим в другом месте? – Годжо спрашивает, аккуратно убирая ее руку от лица. — Мне есть что тебе сказать, но не тут. Утахиме ненадолго задумывается, прежде чем кивнуть головой.  Годжо оставляет несколько купюр на столе. Когда они выходят на улицу, Утахиме удивлённо озирается по сторонам, после переводя недовольный взгляд на Годжо.  — Секо просто ушла? Или ты её попросил?  — Уж прости, но покушаться на любовь Секо к алкоголю я не смею, – Годжо поднимает ладони вверх, доказывая свою невиновность, - Скорее всего она просто ретировалась.   Они вышли на какую-то безлюдную набережную. Вечер тихо исчезал в легкой поступи ночи. Тусклые фонари развевали темноту. Теплый летний воздух мягко окутывал, как штиль в море, успокаивая и отрезвляя голову.  Утахиме останавливается возле металлического ограждения, вглядывается в черную воду, которая блекло отражала свет.  Сегодняшнее представление ужасной игры одного актера от и до - задумка Утахиме, поэтому и начинать следует только ей. Она громко вдыхает, собираясь с остатками разумных мыслей, которые хотя бы на толику еще пропитаны былой педантичностью.  Утахиме уверенно поворачивается к Годжо, из-за огромной разницы в росте приходилось буквально таращиться вверх.  — Сатору, как тебе мое лицо?  Он в удивлении раскрывает рот, а после смущенно отводит взгляд. Утахиме выжидающе смотрит, игнорируя факт неловкости самого вопроса.  — Красивое… - тихо выпаливает Годжо, мягко улыбаясь.  Утахиме возмущено цыкает, недовольная его ответом.     — Нет, ты не понял! Отвечай как на самом деле, хватит финтить!    — Чего? В смысле? Не финтю… не финт… Блять! Да не вру я! – Годжо клянется, что совершенно иначе представлял этот диалог. По крайней мере, что Утахиме в нем будет покрасневшей от смущения, а не раздражения.  — Ты слепой или за твоими очками не видно этого уродливого шрама? - она мельтешиво тычет пальцем в свое лицо.  — Да ты издеваешься надо мной.  Годжо резким движением снимает очки, убирая их в карман. Он хватает лицо Утахиме двумя ладонями, легонько вертит его в стороны, словно в его руках оказался случайный предмет. От неожиданности она вцепляется своим руками в его рукава и для устрашения хмурится больше.   Сатору смотрит на впалые темные мешки под уставшими грузными глазами, которые точно часто терли. На сияющие карие радужки, переливающиеся, как самый настоящий янтарь под холодным светом фонарей. Даже обветренные губы, покрытые трещинками все равно выглядели красиво. У Утахиме острые черты лица, прекрасные в своем благородстве, от того такие идиотские фразы звучат более глупо и абсурдно. — И? Что в этом такого? – он внимательно рассматривает ее, - Шрам как шрам, подумаешь, - в момент ему приходит хорошая идея, - Хочешь свои покажу?  Годжо не дожидаясь ответа, отпускает её лицо. Быстро озирается по сторонам и как настоящий извращенец в парке тянет низ кофты вверх. Утахиме даже не успевает пискнуть в знак протеста. На туловище от верха груди до самого пупка тянулся огромный шрам от резаной раны. Она помнила, что еще будучи студентом Годжо пережил бой, после которого научился использовать обратную технику. Даже удивительно, что у Шестиглазого, который был сродни божеству в мире шаманов, мог носить на себе такую памятку о былой ахиллесовой пяте.  — Я стал более уродливым в твоих глазах?  — Я поняла, прикройся, – Утахиме смущенно отводит взгляд в сторону. Представление оказалось не одного актера, а двух. Стыд да и только.  Годжо смеётся и мягко касается её ладони, беря в свою руку. — Тебе стоит приобрести новое зеркало, которое будет правдиво показывать твою внешность.  — Первой я приобрету пепельницу, – Утахиме смеется видя возмущенный взгляд, – Я сегодня утром разбила пепельницу Секо, когда тщетно пыталась отмыть.  — Может стоит и другие доломать, чтобы она бросила курить?  Сатору завороженно вглядывается в её улыбку. Кажется впервые, когда Утахиме не раздражается с его глупых шуток, а искренне веселится. Довольно мило наблюдать, как ненавистный ею шрам легонько морщится от громкого смеха.   — Утахиме, ты очень красивая, – он подушечками пальцев невесомо дотрагивается до её щеки. Ласково гладит, — Еще я давно хотел сказать, что ты одна из самых сильных людей, которых я встречал.  Утахиме млеет, чувствуя как дыхание спирает от его взгляда, который просто топил в нежном восхищении и любовании. Она бы в жизни не поверила, что кто-то сможет на неё так смотреть. Будучи всегда тенью и заменой старшей сестры, она не смела и думать, что сильные теплые чувства можно получить просто так. Их мир не подразумевал никогда наличие симпатии, влюбленности и тем более любви между шаманами, потому что каждый день мог стать последним. Следующие поколения вырастали, только, чтобы стать заменой предыдущим на каждодневном поле боя в нескончаемой войне. Однако сейчас она понимает, насколько эти мысли ошибочны. Ведь только наличие близкого человека помогает не сойти с ума. Простая истина, которая оказывается при смене обстоятельств абсолютно недостижимой в понимании.   — Сатору, ты казался мне далеким от простых чувств, - Утахиме улыбается, ловя себя на мысли, что смущение за шрамом не будет видно. Она льнет щекой к его ладони, отмечая приятную теплоту.  — Правда? А другие считают иначе. Оказывается, я любвеобильный ловелас, который домогается до всех, кого видит. Аж самому себе становится завидно, такой свободный парень, развлекаюсь как могу.  Утахиме смеется, представляя домогания Сатору к бумажкам, ученикам и проклятиям, с которыми он проводит большую часть времени.  — Спасибо, что вновь меня спас, – она тихо шепчет.  Сатору перестал ощущать себя Сильнейшим в тот момент, когда осознание страха потерять человека стало невыносимо реально.