Аргумент

В мире нет мысли страшнее, чем настойчивый вопрос – "Что я мог сделать, чтобы этого не произошло?" Би живёт с ним в голове несколько невыносимых адских лет и не находит более весомого аргумента перестать жить, чем этот. По иронии, в его случае правильный ответ на вопрос существует. "Ничего". Бейонд Бëздей – единственный человек в мире, кто может точно сказать, что был не в силах остановить настигшее его бедствие. Цифры неумолимы, и они исчезли с головы A точно в срок. Но проклятое "если бы" вне всякой логики терзает его ещё сильнее. Если бы Би не позволил себе полюбить её, если бы Би обращался с ней бережнее, если бы взрослые что-то заметили и забили тревогу, если бы дети в городе не были такими жестокими, если бы L не был такой бездушной скотиной, смерть A не стала бы настолько ужасной. Она бы не лишила себя жизни сама у него на глазах, пока он застыл в ступоре, зная, что не в силах это остановить, что любые действия бесполезны. Каждый причастный к делу мог подтвердить, что он её не касался ни пальцем, ни словом. Он не сделал ничего. И потому вопрос снова и снова возвращается в его голову, крутя невидимый штопор, пронзающий череп, до упора. Каждое "если бы" ведёт воспоминание по новому пути – от общего корня тянется новый росток, и трещины расползаются от него в глубине земли. Би пронзает взглядом терзающее его дерево, разрезает поперёк, чтобы вглядеться в кольца, и слои окружают его, сдавливая в сердцевине. Его память причудлива, она принимает разные формы, но результат остаётся чётким вне зависимости от того, окружают Би языки пламени, холодные воды или вихрь осколков. Будь тот день картинкой в книжке, он бы вырвал страницу и сжëг её, будь она видеозаписью на киноплёнке, он бы и её сжёг, будь даже чёртовой комнатой, сценой, где, как в спектакле, разыгрываются роли по чудовищному сценарию, он бы запер дверь и взорвал этот кусок своей памяти всей силой разума, что у него ещё осталась. Но нить мысли, ведущей туда, в кощунственно солнечный апрельский день, всегда становится частью большой ловушки – пока он добирается до ужасного финиша, тиски сжимаются слишком сильно. Би ведётся каждый грëбанный раз, как будто его никогда не называли гением или как минимум вундеркиндом. Он снова и снова раздражëнно проходит взглядом по белому платью – подол в одном месте надорван, и это должно было его насторожить, A ведь сама аккуратность. Он снова и снова мысленно кричит вселенной "Давай! Что ты придумала, тварь, что приготовила для нас?! Я жду!" – и он должен был кричать вслух, подняв голову к небесам, ведь гнев отпечатался на его лице, и A могла принять его на свой счёт. Он снова и снова теряет из виду, когда в руках A появляется нож – он должен был приглядеться к юбке внимательно, она спрятала ладонь за ней с самого начала. Движение руки быстрее взмаха крыла бабочки, и всё же он помнит его, он может прогнать его перед глазами, как в замедленной съëмке, кадр за кадром. Би смотрит на зияющую рану на шее A, смотрит на то, как кровь заливает её силуэт, слушает хрипы вместо её дыхания и не может перестать думать о том, почему она так долго не падает. Как будто хочет показать ему всё это. Как будто решила, что тогда он не сможет отвести взгляд от чёрной бездны у неё на шее, извергающей алый водопад. Она не знала, но он не смог бы в любом случае – и не может снова и снова, скованный собственной памятью. Закрывать глаза бесполезно, отворачиваться – тоже, её тело в агонии выжжено на внутренней стороне век, её хрипы бьются в барабанные перепонки изнутри. Иногда Би даже чувствует чёртов разрез на собственной шее. Би знает, почему идёт на поводу у своей памяти, почему не пытается сопротивляться тискам, почему его мысли обращаются тисками. Он не может отпустить последнее, что помнит о ней, потому что не смеет оставить её, не имеет на это права. В синих глазах A отпечатался ужас – но она больше не могла кричать. Ему нужно было хотя бы взять её за руки. Но его хватило только на то, чтобы смотреть. Новые ветви корня рождаются и умирают, оставляя после себя трещины и не принося покоя. Как бы Би ни крутил в голове чёрный слой своей памяти, цепким взглядом отмечая детали и острым умом анализируя ситуацию, он не может изменить прошлое. Он даже не может менять цифры над чужими головами – а если бы вдруг выяснилось, что может, что мог и тогда, то стало бы ещё хуже. Ответ на вопрос на самом деле никогда не был нужен. Сам факт, что вопрос возможно задать, неизбежно приводит к агонии. Но Бейонд Бëздей не умер, когда попытался отправиться вслед за A – L руками Наоми Мисоры остановил его и запер в тюремном склепе. Би – старая сломанная вещь, которой не дано ни пройти через ремонт, ни отправиться в печь на переработку – вместо этого его бросили в мусорный мешок, догнивать на свалке. В агонии он проходит бесконечные циклы пытки собственного сознания, пока не цепляется остатками разума за L, за бога, что покарал его. Рассказы о нём других людей, слова его в диалогах с Мисорой, его действия – всё доступное Бейонд рассматривает с дотошностью учëного. Би трактует L, как Библию, переворачивая страницы в поисках заветного "Элохим". Из L вышел жестокий бог, не оставивший детям своим ни одной заповеди. Всë, к чему приходит Би, нельзя назвать приятными открытиями, ни один вариант его не радует, хотя единый образ по-прежнему не складывается, не хватает частей мозаики, чтобы понять до конца. Би уверен только в одном – Дом Вамми не остановится на двух кандидатах. L или его наместники на земле выберут новых детей на смену сломанным. Что сделает с ними бог, который умеет только карать? У Би было много аргументов перестать жить. И есть лишь один, чтобы вцепиться в жизнь зубами.