Часть 27

Томми уходит с работы на закате солнца, Клементина решает закрыться пораньше с усталым выражением лица. Томми был рад помочь ей подняться по лестнице и закрыть за ней, пока она отдыхала. В последнее время ей стало хуже, и Томми надеется, что скоро она снова почувствует себя лучше. Он не направляется прямо домой, как обычно, а делает крюк туда, где, как он смутно помнил, находилась мастерская инструментов. Ему приходится немного побродить, прежде чем он находит ее, но там было приятно, так что он не возражает. Когда он входит, тихо звенит колокольчик, и он кивает продавцу, прежде чем направиться к проходам. Заведение было маленьким, но он был уверен, что найдет то, что ему нужно. Он научился вырезать с помощью кинжала, но ему было бы трудно найти такой в магазине, подобном этому, поэтому он остановился на ноже, максимально похожем на тот, что был у него. Он лениво просматривает набор инструментов, проверяя, нет ли чего-нибудь еще, что он мог бы использовать, в то время как его мысли возвращаются к тому времени, когда он впервые узнал об ноже. Он помнит потрескивание дров в камине и свист ветра в кронах деревьев, когда он наблюдал, сфокусировав лазер, как руки Техно ловко вырезают кусок дерева. Семилетний Томми сам зачарованно наблюдал, как деревянный брусок постепенно превращается в фигурку птицы, журавля. Он любил эту статуэтку, подаренную ему позже той ночью, и помнит, как рыдал, когда она была утеряна для него, взорванная одним из многих взрывов, устроенных Дримом в изгнании. Потребовалось некоторое время, чтобы заставить Техно научить его, и это быыло до Погтопии, когда все они нуждались в отвлечении, и он ухватился за вырезания фигурок, как рыба за воду. Возможно, ему никогда не удавалось вырезать такие же хорошие, как у Техно, но обычно они были достаточно хороши, чтобы сделать приятный подарок. Он знает, что Ранбу и Таббо, по крайней мере, понравились те, что он сделал. Паффи тоже держала маленькую овечку в своем терапевтическом кабинете, и он видел ее всякий раз, когда приходил. К концу Погтопии у него было довольно много резных фигурок, все в разной степени завершенности и качества, и последнее, что он помнит, это то, что первые несколько фигурок все еще стояли в ряд на маленькой полке в его комнате в трещине. Взгляд Томми останавливается на небольшом участке краски, и он подходит, тщательно выбирая нужные цвета длясвоих статуэтков. После того, как он уверен, что выбралтее, которые сработают лучше всего, он начинает пробираться к прилавку. По пути он проходит мимо полки с маленькими цепями и веревками и останавливается. Маленькая, но прочная серебряная цепочка на конце идеально подходила для того, чтобы продеть ее в компас и носить как ожерелье! Он хватает цепочку, осторожно, чтобы ничего не уронить, и добавляет ее к своей куче вещей. С цепочкой в руке он подходит к стойке и ставит все на стол. Теперь, зная, как все это работает, взаимодействие проходит без сучка и задоринки, и он в мгновение ока оказывается в пути, держа в руках сумку с новыми припасами. Его следующая остановка - магазин древесины чуть дальше по пути, и он тратит некоторое время, пытаясь найти идеальную для своих статуй, ничего слишком хрупкого, что треснуло бы или сломалось, но и не настолько мягкого или слабого, чтобы не прослужило долго. Наконец, найдя хороший вариант, он покупает нужные ему материалы и лениво начинает прогуливаться по тротуару, заглядывая в окрестные магазины, шарахаясь от любого, кто подходит слишком близко. По пути он проходит мимо кафе, направляясь обратно в сторону своей квартиры, когда его взгляд останавливается на техническом магазине, мимо которого, как он помнил, проходил некоторое время назад. Он пожимает плечами, прежде чем направиться в его сторону, он мог бы также проверить это. Возможно, у кого-нибудь из рабочих найдется несколько советов о том, как заделать царапины, оставшиеся после того, как он уронил его на крышу. Томми подходит к витрине магазина и подходит к двери, читая вывеску с надписью "Мастерская подержанной техники и ремонта", как только она появляется в поле зрения. Он открывает дверь, издает пару мелодичных нот, оповещающих магазин о его прибытии, и заходит в магазин. Он не был уверен, как должны выглядеть технические магазины, но по какой-то причине этот выглядел почти неряшливо. Дело было не в том, что у него на пути стояли вещи или были свалены в кучу на полу, просто столы и полки были заставлены подержанной электроникой, а лампы были тусклыми, одна в углу слабо мерцала. — Только не снова, — произносит голос, прежде чем раздается несколько глухих ударов, когда кулак ударяет по стене. Мерцающий свет снова включается и остается таким. — Извини за это, — говорит голос, подходя ближе. — У этого света свой разум. — Откуда-то за полками раздается голос, и Томми замирает, уставившись в добрые зеленые глаза, знакомые, но не идентичные, без обычных черных зрачков. — Итак, что я могу для вас сделать? — Спрашивает Сэм, стоя за прилавком и вытирая перепачканные жиром руки о такое же испачканное полотенце. Томми старается, чтобы его руки не дрожали, когда он смотрит в глаза тому, кого он когда-то считал отцом, кого-то, кого он видел защитником, того, кто теперь был не более чем убийцей его лучшего друга. Он проглатывает комок в горле и заставляет себя заговорить. — Мой компьютер, — удается произнести ему, голос не набирает той громкости, к которой он стремился. Он прочищает горло. — Я уронил его, весь поцарапался. — У Томми сдавливает грудь, в то время как Сэм продолжает вести себя спокойно, нисколько не обеспокоенный взаимодействием. Тем временем разум Томми превратился ни во что иное, как в постоянный поток "это не он", снова и снова напоминающий себе правду. Они могут быть похожи, но это не он. — Могу я взглянуть на это? — Спрашивает Сэм, и Томми отрывисто кивает, едва помня, что нужно притвориться, что он достает свой ноутбук из сумки, прежде чем достать его из инвентаря и передать, положив на стойку, чтобы максимально увеличить расстояние между ним и человеком, которого он видел последним, вонзающим меч в грудь его лучшего друга. — Ты не шутил, — усмехается Сэм, хватая компьютер и просматривая его. — С ним были проблемы? — Нет, — говорит Томми, делая глубокий вдох и медленно выдыхая, пока Сэм сосредотачивается на компьютере в своих руках. Сэм кивает. — Царапины легко исправить. Это все, что ты хочешь, чтобы я сделал? — Томми кивает, не доверяя себе, чтобы заговорить. — Тогда ладно, — говорит он. — Я могу довольно быстро это исправить, так что могу сделать это сейчас, если хочешь. — Томми снова кивает. — Отлично, не стесняйтесь осмотреться, пока ждешь. — Сэм одаривает его улыбкой, прежде чем отнести свой компьютер в заднюю комнату. В ту секунду, когда Сэм исчезает из поля зрения, Томми позволяет себе упасть на колени, прижимая руку к рубашке над сердцем, как будто это могло замедлить его, сердцебиение оглушительно отдается в ушах. Его руки дрожат, а в груди ноет, каждый вдох проходит через легкие, как бумага через измельчитель. Кадры неподвижного тела Ранбу, лежащего в воде у подножия тюрьмы, его кожа тает, когда его кровь окрашивает окружающую воду, Сэма, стоящего над его телом без тени сожаления или милосердия в глазах, с его меча на боку медленно капает кровь, которую он не позаботился вытереть, Дрима, беззаботно бегущего навстречу смерти, которая была во всех отношениях, кроме одной его вины, но когда Дрима когда-либо волновала кровь на его руках? Томми удается подняться с пола и отступить в недра магазина, чтобы спрятаться, если Сэм вернется, больше всего спотыкаясь. Ему невыносима мысль о том, что Сэм пытается утешить его, как это было все те разы раньше, когда Сэм Нук помогал ему строить отель, и он обнаружил, что доверяет крипер-гибриду. Он думает, что если бы попытался, то только начал бы плакать. Он удивлен, что до сих пор этого не сделал. Томми обращает свое внимание на безделушки, расставленные на полках вокруг него, заставляя себя выбросить из головы все это и успокоиться. Ему нужно успокоиться, черт возьми, до возвращения Сэма.  — Все в порядке, — шепчет он сам себе, голос дрожит, когда он пытается дышать ровно, несмотря на боль в груди. — Это не он. Это не он, — повторяет он несколько раз, спокойно беря себя в руки в задней части магазина. В конце концов, его грудь перестала так сильно болеть, а руки дрожали больше, чем тряслись, и он был уверен, что сможет справиться с остальным взаимодействием. Томми встал, опираясь на ближайшую полку, чтобы помочь себе подняться на все еще слабые ноги. Глаза Томми сканируют полки и замечают только еще больше вещей, которые он не узнает. Почему в этом мире должно быть так много новых и сбивающих с толку вещей? Он не мог понять, что это за вещи, даже если бы попытался. Томми начинает пробираться обратно к стойке и видит, что Сэм с чем-то возится, его ноутбук лежит на стойке без единой царапины. Даже небольшая вмятина в углу была заглажена и выглядела настолько близко к новой, насколько это было возможно. Что, по общему признанию, было довольно близко. — Вот ты где, — говорит Сэм, улыбаясь своей ужасно доброй улыбкой. — Увидел что-нибудь интересное? Томми сглатывает. — Ничего я не увидел Сэм усмехается. — Это плохо. — Он откладывает в сторону то, над чем работал, и указывает на ноутбук Томми. — С твоим компьютером все в порядке. — Спасибо, — кивает Томми и достает несколько Праймов из своего "кармана". Сэм называет ему цену, и Томми быстро отсчитывает их, прежде чем положить их на прилавок, слегка подталкивая их к собеседнику, чтобы не показаться грубым. — Спасибо, — говорит Сэм, хватая простые числа и кладя их в свой кассовый аппарат. — Хорошего дня и д о встречи, — радостно говорит Сэм на прощание, улыбаясь так, как он всегда улыбается, когда на его щеке все еще остается жирное пятно. Та самая улыбка, которая раньше заставляла Томми чувствовать себя в безопасности и счастливой, улыбка, которой он привык доверять, но на этот раз все, что Томми чувствовал, было печалью. У Сэма не было такой улыбки, когда Дрим сбежал и он убил Ранбу, он не улыбался с тех пор, как тюрьма была еще относительно новой, по крайней мере, с точки зрения Томми, и особенно с тех пор, как он ворвался, чтобы убить Дрима. Даже тогда перестал чувствовать себя в безопасности после того, как его убили, после того, как Сэм оставил его умирать от руки Дрима в третий и, как должно было быть, последний раз. Томми кивает в последний раз, более резко наклоняя голову, когда его взгляд фокусируется на чем угодно, кроме единственного человека в магазине, и уходит, опустив голову и прижимая ноутбук к груди. По дороге домой он не поднимает головы, даже когда его плечо врезается в чье-то плечо и вспыхивает жгучей болью, к которой он, кажется, никогда не сможет привыкнуть. Он бормочет быстрые, тихие извинения, прежде чем продолжить свой путь, не замечая ни любопытного взгляда в его сторону, ни плохо скрытой злобы во взгляде человека. В ту секунду, когда дверь запирается, Томми позволяет своему телу упасть на стену рядом с ней, сползая вниз, пока не оказывается сидящим на полу, все еще крепко сжимая компьютер в руках. Он заставляет себя дышать глубоко и ровно, не обращая внимания на дрожь в руках и трепет в груди. — Это не он, — шепчет он. Смерть Ранбу прокручивается в его голове. — Это не он, — повторяет он более жестко. в мыслях промелькнула как сырая картофелина падает и бьет его. — Это не он. — Трезубец, который он держал поперек груди, тянет его назад, словно через море лавы, его брата снова убивают. — Это не он. — Его глаза закрыты, и все же противогаз, скрывающий суровые, неумолимые глаза, смотрит на него в ответ, взгляд проникает в его душу. Томми давится рыданиями, руки вцепляются в волосы, лицо искажается гневом. — Это был не он! — кричит он в пустую квартиру, прежде чем разразиться рыданиями. — Я ненавижу это, — бормочет он сквозь рыдания. — Почему? Почему я такой слабый? — Почему он просто не может взять себя в руки? Почему кажется, что все, что он когда-либо делает, это плачет? Он должен быть счастлив. У него есть второй шанс, он должен начать все сначала, и все же он все еще застрял в гребаном прошлом. Почему он не может просто быть счастлив? Почему он не может просто оставить все это позади? Рука Томми опускается с головы на грудь, пальцы впиваются в ткань, ногти впиваются в плоть через одежду. Отдаленно он осознает, что его ноутбук снова упал вместе с другими сумками, компьютер невинно стоит даже в футе перед ним, не видно ни царапины, но он не может сосредоточиться ни на чем, кроме боли в груди и слез, свободно стекающих по его лицу. Ему требуется больше времени, чем ему хотелось бы, чтобы успокоиться, он предпочел бы вообще не срываться, каким-то образом умудрившись дотащиться до ванной. Он смотрит в зеркало, комната тускло освещена и отбрасывает на его лицо частичную тень, его глаза встречаются с тускло-голубыми, почти серыми, с темно-фиолетовым синяком под ними. Сон, возможно, и не требуется, но определенно рекомендуется, особенно если он не хочет иметь дело с мешками под глазами. Он, честно говоря, не мог заставить себя беспокоиться. Его светлые волосы были жесткими и грязными, копна седых волос прямо спереди, где он всегда мог их видеть. Эта проклятая седая прядь. Почему он просто не может двигаться дальше? Почему он должен жить с постоянными гребаными напоминаниями о том, что произошло? Почему он должен помнить, насколько он слаб, каждый раз, когда смотрит в гребаное зеркало. Он ненавидит это, он ненавидит свои гребаные волосы, он ненавидит свои шрамы, и больше всего он ненавидит Дрима, ублюдка, который начал все это дерьмо. Если бы он мог вернуться во времени к тому моменту, когда они заперли Дрима в тюрьме, Томми лишил бы себя последней жизни еще до того, как попал туда. Вместо этого, вот он, смотрит на свое изуродованное шрамами тело в зеркале, едва видимый дюйм кожи свободен от пятен, а прядь волос цвета кости вот-вот упадет ему на глаза. Томми хмурится, сжимая кулаки в кулаки, и пристально смотрит на свое отражение. Он не знает, когда начал двигаться, когда его кулак полетел к зеркалу, но следующее, что он осознал, его рука пульсировала, а в стекле появилась трещина, брызги крови украсили поверхность. Томми смотрит на свою руку, на окровавленные костяшки, которые он только что нанес себе, и наблюдает, как раны затягиваются, а кожа становится такой же чистой, как и раньше, и по какой-то причине наблюдение за заживлением руки только разозлило его еще больше. Это несправедливо, почему его рука так легко заживает, но ему все еще приходится жить с напоминаниями обо всем, что с ним произошло? Почему его рука может вернуться в прежнее состояние, когда взгляд на его волосы всегда будет напоминать ему о том, чем должна была стать его окончательная смерть? Почему его рука может вернуться в нормальное состояние, в то время как его спина, казалось, никогда полностью не заживет после потери крыльев? Почему его рука может исцеляться, в то время как он навсегда застрял со слабым звоном в ухе и звуками взрывов, танцующими в его голове каждый раз, когда он ложится спать? Это несправедливо, почему он просто не может почувствовать себя лучше! Почему он просто не забудет обо всем и не двинется нахуй дальше! Почему он не может заставить все это исчезнуть! Томми рычит от разочарования и гнева, снова ударяя по зеркалу, разбивая паутину по стеклу. Снова и снова он замахивается, трещины становятся больше, а куски отваливаются, пока, когда он смотрит на свой кулак, тот больше не заживает. Его грудь вздымается, когда он смотрит на костяшки пальцев, на кровь, которая медленно стекает по тыльной стороне ладони. Он наблюдает, как она спускается по тыльной стороне его кулака к основанию, где медленно падает, практически в замедленной съемке, на пол. Его грудь вздымается, а рот растягивается в слишком широкой ухмылке, и вместо гнева, который, казалось, поглотил все за несколько секунд до того, как Томми начал смеяться. Его руки дрожали, когда он прижимал их к груди, смех срывался с его губ, когда он опускался на колени. Слезы потекли из его глаз вниз по подбородку, когда его смех стал болезненным, руки запутались в волосах. Его смех переходит в рыдания, а руку сводит от боли, когда хватка усиливается. Он знает, что теперь у него в волосах кровь, он знает, что в руке, вероятно, осколки стекла и что кровотечение не остановилось, но он не может заставить себя беспокоиться. Вместо этого он выпускает все, что сдерживал. Он рыдает и рыдает до тех пор, пока у него не начинает болеть грудь и щипать глаза, и в его теле не остается ни единой слезинки. Даже тогда он не двигается, свернувшись калачиком в углу своей ванной, пол усыпан осколками стекла, он безучастно смотрит на разрушения. — Черт, — выдыхает он хриплым голосом, когда его голова ударяется о стену позади него. Его рука тупо пульсирует, и ему не нужно смотреть, чтобы знать, что там застрял не один осколок стекла. — Что со мной не так? — он бормочет дрожащим голосом. Он проглатывает слезы, которые вот-вот подступят, и заставляет себя встать, морщась, когда дрожащей рукой проводит по волосам, попадая на сгустки засохшей крови. Ему удается вытащить все осколки стекла, в основном они были маленькие, которые, к счастью, вошли не слишком глубоко, и перевязать руку. Он не хочет, чтобы рана еще заживала, он поест позже. Его планка достаточно высока, он какое-то время не будет голодать, поэтому он не видит смысла беспокоиться об этом. Позаботившись о своих руках, он приводит в порядок себя и ванную и направляется в гостиную. Он долго лежит на диване, прежде чем решает, что может быть чем-то полезен, и приступает к статуям. Схватив с двери свои новые припасы, он возвращается на свое место, хватает нож и начинает резать. *** — Томми? Что случилось, дорогой? — Спрашивает Клементина, когда он входит в магазин, беря его забинтованную руку в свою. Черт возьми, он забыл что-нибудь съесть, чтобы залечить рану. — Споткнулся, — отвечает он. Ни за что на свете он не скажет ей правду. Ему повезло, что она не бросила его таким, какой он есть, он не собирается рисковать потерять ее, давая ей понять, насколько он облажался. — Будь осторожен, хорошо? — говорит она. — Я не хочу, чтобы тебе было еще больнее. Постарайся сегодня расслабиться, хорошо? — Я сделаю, — обещает он. Она кивает и мягко похлопывает его по руке, прежде чем уйти. Он пользуется этим моментом, чтобы схватить булочки из своего инвентаря, поглощая их обе как можно быстрее. Они увеличили его индикатор голода настолько, что он смог исцелить руку, но он очень быстро опустился обратно до того уровня, когда он снова почувствовал голод. Он разворачивает и избавляется от бинтов, несколько раз разминая руку. На его руках были маленькие бледные отметины, ничего такого, к чему он не привык, ему просто остается надеяться, что новые шрамы не слишком заметны. В конце концов, у него уже было немало таких на руках, и они, по большей части, гармонируют с его предыдущими, если только выглядят немного свежее. Томми выходит из ванной и, подняв голову, видит, как с верхней полки что-то парит, окутанное бледно-лавандовым светом. Предмет немного трясется, когда движется по воздуху, Томми смущенно следует за ним, пока он не приземляется на стол. Прямо перед Клементиной. — Теперь ты чувствуешь себя лучше, дорогой? — спрашивает она и начинает раскладывать рулон ткани, который только что упал перед ней. — Да, — отвечает он, все еще глядя на рулон ткани. Как, черт возьми, он не понял, что Клементина может это делать? По крайней мере, теперь он знает, как она кладет вещи на верхнюю полку. — Твоя сила чертовски крутая, — решает сказать он. — Спасибо, дорогой, — отвечает она со смешком, отрезая большой кусок от рулета. — Это очень полезно для такой пожилой леди, как я, которая не может подняться по лестнице. — Она снова хихикает. — Согласнн полезно, — с улыбкой соглашается Томми. — Почему я раньше не видел, чтобы ты этим пользовалась? — Он устраивается на соседнем стуле с рубашкой, которую собирался начать штопать, рукав прикреплен ниткой. Он не собирается спрашивать, как это произошло. — В последнее время мне не так часто приходилось пользоваться силами, — говорит она. — Обычно я отдаю распоряжения силе, когда нужны вещи с верхних полок. — Хм, — говорит он, на секунду отводя взгляд в сторону, пока мысленно просматривает проекты, которые он сделал. На самом деле, он берет много своих материалов с верхней полки. — Ты права. — Он пожимает плечами и возвращается к рубашке, которую держит в руке. Они долго работают в дружеском молчании, пока Клементина не напоминает ему, что пора идти на ланч. Он улыбается, машет рукой на выходе и направляется к кафе, когда он входит, звенит колокольчик. — Привет, Ники, — приветствует он. — Привет, Томми, — отвечает она. Мешки у нее под глазами стали темнее с тех пор, как он видел ее в последний раз, и он не может не волноваться. За последние пару недель они становились все хуже и хуже. — Что это будет сегодня? — Как насчет рекомендации? — спрашивает он, не увидев в кейсе ничего особенно привлекательного. — Как насчет сникердудля? — предлагает она. — Сникердудл? — спрашивает он, подчеркивая слова угощения. — Ты что, издеваешься надо мной? Что это за гребаное имя? Сникердуддл? Она смеется. — Я не издеваюсь над тобой, и я не уверена, почему их называют сникердудлз, я не та, кто давала им названия. — Ну, тогда, я думаю, мне просто нужно посмотреть, что это за "смешной каракуль". — Сейчас принесу, — отвечает она и быстро принимается готовить его заказ. Через несколько минут подходит Ники со своим обычным горячим шоколадом и печеньем. — Спасибо, — говорит он и берет еду, решив сразу откусить от печенья. — Неплохо, — признает он. — Я рада, что тебе это нравится, — отвечает она. — Как дела, Ники? — спрашивает он, прислоняясь к стойке и делая глоток горячего шоколада. — Хорошо, — отвечает она, но он не уверен, что она говорит правду, по крайней мере, не полностью. — Ты уверена? — спрашивает он и указывает на ее глаза. — Ты начинаешь походить на меня с темными кругами, как у тебя под глазами. Она хихикает. — Я не знаю, я думаю, ты меня победил. — Но, я определенно сплю, — отвечает он. — Никто не спит так мало, как я. — Они немного посмеиваются, и Томми запихивает в рот остаток печенья, проглатывая, прежде чем продолжить. — Серьезно, у тебя все в порядке? — Да, я в порядке, Томми, — уверяет она его. — Многое происходит, но я в порядке. Обещаю. — Хорошо, — отвечает он уверенным кивком. Его взгляд быстро переходит на свой батончик "Голод" и обнаруживает, что он едва ли стал полнее, чем был раньше. Похоже, "сникердудл" не слишком сытный. — Есть пироги? — Целые? — спрашивает она, и он кивает. — Нет, но у меня есть три четвертинки вишневого пирога? — Можно мне? — Конечно, — усмехается она. — Взбитые сливки? — Конечно, — отвечает он, и она улыбается, прежде чем взять пирог и взбитые сливки. Томми достает Праймы и ставит их на стол как раз в тот момент, когда она возвращается с пирогом, покрытым сверху взбитыми сливками. — Спасибо. — Он без колебаний приступает к еде. Томми подтаскивает ближайший стул, стул, который появился только через несколько дней после того, как он начал посещать нас, и сидит там с тех пор, и садится рядом со стойкой, чтобы он мог разговаривать с Ники во время еды, стул направлен так, чтобы он, конечно, все еще мог видеть дверь, когда разговаривает. Возможно, он начинает уставать, но сомневается, что когда-нибудь сможет забыть, как важно всегда быть бдительным. — Останешься со мной сегодня? — Ммм, — мычит Томми с набитым пирогом ртом. Они с Ники разговаривают целый час, за вычетом того, что у него слишком набит рот, чтобы есть, в конце концов, у него есть некоторые манеры, и только когда приходит время уходить, он понимает, что Уилбур так и не появился. — Что, Уилбур спит или что-то в этом роде? — Что-то в этом роде, — говорит Ники, ее взгляд на секунду опускается на телефон, прежде чем снова сфокусироваться на нем, улыбка немного вымученная, чтобы быть реальной. Томми пожимает плечами. — Хорошо, тогда я ухожу. Скажи ему, чтобы в следующий раз завел будильник, ладно? — Скажу, — отвечает она, и Томми машет рукой в последний раз, прежде чем вернуться к работе.