И а-ля эпилог

Ленинград. Январь 1924 года.

Запись в блокноте, обложка которого давно потёрта, а обрывки старой гербовой бумаги торчат между страниц. Писано размашистым, нервным почерком, но аккуратно, будто за каждым словом следят...

12 января

Саша сегодня снова встал раньше меня. Я услышала, как он на ощупь ходит по кухне, и только потом поняла, что он просто хочет услышать радио — хотя там всё одно и то же. "Речь товарища такого-то", "приказ", "новый комбинат", "планы", "будущее". А у нас — прошлое. Я иногда забываю, что у него нет глаз. Как-то… привыкаешь. Он научился ходить без трости. Слушать. Считать шаги. Говорить с соседом по лестничной площадке, будто всё нормально. Но я-то знаю. Иногда он говорит так, как будто всё ещё видит. Говорит: "Сегодня в Неве лёд какой-то странный — слышал, как трещит по-другому". Или: "Птицы кружат слишком низко". Иногда мне хочется спросить, он правда чувствует, или он всё ещё слышит тех, кого мы оставили в том подвале. Я не спрашиваю. Мы выжили. Мы живём. И мы — чужие.

***

Кронштадт во мне всё ещё пульсирует. Я сжимаюсь каждый раз, когда вижу красный флаг. Когда слышу крики на улице. Когда кто-то в форме спрашивает документы. Когда дети во дворе кричат: "Убей белого! Убей буржуя!" Мы тогда в Кронштадте долго держались. Я помню, как город гремел от воли. Помню, как я вела девчонок по подворотням. Как стреляла. Как мы падали в грязь, потому что "только бы не сдаться". Мы не сдались. Нас просто… затоптали.

***

Здесь, в Ленинграде, мы живём как все. У меня работа в типографии. Саша — в радиомастерской. У него руки золотые. Он разбирает провода, будто у них есть смысл. Иногда мне кажется, он просто слушает ток. Я надеваю серое пальто, завязываю платок, улыбаюсь на ходу. "– Здравствуйте, товарищ." Но в сумке у меня всегда есть нож. А за подкладкой пальто — крошечная вырезка из старой газеты. Там нет фото. Только текст: "В ночь с 16 на 17 июля 1918 года..." Я не даю себе забыть. Не позволяю. Пусть мне говорят, что всё закончилось. Пусть Ленин умер. Пусть больше никто не шепчет про Романовых. А я всё помню. Саша иногда просит меня читать ему — что-нибудь старое. Не газеты. Не речи. Иногда я читаю ему сказки. А он слушает. И улыбается.

***

Мы не святые. Мы не герои. Мы не отмщённые.

Но мы есть.

И, может быть, когда-нибудь этот город вспомнит нас.

И откроет глаза.

На полях приписано другим чернилом:

Если ты читаешь это — значит, я всё же не осталась молчать.

Значит, мой голос дожил.