Глава 63

      Небесная Столица встретила меня своим до зубной боли выверенным великолепием, от которого у любого здравомыслящего человека неминуемо слезились бы глаза, у меня же в груди разгоралось досадное желание приложить руку к тому, чтобы этот образчик божественного эстетства хоть немного утратил свою стерильную безупречность. Однако, сцепив зубы и в очередной раз напоминая себе о торжественно данном супругу обещании не позорить достоинство его семьи, я лишь с раздражением одернула подол, рассудив, что быть «примерной» в понимании местных небожителей означает не устраивать масштабных погромов хотя бы до полудня.       Се Лянь, разумеется, отбыл на свое до зевоты скучное собрание еще на рассвете, оставив меня на растерзание бесконечным нефритовым лестницам и снующим мимо небожителям, которые провожали меня такими взглядами, в которых праздное любопытство странным образом смешивалось с едва ли не суеверным ужасом, при том, что я оделась прилично и меня с прошлой встречи нельзя было узнать, зуб даю себе же.       — Ничего, — шепнула Пустослову, который, по обыкновению, свернулся клубком в складках моего рукава. — Погуляем, присмотримся к местным красотам, и, так уж и быть, никого сегодня не сожжем…       Животинка в ответ лишь утробно булькнула, то ли в знак молчаливого согласия, то ли выражая свой крайний скепсис относительно моей способности держать собственные импульсы в узде, когда вокруг столько поводов для легкого хулиганства. Но так как я старалась на деверя сильно не походить, то дала всем возможным существам слово держаться.       Мы бродили по этим идеальным улицам гораздо дольше, чем того требовал элементарный здравый смысл, и я методично изучала золотые крыши, в то время как Пустослов время от времени высовывал свою дымчатую морду, с явным интересом обнюхивал воздух и тут же брезгливо нырял обратно, ему здесь не нравилось до дрожи.       Я как раз пребывала в глубокой задумчивости о том, не стоит ли заглянуть в какой-нибудь самый захудалый храм в надежде отыскать там хоть какие-нибудь случайные грибы, чтобы разнообразить этот постный день, как вдруг, потянувшись по привычке к рукаву, осознала с каким-то неприятным холодком, что ткань стала подозрительно легкой, полностью лишившись тяжести моего спутника.       — Пустослов? — легонько, но настойчиво похлопала по ткани. — Эй, блохастая ты собака, ты что, уснул там что ли, или решил, что сбежать от меня в этом божественном оазисе — лучший план на сегодня?       Но в ответ лишь тишина.       Я резко обернулась, озираясь по сторонам, и единственное, что встречало мой взгляд — это бесконечные нефритовые плиты и ни единого намека на тот серый дымчатый комок, который я имела несчастье величать своим питомцем, должен был крутиться где-то под ногами.       — Собака! — крикнула, и эхо моего зова разнеслось по всей улице, заставляя нескольких небожителей вздрогнуть и с таким явным отвращением шарахнуться в сторону, словно я имела наглость обращаться лично к ним, а не к сгустку астрального мусора.       Тишина ответила мне лишь издевкой.       — Тьфу ты, — фыркнула, начиная довольно агрессивно вышагивать в ту сторону, куда, по моим смутным ощущениям могло уползти это недоразумение. — Не «Жучкой» же тебя именовать, в самом деле, паразит этакий.       Я шла по Небесной Столице, периодически выкрикивая «Собака!» и с каждым шагом осознавая, что выгляжу как безумная дама с торгового рынка, в один миг потерявшая свою единственную ценность, только вот, если подумать, вместо облезлой кошки у меня был древний дух, специализирующийся на профессиональном разрушении судеб, а вместо пыльных торговых рядов — пафосная обитель всех богов Поднебесья.       Почти даже смирившись с поражением и удручающей мыслью, что Пустослов сбежал насовсем, решив присмотреть себе более податливого небожителя для своих вкрадчивых шепотков о неминуемой скорой кончине, как вдруг, свернув за угол очередного вычурного дворца, замерла на месте. За густыми кустами доносилось знакомое шипение.       — …Сестру спасти не смог, теперь та в муках вся… Не находит покоя ни в смертном мире, ни здесь, на небесах… Прах её — словно камень на сердце, а сердце это уже давным-давно не бьётся…       Слушать дальше не имело ровным счетом никакого смысла — мне хватило и этого концентрированного яда, чтобы осознать всю степень грядущих проблем и то, с какой скоростью мне сейчас нужно действовать. Сгруппировавшись, с силой оттолкнулась ногами от земли и, издав вопль, достойный разъярённой тигрицы, которой наступили на хвост, вылетела из кустов, выставив руки вперёд, так что Пустослов, мирно восседавший у ног какого-то мужчины даже пискнуть не успел.       — Попался, паршивец! — мой вопль эхом отразился от верхушек деревьев, распугав, кажется, всю живность в радиусе мили, пока я, изловчившись, наконец ухватила животинку за то место, что у неё условно значилось загривком, и с каким-то почти мстительным удовольствием приподняла над землей. — Ах ты ж тварь неблагодарная, я ведь в тебя душу свою вкладывая, дни напролет выхаживая, кормлю, пою, полотенце на солнце по утрам поправляю, чтобы, не дай бог, не перегрелся, а ты?!       Пустослов, моментально осознав, что никакие мольбы и притворства здесь не помогут, лишь жалобно булькнул и, втянув подобие головы в плечи, постарался принять вид абсолютно бездыханного существа, но я лишь сильнее сжала пальцы.       — Вот вернемся домой, и я устрою тебе такую воспитательную беседу, что ты до конца своих дней будешь вздрагивать при одном упоминании чужих дворов, — прошипела, едва заметно встряхнув обмякшую животинку, и только когда та окончательно капитулировала, решив не подавать признаков жизни, я, наконец, соизволила поднять взгляд на того самого «собеседника».       Передо мной стоял мужчина, чей облик был настолько вызывающе безупречен, что казалось, будто его кропотливо выбеливали в течение нескольких веков, а затем просто забыли вынуть из этого стерильного раствора. Строгий пучок угольно-черных волос, почти режущий взгляд, в котором застыло нечто пугающее — странная смесь первобытного шока и такой плотной концентрации подавляемых эмоций, что я физически ощутила, как они давят на мою демоническую сущность. Его одежды буквально орали о небожительском величии       — Цинсюань? — выдохнул он, и в этом надломленном звуке не было ни тени сомнения или намека на ошибку.       Мое демоническое сердце вдруг совершило такой немыслимый кульбит, что в ушах мгновенно зашумело, а Пустослов в руке нервно дернулся, будто почувствовав, как внутри меня с оглушительным треском рушится выстроенная годами хрупкая плотина самообладания, оставляя место лишь одной-единственной мысли: «Это он! Мне капец! Бежать! Прямо сейчас! Не оглядывайся!».       — Нет! — выпалила я, и это прозвучало до нелепого резко, однако Ши Уду — а это был он, в чем не могло оставаться ни малейшего сомнения — даже не моргнул, лишь надежда, секунду назад отчаянно плескавшаяся в его глазах, сменилась чем-то настолько сложным и темным, что я не решилась вглядываться.       — Цинсюань, я… — начал было он, но я, не давая ему продолжить, подскочила на ноги, отступила на шаг, затем на второй, пока Пустослов, окончательно осознавший всю глубину нашего общего предательства, не начал издавать скулящий звук.       Ши Уду сделал решительный шаг вперед, нарушая дистанцию, и этот жест послужил окончательным сигналом для моих ног: повинуясь невероятно сладкому инстинкту самосохранения, я развернулась и бросилась прочь.       — Стоять! — его голос, не терпящий возражений властного приказа, ударил в спину с такой неистовой силой, будто меня физически толкнули в плечи, заставляя споткнуться на ровном месте.       — Нет! — завопила я в ответ, не оборачиваясь и не сбавляя темп, окончательно теряя последние крохи достоинства в лихорадочном бегстве.