Глава 62

      — Я всё равно считаю, что мы должны были хотя бы проверить, — в который раз пробурчал Се Лянь, даже не разлепляя глаз.       Я лежала рядом на прогретом песке, подложив под голову свёрнутый плащ, и смотрела в небо, которое сегодня было на удивление щедрым на тепло. Хороший день, каким и должен быть первый день медового месяца. Единственное, что портило настроение — это проклятая демоническая природа, которая превращала любые попытки загореть в пустую трату времени. Я, может, тоже хочу быть смуглой и красивой, а не вот это вот всё «бледная поганка», как выразился однажды один невоспитанный… идиот?       Пустослов тем временем уютно устроился под полотенцем, которое мы на него накинули. Животинка, надо сказать, оценила нововведение: полотенце прикрывало его от ненавистного солнца, оставляя только маленькую щёлочку из которой доносилось утробное бульканье. Се Лянь гладил его с той же небрежной лаской, с какой когда-то перебирал свои драгоценные подковы, и Пустослов под этим полотенцем, кажется, был абсолютно счастлив. Иногда оттуда доносилось тихое шипение — то ли от удовольствия, то ли животинка пыталась сказать, что ей хорошо, но её демоническая натура всё равно требовала хоть немного недовольства для баланса.       — Проверить, что именно? — лениво поинтересовалась, даже не поворачивая головы. — Что пепел всё ещё серый? Что там по-прежнему ничего не растёт, кроме разве что крапивы, которая очень полезная, и её можно заваривать? Ты хочешь, чтобы мы с тобой кучу ли топать туда и обратно ради того, чтобы я могла сказать тебе: «Я же говорила»? Потому что и так могу это сделать не вставая с места: «Я же говорила, что там ничего нет», — вот, считай сделала.       Се Лянь вздохнул тем вселенским вздохом, который означал «ты права, но я всё равно должен был это сказать, иначе моя совесть замучает меня до конца жизни, а потом ещё и после, покуда опыт в этом деле богатый». Пальцы его правой руки продолжали лежать на полотенце, поглаживая Пустослова.       — Вот всё ты ворчишь, — буркнула, комментируя его закрытые глаза и дёрнув за край своего ханьфу. — А я вот хочу загореть, чтобы кожа стала золотистой, чтобы все смотрели и думали: «Ого, какая красавица, наверное, на море отдыхала». Цыц, со словами, что «бледность — признак аристократии», аристократия сама решает, как ей выглядеть сегодня.       Муж на это приоткрыл один глаз, затем закрыл обратно, из-за чего я физически ощутила, как он внутри себя взвешивает: «Стоит ли вступать в этот разговор или лучше притвориться спящим?», но это же человек долга, даже когда долг — просто ответить жене на её ворчание, поэтому мой мужчина вздохнул ещё раз и всё-таки решился говорить.       — А-Лин, — осторожно начал он. — Ты сейчас, что делаешь?       — Пытаюсь приспустить ворот, — ответила как само собой разумеющееся, начиная возиться с завязками. — И если я не могу загореть лицом, может, плечи хоть чуть-чуть? Там кожа бледнее некуда, может, её хоть немного прихватит? Надо же проверить…       — Не надо, — выпалил он так поспешно, словно его только что ударило током, а голос сорвался, внезапно разучившись дышать и попытавшись судорожно глотнуть воздуха. — А-Лин, правда, не надо, пожалуйста, хватит.       — Ты чего? — приподнялась на локте, с любопытством разглядывая это воплощение паники, потому что ресницы дрожали у него, как не в себя, словно уж очень сильно боялся открыть глаза и увидеть меня полностью в неглиже. — Боишься, что я сейчас возьму и сгорю прямо у тебя на глазах? Так я же демон, по мне так солнце вообще бесполезная опция, оно раздражает…       — Я не про это, — рывком сел он, с маниакальной тщательностью поправляя на себе ханьфу, словно оно внезапно стало мало и грозило вот-вот лопнуть по швам. — А-Лин, ты… ты хоть осознаешь, что именно сейчас предлагаешь? Ворот приспустить? Прямо здесь? Посреди бела дня? На пляже? Где вокруг может оказаться кто угодно?       Я моргнула, искренне пытаясь проследить за извилистым маршрутом его логики, которая в данный момент казалась чем-то сродни попытке объяснить коту физику пространства. Хотя, мне её тоже довольно плохо можно объяснить, ибо то не моё, во-вторых, если бы кто-то увидел мои голые плечи, то это была бы исключительно его проблема, нечего смотреть, можете глаза выколоть, чтобы больше не видеть.       — Кто угодно? Пустослов? — кивнула на полотенце, под которым это недоразумение природы довольно булькало, абсолютно не вникая в глубину наших разногласий. — Или ты меня так сильно стесняешься, что даже спустя семьсот лет…       — Один день, — перебил он, а уши стали подозрительно быстро розоветь. — Официально — один день, и я, может, ещё не привык, что моя жена вот так вот запросто… — Се Лянь запнулся, провёл рукой по лицу, будто пытался стереть с него румянец. — В общем, не надо. У тебя и так ключицы открыты. Куда ты ещё сильнее хочешь оголиться? Ты вообще представляешь, что с людьми делает вид обнажённых ключиц? Это же…       — Это же что? — прищурилась, начиная получать удовольствие от его смущения.       — Это же неприлично, — выдохнул он, сдаваясь под моим взглядом. — А-Лин, ну пожалуйста, не надо, я тебя очень прошу, оставь ворот в покое.       — Лянь, — медленно протянула, вглядываясь в его профиль и чувствуя, как где-то под рёбрами шевельнулось до дрожи приятное осознание причины этой перемены в поведении. — Ты что, смущаешься?       Он не ответил, лишь плотнее сжал губы и демонстративно отвернулся, принявшись с каким-то лихорадочным усердием гладить Пустослова, который уже вовсю утробно урчал, пребывая в блаженном неведении относительно наших семейных метаний.       — Лянь! — я заглянула ему в лицо. — Ты на самом деле теряешься из-за того, что я всего лишь хотела показать плечи? Да мы с тобой, если на то пошло, делим хижину уже семьсот лет, а тут вдруг — плечи? Что это за карикатурная избирательная стыдливость, Ваше Императорское Высочество? — уточнила, издеваясь.       — Я прекрасно помню всё, что было между нами, — перебил он. — И я не смущаюсь. Я… я просто не хочу, чтобы кто-то ещё… — и осекся, покуда в тишине слова казались совершенно излишни.       В тот самый миг меня настигло сокрушительное осознание, что это самый настоящий собственнический инстинкт и животный страх, что кто-то посмеет взглянуть на принадлежащее лишь ему, и после нашей ночи, сделавшей нас мужем и женой (как же это может двусмысленно звучать даже в моих мыслях), эта ревность стала самой его сутью, с учетом реакции на Хэ Сюаня то. Тяжело вздохнув, с тихим сожалением опустила руку и откинулась обратно на прогретый песок.       — Ладно, — выдохнула, устремив опять взгляд в бездонное небо. — Не буду я ничего показывать, и только потому, что ты попросил, но знай, я всё ещё считаю, что это несправедливо, я ведь хочу быть красивой.       — Ты красивая, — тихо сказал муж, не глядя на меня. — И не надо тебе никакого загара, у тебя и так кожа… красивая, как нефрит, только живой.       — Я не живая, — напомнила ему, потому что чисто принципиально.       — Как очень красивый нефрит, — поправился он, даже не задумавшись. — Которому повезло, что его нашли и не продали на рынке, а оставили себе. Навсегда.       Я фыркнула, но внутри, там, где у нормальных людей бьётся сердце, разлилось что-то тёплое, как тот самый грибной суп, который варила вчера на ужин.       — Ладно, уговорил, остаюсь бледной поганкой.       — Ты не поганка.       — А кто?       — Мой самый любимый гриб, — сказал А-Лянь.       — Это комплимент? — прищурилась я.       — Это правда, — ответил он так серьёзно, будто сообщал мне великую государственную тайну. — Самый лучший гриб во всех трёх мирах.       Я прикрыла глаза, чувствуя, как песок греет спину, а ветер с моря играет с выбившимися прядями.       — А-Лин? — через какое-то время позвал муж.       — М? — не открывая глаз.       — Ты не обиделась? Ну… на то, что я спорил с тобой утром. Про Баньюэ.       — Нет, — ответила честно, потому что обижаться было не на что. — Ты должен был предложить, я должна была отказать, все довольны. Ты показал, что ты ответственный и совестливый, я показала, что упрямая и несговорчивая, идеальное начало нашей официальной семейной жизни.       — Точно?       — Точно.