Часть 11

Начало ноября принесло с собой серый, туманный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна Большого зала. Вместо тёплых лучей — мягкая, рассеянная дымка, словно Хогвартс впадал в раннюю зимнюю спячку. За окнами мелкий дождь рисовал на стекле кривые нити, а внутри пахло тёплой овсянкой, тыквенным хлебом и паром от свежезаваренного чая. У стола Гриффиндора царила напряжённая тишина. Кто-то перелистывал страницу «Пророка», кто-то лениво размешивал сахар, но между друзьями не было обычных утренних разговоров — только редкие взгляды и короткие фразы, будто каждый ждал, что скажет кто-то другой. Гермиона сидела, положив ладони на чашку, будто пыталась согреться не только физически. В глазах отражалась внутренняя сосредоточенность, как будто она уже разговаривала не с друзьями, а с самой собой — убеждала, проверяла, уточняла. — Я… думаю я нашла способ, — сказала она, наконец, достаточно тихо, чтобы услышали только те, кто рядом. Гарри оторвался от своей тарелки, Рон замер с куском бекона на вилке, а Джинни вскинула брови. — Какой способ? — спросил Гарри. — Собирать всех. Без писем. Без записок. Без риска быть пойманными. — Гермиона понизила голос. — Я попробую кое-что после уроков в библиотеке. И если всё сработает, то уже завтра можем назначить первую встречу. — Гермиона… — Рон покачал головой, — ты вообще когда-нибудь просто отдыхаешь? Он сказал это почти с улыбкой — без укола, без раздражения. Сегодня в нём не было ни вчерашней колкости, ни ревности, ни гнева. Напротив — в голосе слышалась та самая, знакомая теплая нотка, с которой он обычно шутил над ней в перерывах между уроками. Он был снова тем Роном, которого она знала и к которому привыкла — немного рассеянным, временами громким, но в глубине души добрым до невозможности. Гермиона только чуть улыбнулась. В её глазах мелькнуло что-то — не гордость, не лукавство. Скорее — внутренняя решимость. Та, что уже не просит разрешения. Та, что зреет в человеке, когда он понимает: дальше нельзя просто сидеть и ждать. — Кто-то должен это делать, — тихо сказала она, больше себе, чем вслух. Рон, отложив ложку, вдруг наклонился ближе, понизив голос: — Кстати… кто-нибудь ещё слышал, что Дамблдора вроде как уже неделю не видно? Гарри тут же насторожился, нахмурился. Он отложил чашку на стол. — Я тоже слышал. Парвати сказала, что Флитвик обсуждал это с Помоной Спраут — будто его несколько раз вызывали в Министерство. И что он с тех пор не возвращался. — А Хагрида нет с начала прошлой недели, — вставила Джинни, перекатывая ложку между пальцами. — Профессор МакГонагалл сказала, что он в отпуске, но… — …но Хагрид не тот человек, который берёт отпуск, — закончил Гарри, мрачно покосившись в сторону преподавательского стола. — Это на него не похоже. Ни одного письма. Ни одной совы. — Ни одного отпуска за четыре предыдущих года, — задумчиво протянул Рон. Рон и Гермиона переглянулись. — Может, после уроков заглянем к нему? — предложил Гарри. — Даже если его нет, можно… не знаю, давайте просто проверим. — Тогда после уроков сходим к Хагриду, а оттуда я в библиотеку, — сказала Гермиона, осторожно ставя чашку на блюдце. Её голос звучал мягко, но устало. — Мне нужно кое-что сверить… пару книг, которые должны быть в библиотеке. Если всё сработает... — задумчиво произнесла она. — Звучит, как план, — тихо пробормотал Рон, уже снова откусывая тост с повидлом. Разговор затих, и они вернулись к завтраку, каждый немного отдалённый своими мыслями, но при этом — рядом. Гарри неотрывно смотрел в окно, будто надеялся увидеть там хоть какую-то подсказку. Рон жевал с сосредоточенным видом, словно ел не из голода, а по привычке. Всё вокруг словно замедлилось — даже совы, пролетавшие под потолком, махали крыльями ленивее, чем обычно. Джинни чуть подвинулась, ближе к Гермионе, делая вид, что поправляет салфетку, и, понизив голос до шепота, склонилась к её плечу. — Ты говорила с ним после вчерашнего? Гермиона на секунду замерла, вспомнив как она стояла по среди чужой комнаты со свитером в руках, и краска залила щеки. — Нет, — ответила она тихо. — Не говорила. Я хотела поговорить, но он вчера не появился. Джинни ничего не сказала, просто кивнув. И расспрашивать тоже не стала. На улицах за окнами продолжал моросить мелкий ноябрьский дождь. Начинался очередной учебный день, который мог многое изменить. Конец урока Защиты от тёмных искусств наступил с неожиданной лёгкостью — Амбридж, будто бы устав от собственной тирании, провела занятие спокойно, почти формально. Гермиона вышла из класса с чувством, что в груди наконец стало немного просторнее. Но это ощущение не задержалось. Впереди была трансфигурация — а с ней и требовательный взгляд МакГонагалл, от которого не скроется ни малейшая ошибка. Ей нужно было сосредоточиться на уроке, что в последнее время для Гермионы являлось почти невыполнимой задачей. Кабинет встретил их хрустальной ясностью: высокие окна, аккуратные парты, воздух, натянутый, как струна. Сегодняшний урок проходил с когтевранцами, и атмосфера была почти стерильно сосредоточенной — ни одного лишнего слова, только шелест перьев, стук палочек и тихое бормотание заклинаний. Гермиона работала точно и выверенно, как будто с каждым движением старалась заглушить внутренний шум, накопившийся за последние дни. И заклинание, наконец, подчинилось — идеально, с первого раза. Полосатая кошка, сидящая перед ней на парте и лениво вылизывающая хвост, успешно превратилась в медный кубок. — Превосходно, мисс Грейнджер, — раздался голос, в котором всегда чувствовалась внутренняя сила. — Безукоризненно. Гермиона облегченно выдохнула, и вздернула носик, по привычке которую не замечала. Она была рада тому, что хоть что-то у нее все еще получается. — Будьте добры, задержитесь на минуту после занятия, Мисс Грейнджер. — спокойно добавила профессор. Это прозвучало скорее как приглашение, чем указание. Но, как и всегда у МакГонагалл, ни один акцент не был случайным. Когда прозвенел звонок, и ученики начали собирать вещи, Гермиона аккуратно сложила перо, собрала тетради, пергаменты и направилась к преподавательскому столу, ощущая, как в животе зарождается легкое, но упругое напряжение. Меньше всего ей сейчас хотелось услышать, что на нее возлагают какие-либо дополнительный обязанности. Профессор МакГонагалл сидела в своем кресле прямо — ни грамма сутулости в ее осанке, как всегда. Но её взгляд стал чуть мягче, когда она посмотрела на Гермиону поверх очков. — Ну как, мисс Грейнджер, — сдержанно начала она, — вы нашли общий язык с мистером Ноттом? Гермиона, слегка опешив, моргнула, но кивнула. — Мы… сотрудничаем, профессор. На мгновение профессор Макгонагалл приподняла бровь — едва заметно, но достаточно, чтобы Гермиона поняла: её сдержанный тон не остался незамеченным. Однако преподавательница не стала задавать лишних вопросов. — Признаюсь, — тихо сказала она, переплетая пальцы на столе, — мистер Нотт вызывает у меня… определённую симпатию, по сравнению с другими представителями его факультета. Он не ищет внимания, не стремится выделиться, но в его взгляде есть ум, а в молчании — позиция. Редкое сочетание. Она сделала небольшую паузу и добавила чуть мягче, чем обычно: — Не каждый слизеринец заслуживает такого внимания. Но, возможно, он — исключение. Надеюсь, ваше сотрудничество не будет для вас в тягость. Гермиона почувствовала, как по груди прокатилась теплая, неожиданная волна — будто её мысль, которую она сама боялась до конца признать, была кем-то поддержана. Кем-то, чьё мнение она уважала глубже, чем могла признаться вслух. — Я… тоже надеюсь, профессор, — проговорила она, чувствуя, как голос её звучит чуть мягче, чем она рассчитывала. МакГонагалл кивнула, снова вернув привычную строгость в выражение лица: — Свободны, мисс Грейнджер. Гермиона кивнула и направилась к выходу. Дверь за её спиной закрылась почти бесшумно. — Что она хотела? — спросил Рон, когда Гермиона вышла в коридор. Он стоял, прислонившись плечом к прохладной каменной стене, будто случайно, но слишком ровно — точно ждал. Руки засунуты в карманы, волосы чуть растрепались от сырости — на улице моросил мелкий ноябрьский дождь, и это ощущалось даже здесь. Гермиона удивилась ему, она и не думала, что он будет ждать. — Ты… всё это время здесь? — Ну, не мог же я уйти и оставить тебя наедине с … — он махнул рукой в сторону двери, за которой осталась профессор МакГонагалл. — Она пугает меня с первого курса, честно. — Рон, — протянула она с лёгким укором, но уголки губ невольно дрогнули в улыбке. Он пожал плечами, отталкиваясь от стены, и они двинулись вместе вниз по лестницам. — Ну а что? МакГонагалл вызывает тебя после урока, ты выходишь с этим лицом — я должен был удостовериться, что тебя не превратили в кресло за то, что ты слишком умная. — Очень смешно, — фыркнула она, но взгляд смягчился. — Всё в порядке. Она просто… выразила поддержку. Рон кивнул. А потом добавил чуть тише, не глядя на Гермиону, потупив взгляд куда-то в на туфли. — Я… просто подумал... я бы… ну, мог составить тебе компанию по дороге. Она удивлённо на него посмотрела — не из-за самого предложения, а из-за того, как он это сказал. Без шуток, без привычного смущения. Просто — по-настоящему. — Спасибо, Рон, — тихо ответила она. — Мне это... приятно. Он улыбнулся — широко, по-детски, и одновременно немного неловко. — Ну, раз приятно, тогда пошли. А то Гарри решит, что мы сбежали и пошли в «Три метлы» без него. Они шагнули вниз по лестнице, и Гермиона почувствовала, как рука Рона чуть заметно коснулось её руки. Он не сказал больше ни слова. Но для неё — в этом жесте читалось — было многое. Иногда он не знал, как говорить. Но знал, как оставаться рядом. Как только они вышли на каменные ступени, ветер резко хлестнул по лицу, пробираясь под мантию. Гермиона невольно поёжилась, плотнее запахивая воротник. Листья шуршали под ногами, воздух был наполнен запахом сырости и раннего холода. Рон бросил на неё короткий взгляд. Ничего не сказал. Просто медленно достал палочку из кармана и, склонившись чуть ближе, тихо, почти неслышно, произнёс короткое заклинание. Согревающее тепло мягко окутало её плечи, словно невидимый шарф. Гермиона удивлённо обернулась, встретилась с ним взглядом — в её глазах мелькнула искренняя благодарность, смешанная с лёгким смущением. Но Рон отвёл взгляд, неловко почесал висок и , убрав палочку, глубже засунул руки в карманы. — Ты вечно думаешь обо всех, только не о себе, — пробормотал он, глядя вперёд, будто говоря не ей, а ветру. — Ну… кто-то должен думать и о тебе. Гермиона удивлённо взглянула на него — на растрепанные волосы, на привычно нахмуренные брови, на упрямый профиль, который она знала, казалось, всю жизнь. И в этом молчании что-то было. — Спасибо, Рон, это даже романтично— подшутила она, стараясь добавить легкости диалогу. — Да, романтика — мой второй язык. Правда, я на нём только бормочу. Они засмеялись, продолжая идти. Ветер дёрнул его шарф, и Рон чуть подался ближе, чтобы она не чувствовала порывов так остро. — Ну, — сказал он после недолгой паузы, — если ты заболеешь и будешь лежать с температурой, кто будет организовывать тайные подпольные собрания в замке? — Точно не ты, — усмехнулась Гермиона. — Вот и я об этом, — с притворной серьёзностью отозвался Рон. — Я, знаешь ли, лучше подам горячий шоколад и укутаю тебя шарфом, чем буду писать план тренировок. Она слишком хорошо его знала, чтобы замечать его нарочитое притворство. Он просто заботился о ней, пытаясь это скрыть. Они свернули к краю внутреннего двора, где их уже ждал Гарри. Камни под ногами были влажными от утреннего инея, солнце едва пробивалось сквозь облака, оставляя на поверхности мягкое серебристое мерцание. И пока Рон шагал рядом, не торопясь, Гермиона вдруг поняла — он не спешит не потому, что ленится. А потому что хочет продлить этот момент. Хоть немного побыть рядом. Они подошли к Гарри, и все трое направились по извилистой тропинке, ведущей к хижине лесничего. Небо заволокло серыми тучами — тяжёлыми, плотными, будто намекающими на приближающийся дождь. Воздух стал ещё холоднее, тише. Ни птиц, ни шороха — только ветер, стелющийся по склонам, и сухие ветки, трепещущие на верхушках деревьев. Дом Хагрида стоял на краю опушки — массивный, с покатой крышей, закопчённой трубой. Но всё это казалось… пустым. Они подошли к двери. Гарри постучал — сначала раз, потом второй, чуть громче. В ответ — только эхо по дереву. — Может, просто спит? — пробормотал Рон, бросив взгляд на занавешенное окно. Гарри обошел крыльцо и заглянул в окно, но стекло было запотевшим и мутным. Гермиона потянулась к нему, рукавом мантии протёрла стекло. Они замерли, пытаясь рассмотреть хоть что-то. — Его нет, — прошептала она. — Может, он ушёл в лес? — предположил Рон. — Иногда он там часами… — Дыма нет, будь он дома или неподалеку он бы растопил печь,  — ответила Гермиона, осматривая убранство Хагрида через окно. Гарри отступил, сжав челюсти. — Это странно, — тихо сказал он. — Он бы не исчез вот так. Мне кажется что-то не так, может Дамблдор поручил ему что-то? — Если бы с ним что-то случилось, мы бы знали, — пробормотал Рон, хотя в голосе его не было уверенности. — Я имею в виду… кто-то бы сказал. Хагрид не просто лесничий, он… Хагрид. Гермиона стояла рядом, глядя на глухое, немое окно. — Возможно, он и правда ушёл по поручению. — Нам остаётся только ждать. Все притихли. Ветер стонал между деревьями, и где-то в чаще скрипнула старая ветка, будто кто-то прошёл неподалёку — слишком тяжело для животного, слишком тихо для человека. Серое небо налилось свинцом, тучи уже покрывали все небо над ними. Порыв ветра сорвал несколько сухих листьев с низкого куста у двери. Один из них поднялся в воздух, закружился над крыльцом — и, будто выбрав Гермиону, мягко коснулся её пальцев. Она вздрогнула, покосившись на лист, будто читая в нем знак. Трое друзей стояли у закрытой двери, за которой пряталась тишина. Их тени растягивались по влажной траве, скользили к лесу, в котором за каждым деревом будто затаилось что-то большее, чем просто осень. Гарри шагнул назад первым. — Пойдём. В следующий раз заглянем снова. Но надо держать ухо востро. Даже если Хагрид выполняет какое-то поручение Дамблдора, рано или поздно он вернется. Они развернулись. И тропа назад показалась чуть длиннее, чем обычно. Гарри и Рон направились к Гриффиндорской башне — у обоих накопилось домашнее задание, да и в груди у Гарри ещё глухо отдавалось тревожное ощущение от запертого дома лесничего. Они попрощались, но Рон, отойдя, коротко обернулся, махнув Гермионе рукой. А она пошла в другую сторону — туда, где всё всегда было по полочкам. В библиотеку. Тихая, прохладная, с мягким золотистым светом светильников, скользящим по корешкам книг, она встретила её привычным шорохом страниц и лёгким запахом пыли, чернил и старого дерева. Библиотекарь, мадам Пинс, кивнула ей в ответ на вежливое приветствие — строго, но одобрительно. Гермиона здесь была как дома. Она направилась к своему любимому столику у дальнего окна — тот, откуда видны башни и кроны деревьев, и где чаще всего почти никто не сидит. Почти. Повесив сумку на спинку стула, она вздохнула, провела рукой по гладкой поверхности темного дубового стола, а через пару минут уже затерялась между полок библиотеки. Ей нужно было нечто конкретное. Она перебирала книги на темы: "Чары расширения", "Модификации предметов", "Трансфигурации металлов", и — особенно — "Интерактивные заклинания связи". Всё это может понадобиться. Идея возникла несколько дней назад, когда она случайно вспоминала одну из магловских книг — старый детектив, где герои обменивались информацией, передавая особую монету. Каждый, кто был посвящён, мог понять, что монета несёт зашифрованное сообщение. И Гермиона подумала: почему бы не использовать магический эквивалент? Обычный галлеон. Золотой. Не вызывающий подозрений. Но зачарованный так, чтобы серийный номер на его ободке становился переменной. И чтобы она — или Гарри — могли обновлять его. Менять цифры на дату и время следующей встречи. А все остальные — те шестнадцать человек, кто держит галлеоны в кармане или сумке — видели бы, как цифры изменились. И поняли бы: собрание состоится в день, замаскированный под серийный номер монеты. Без писем. Без сов. Без следов. Она водила пальцем по корешкам, ища нужное. «Чары передачи по связке предметов», «Сложные структуры в магии Артефактов», «Невидимые сети. Современные подходы к магической синхронизации» — наконец! Сложив три книги в охапку, она в приподнятом настроении вернулась к столу, села, откинула прядь волос за ухо и погрузилась в текст. Сердце билось чуть быстрее обычного. Если это сработает — она не просто организует Отряд. Она создаст систему. И пусть это будет ещё одним ударом по тем, кто хочет, чтобы они молчали. Гермиона склонилась над книгами, её пальцы привычно скользили по строчкам, выискивая нужное — формулировки чар, теоретические схемы, сложные термины, связанные с модификацией объектов. Рядом лежал свиток пергамента, на котором она уже аккуратным почерком выписывала нужные формулы и заклинания. Она нашла то, что искала: редкий труд по магической синхронизации объектов и другая книга — о применении рун для передачи сигнала. Как раз то, что нужно. Сердце билось чуть быстрее — от азарта. Она знала, что если это получится… никто не сможет их поймать. Монеты станут их личным каналом связи — простым, но гениальным в своей простоте. Когда нужные записи были сделаны, Гермиона аккуратно свернула пергамент, медленно захлопнула книги. Звук был глухим, уместным — как точка в конце важного предложения. Она встала и начала разносить тома по полкам, привычным жестом стряхивая с корешков соседних книг пыль, стараясь не нарушать тишину. Но стоило ей пройти между двумя высокими рядами стеллажей, как в голове, будто споткнувшись о воздух, всплыла совсем другая библиотека. Выручай-комната Теодора. Её память услужливо выдала: гулкая тьма, полки под самым потолком, старинные тома в цепях, потрескавшийся мрамор под ногами… и он. Один в этой комнате, будто скрывался там от всего мира. Они ведь так и не говорили после того раза, и после собрания в «Кабаньей Голове» не пересекались. Она не видела его в Большом Зале, а уроки, будто на зло, не были в потоке со Слизерином. Гермиона остановилась перед полкой. Её пальцы всё ещё держали переплёт, но взгляд был уже где-то глубже. Что он делает там? Зачем ему место, пропитанное настолько тёмной магией, что даже воздух вибрировал? Он сказал: «Ты хотела знать, работает ли Комната, если думать о разном». Но ведь Комната не только раскрывает — она обнажает. Ему комната оказалась нужнее, раз она отозвалась на него, а не на нужду Гермионы. Гермиона провела пальцами по корешку книги, но мысленно видела не эту обложку, а обтянутые кожей фолианты у него. Он не просто изучает. Он ищет что-то. Что? Сила? Знание? Или способ — избавиться от чего-то? Она сделала вдох. Положила книгу на место. И на мгновение задержалась — не из-за усталости. А из-за плохого предчувствия. Тёмная магия — запрещена. И всё же она видела. Видела, как цепи, удерживающие книги, не просто защищают — прячут. Как воздух внутри той Комнаты дрожал не от времени, а от магии. От магии, которую не изучают на уроках. От магии, к которой нельзя прикасаться без последствий. Теперь становилось понятно, как ему так легко далась руническая магия, что скрыла последствия наказания Амбридж на ее руке. Гермиона должна была чувствовать отвращение. Должна была — но не чувствовала. Она не вздрагивала, не морщила нос, не осуждала, хотя, должна была. Если быть честной и признаться себе, она даже была впечатлена его умениями. Он занимается чем-то, что на уроках называли "границей дозволенного". А может и вовсе— давно перешёл её. Её пальцы всё ещё лежали на книге, но она этого не чувствовала. Сознание было где-то между каменными стенами, цепями и его глазами. Тёмными. Пронизывающие её — до глубины. Теодор Нотт. Сын семьи, фамилию которой произносили вполголоса, когда говорили о тех, кто всё ещё может быть связан с Волан-де-Мортом. И теперь, когда Тот-Кого-Нельзя-Называть вновь набирает силу, Нотт уединяется в Выручай-комнате, полной темной магии. Вполне возможно что он продолжает дело отца. По спине Гермионы пробежал холодок. Лёгкий, как тень, едва ощутимый — но достаточный, чтобы почувствовать, как сжалось в груди. А потом — мысль. Безумная. Опасная. Нет. Он бы не стал. Она не знала, откуда в ней это чувство, эта уверенность в его морали. Он не давал поводов так думать о нем, или оправдывать его. В их разговорах — больше загадок, чем ответов. Он не давал ей ответов. Он ходит, как тень, молчит, как заговорщик. А она… верит в него? Но как можно верить в того, кого совсем не знаешь? Она медленно опустила руку, вернув книгу на место, но это движение было механическим. Потому что мыслями она все еще была далека от библиотеки. Гермиона не знала, что её тревожит больше: То, что Теодор Нотт скрывает? Или то, как сильно ей хочется верить в него? В спальне Гермионы, находившейся в башне старост, было тихо. Густой сумеречный свет проникал сквозь высокое окно, ложась мягкими полосами на пол и кровати. Лишь шорох пергамента и еле уловимый скрип пера нарушали это спокойствие. Гермиона сидела, поджав под себя ноги, на мягком покрывале своей кровати. В голубой пижаме — простой, хлопковой — она выглядела почти как ребёнок. Но взгляд был взрослый. Сосредоточенный, решительный. На коленях лежал пергамент с заметками, выписанными из книг в библиотеке. Рядом — круглый, отполированный временем галлеон. Он чуть поблёскивал в мягком свете ночника со свечой. Гермиона выдохнула, медленно и уверенно, подняла палочку, направив на него. Слова заклинания звучали шёпотом , тонкое свечение пробежало по монете, и та будто вздрогнула, словно внутри неё проснулось нечто новое. Она замерла. Поднесла золотую монету ближе к глазам. На ее ободке, вместо привычного серийного кода, проступили другие цифры — дата. Завтрашняя дата. И время. 04.11.1900. Сработало. Лёгкое облегчение охватило грудь, как будто на секунду мир стал тише. Она аккуратно отложила зачарованный галлеон на край пергамента. И впервые осознала: в её руках — не просто монета. А нечто куда большее. Решение. Искра, способная стать огнём. Остальные монеты она зачаровывала с той же точностью — пальцы двигались быстро, уверенно, а заклинания будто сами ложились на язык. Через двадцать минут перед ней лежала аккуратная стопка. Шестнадцать. Столько же, сколько имён в её списке. Гермиона провела пальцами по верхней монете. Холодный металл отозвался едва заметным пульсом магии. Внутри — уже не страх, а ровная, чёткая решимость. Завтра они начнут. И завтра, впервые, у них будет не только воля — но и план. Гермиона проснулась чуть раньше обычного , чтобы успеть увидеться с друзьями до завтрака. За окном утро ещё только разгоралась — серое, хмурое. Ванная старост, к её облегчению, была пуста. Здесь всегда царил покой, а пара школьных заклинаний поддерживали приятное тепло и лёгкий аромат в воздухе. Гермиона любила бывать здесь по утрам — когда ещё темно за окнами, и всё вокруг будто принадлежит только ей. Но она старалась не задерживаться. Не потому что спешила — скорее из-за того, что где-то в глубине поселился странный страх: что дверь откроется, и в проёме окажется Теодор. После всего, что случилось… она боялась неловкости, которая непременно у нее возникнет если он увидит ее в пижаме, или что еще хуже — в полотенце. Гермиона включила воду и встала под душ. Тёплые струи стекали по коже, смывая остатки сна и расставляя мысли по местам. Где-то между шелестом воды и звоном капель по плитке она поймала себя на лёгком, почти неуловимом ощущении — будто день сам по себе несёт надежду. Всё сработало. Галлеоны готовы. А значит, скоро они начнут. По-настоящему. Гермиона вышла из ванной с ощущением приятной ясности. Волосы, ещё чуть влажные, она собрала в высокий хвост, оставив пару прядей свободными у лица. Ей вдруг захотелось выглядеть сегодня чуть иначе, чем обычно. Она достала белую рубашку с узкими манжетами, аккуратно подвернула рукава до локтей и застегнула пуговицы чуть небрежно, оставив верхнюю расстёгнутой. Поверх надела серый приталенный джемпер с В-образным вырезом, подчёркивающим строгий воротничок рубашки. Немного постояв, она все-так достала прошлогоднюю школьную юбку, которая стала немного короче новой, колготки, аккуратные туфли — всё выглядело сдержанно, но немного… по-другому. Наконец, немного блеска на губы, лёгкий взмах туши — и она, как ни странно, почувствовала себя иначе. Не просто ученицей. Не просто старостой. А кем-то, у кого сегодня всё под контролем. В гостиной Гриффиндора было ещё пустовато — лишь пара третьекурсников просматривали свои свитки у камина, зевая по очереди. Гарри и Рон уже сидели у камина, о чем-то сонно переговариваясь, а Джинни только что вышла из женской спальни. — Доброе утро, — тихо сказала Гермиона, подходя ближе. Гарри поднял голову, улыбнулся. Джинни кивнула, подходя к ним и бросив взгляд на её наряд. А вот Рон… Рон сначала просто посмотрел, потом — чуть приподнял брови. Его взгляд задержался на её лице дольше обычного, но не нагло, не пристально. Скорее… растерянно-восхищённо. — Эм… — он кашлянул в кулак. — Ты как-то… по-другому сегодня. В хорошем смысле. Гермиона удивлённо посмотрела на него. — По-другому? Он дёрнул уголком рта, быстро отвёл взгляд и уставился в кружку. — Просто… красиво. Вот. Ты красивая. Ну, то есть — ты всегда… но сегодня особенно. Джинни хмыкнула в шарф, еле сдержав колкости в сторону брата, и он наверное был безмерно благодарен за это. Гермиона почувствовала, как щеки предательски заливаются теплом, и поспешно опустила взгляд, поправляя галстук. — Спасибо, Рон, — тихо произнесла она, искренне. — Да не за что, — буркнул он, так и не взглянув на неё снова, но улыбка медленно расползалась по его лицу. Гарри только слегка улыбнулся, не встревая — словно понимал, что этот момент не требует комментариев. Гермиона опустилась на диван рядом с Гарри, достав аккуратно перевязанный лентой небольшой свёрток. — Что это? — спросил Рон, у которого глаза всё ещё были чуть сонные. — Монеты, — просто ответила она и, развязав ленту, достала первую. — Зачарованные. Галлеоны. Каждый показывает дату и время следующей встречи. — Это… как? — нахмурился Гарри, взяв одну и вертя её в пальцах. Гермиона, с искрой в глазах, принялась пояснять. — Вместо обычного серийного номера — зачарованный. Когда я изменю дату на своей, у всех остальных цифры тоже изменятся. Так мы сможем передавать информацию — без пергамента, без сов, без слов. У каждого будет свой. Так мы не будем привлекать внимания. Она разложила перед друзьями по четыре монеты, оставив три себе. — Передайте тем, кому доверяете, — спокойно сказала Гермиона, выкладывая аккуратные стопочки зачарованных галлеонов на подлокотник дивана. — Осторожно. Без лишнего внимания. За завтраком, на перемене, между книгами или прямо тут. Главное — чтобы до полудня у каждого, кто был на собрании и вписал свое имя в список, оказалась монета. Она говорила чётко, уверенно, но в голосе сквозила лёгкая тень волнения — всё-таки это был первый настоящий шаг. Джинни тут же взяла свои четыре, взглянув на монеты с таким видом, будто держит не золото, а ключи от тайной магии. — Гениально, — выдохнула она, почти с благоговением. — Я уже говорила, что ты гений, Герми? Гермиона сдержанно, но тепло улыбнулась в ответ. — Только раз десять. Но всё равно приятно, спасибо. — Ну так я ещё десять скажу, — хмыкнула Джинни, и её глаза загорелись. — Только представь лицо Амбридж, если бы она узнала! Рядом Рон тихонько фыркнул, подбирая свои монеты. Но вместо привычной подколки он лишь посмотрел на Гермиону сбоку — пристально, чуть дольше, чем следовало. А потом тихо сказал: — Это правда гениально, ты всё продумала до мелочей. Гермиона повернула к нему голову — и на миг их взгляды пересеклись. — Старалась, — ответила она просто. Но в груди от этих слов что-то потеплело — особенно от того, как он это сказал. С гордостью. Гарри молча кивнул, взял свои монеты, спрятал их в карман мантии и тихо пробормотал: — Пора. Нам нужно успеть на завтрак, а затем на историю магии. Гермиона кивнула в ответ, прижимая к груди аккуратно сложенный список имён. Рядом Джинни поправила шарф, а Рон, поднявшись с дивана, на миг задержал на Гермионе взгляд, чуть дольше обычного — как будто хотел сказать что-то ещё, но передумал. Они вышли из гостиной почти одновременно, шаг в шаг, будто были одной слаженной группой — что, по сути, уже начинало становиться правдой. Из высоких окон замка пробивался рассеянный, серый свет — ноябрьский, мягкий, как вуаль, укутывающий башни Хогвартса. Каменные плиты под ногами еле слышно отдавали эхо их шагов. Когда они уже почти дошли до массивных дубовых дверей Большого зала, сквозь гул голосов и звяканье посуды, доносившиеся изнутри, прорезался резкий, хрипловатый оклик. — Грейнджер! Можно тебя… на пару слов? Гермиона остановилась как вкопанная, будто врезалась во что-то невидимое. Сердце сбилось с ритма, и она тут же почувствовала, как между лопаток, как раз там где он касался ее в тот вечер, пробежал холодок. От стены, из полутени у статуи рыцаря в доспехах, шагнул Кормак. Он всё ещё выглядел помятым — под глазом желтоватая тень, на скуле потемневший синяк, губа всё ещё чуть разбитая и припухшая. Но стоял он уже уверенно, и было видно: идёт на поправку после "падения с лестницы". Гермиона не двинулась с места, только крепче сжала пальцы вокруг ремешка сумки. Джинни, шедшая рядом, мгновенно насторожилась, её глаза сузились. Она сделала полшага вперёд, встала чуть ближе к Гермионе. — Хочешь, чтобы я осталась? — проговорила она чуть слышно смотря в глаза Кормаку, в её голосе сквозила ярость. Гарри и Рон остановились в замешательстве. Они переглянулись, не понимая, откуда вдруг такое напряжение. Гермиона медленно вдохнула  и покачала головой: — Всё в порядке. Идите. Я догоню. Рон ещё раз взглянул на неё, хмуро, с сомнением, но Гарри дернул его за плечо, и они с Джинни нехотя пошли вперёд, оглядываясь через плечо. Гермиона слышала как отдаляясь от нее, Рон расспрашивал Джинни — с чего это вдруг Маклаген разговаривает с Гермионой. Гермиона осталась стоять в дверном проёме. Воздух стал густым, будто даже свет потускнел. — Я просто… — начал Маклаген подходя ближе, потупившись, — хотел сказать... ты это... не обижайся. Серьёзно. Я тогда… перебрал. Не хотел, чтоб всё вышло именно так. Я… тупо вёл себя, ясно? Он говорил быстро, будто надеялся, что если скажет всё залпом, то этого хватит. Голос дрожал на грани между оправданием и неуверенной бравадой. Он не поднимал глаз. А Гермиона — смотрела на него. Ровно. Без страха, но и, разумеется, без сочувствия. Она больше не дрожала. Не отступала. Он был не тенью — а последствием. — Уже всё в порядке, Кормак, — произнесла она почти официально. — Просто… держись от меня подальше, ладно? Ни укора. Ни обвинения. Только невидимая черта, которую нельзя было переступать. Он кивнул — быстро, слишком рьяно. Попробовал вымученно усмехнуться, но на лице это выражение смотрелось фальшиво, как плохо склеенная маска. Гермиона не стала ждать, пока он ещё что-то скажет, она развернулась и пошла к столу. Шаг — за шагом, не оглядываясь. И только подойдя к друзьям, почувствовала, как грудь наконец смогла сделать полный вдох. Рон, Гарри и Джинни смотрели на неё с ожиданием. Но Гермиона, только подойдя к ним и усаживаясь на скамью, еще раз заверила друзей в том, что все нормально. Хотя внутри ещё звенела тонкая, неприятная струна. Но Рон тут же подался вперёд и нахмурился. — Что он от тебя хотел? — голос у него был сдержанным, но явно настороженным. — Маклаген. Почему он вообще тебя окликнул? — Ничего особенного, — ответила Гермиона, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Просто... хотел поговорить. — Поговорить? — переспросил Рон, не скрывая недоумения. — С чего бы это? Вы же даже не общались особо. Странно как-то. Он выглядел... не знаю, странно. Гарри перевёл на неё взгляд, заинтересованно приподняв бровь, ожидая ответа. Гермиона не знала, рассказала ли Джинни ему о случившимся, но надеялась что, скорее всего, он не в курсе. и это к лучшему. — Всё нормально, — повторила она, делая вид, что занята разливом тыквенного сока. — Правда. — Гермиона… — Рон не унимался. — Он выглядел так, будто...да я не знаю! Что он сказал? Гермиона уже открыла рот, чтобы как-то отмахнуться, но тут, к счастью, вмешалась Джинни: — Он просто хотел извиниться, — сказала она быстро, бросив на Гермиону короткий взгляд. — За то, что вёл себя как идиот на вечеринке. Рон замер, прищурился, и Гермиона заметно напряглась, вопросительно глянув на подругу. — Он что-то сделал? — Он пролил сок на ее платье тогда на вечере, и не извинился. — Джинни фыркнула и взяла кусочек хлеба. — Всё не настолько драматично. Он явно перебрал тогда и теперь решил "исправиться". Гермиона расслабилась, бросив на неё благодарный взгляд. Джинни в очередной раз ловко прикрыла. — Ну… ладно, — буркнул Рон, опуская взгляд в тарелку с омлетом. Но по тому, как он заёрзал на скамье и как сжал вилку, было ясно — успокоился он отнюдь не до конца. — Всё равно не нравится он мне. — Ты говоришь это почти обо всех, кто подходит ко мне, — тихо заметила Гермиона, уткнувшись в свой тост. Рон надулся, нахмурился ещё сильнее, но не нашёл, что возразить. Рядом Гарри сдержанно усмехнулся, отпивая чай, а Джинни, прикрыв рот рукой, сдерживала усмешку — но в глазах её блеснуло понимание. Миг — и будто бы всё снова стало обычным. Каша, чай, разговоры вокруг, шум зала. Гермиона как раз потянулась за чашкой, когда заметила, как Рон вдруг замер. Он уставился куда-то поверх её плеча — взгляд стал жёстким, лицо вытянулось. — Что…? — начала было Гермиона, но в следующую секунду голос разрезал воздух, как хлыст. — Грейнджер. На пару слов. Сейчас. Голос Теодора был спокойным, но в нём звучала такая уверенность, такая твердость, что даже воздух вокруг, казалось, стал плотнее. Он не повышал тон — но это и было самое тревожное. Это был не вопрос. Это было прямое указание. Гермиона обернулась. В зале, полном шума и движения, вдруг воцарился ощутимый момент тишины — не внешней, но внутренней, будто всё внутри неё застыло на вдохе. Он стоял прямо у нее за спиной, в проёме между столами, привлекая внимание многих учеников. И  это объяснимо — не каждый день увидишь кого-то из компании Малфоя рядом с гриффиндорским столом. Он смотрел прямо на неё, спокойно, но во взгляде читалось что-то темное. Гермиона медленно поднялась со скамьи, как будто движение это шло наперекор логике и здравому смыслу. Рон едва не вскочил за ней. — Эй! Подожди, — бросил он. — Зачем это ещё?.. — Всё хорошо, — перебила она, уже глядя только на Теодора. — Я скоро. Когда Гермиона пошла за ним, по залу словно прокатилась волна шепота. Кто-то сдержанно повернулся. Боковым зрением она заметила, что ошарашены не только гриффиндорцы, но и друзья Теодора. Шаги по каменному полу звучали как отблески чего-то тревожного. Они вышли из Большого зала и дверь за их спинами глухо закрылась. В коридоре было прохладнее, и тише. Теодор развернулся почти сразу. Быстро, как лезвие, от былой сдержанности не осталось и следа. — Что ему надо было? — спросил он, глядя в упор, не оставляя ей ни одного шанса уклониться. В голосе — леденящая ровность, за которой кипела злость. — И с каких это пор ты так любезно разговариваешь с теми, кто... — он сделал паузу, явно заменяя слова которые чуть не сорвались с языка — к тебе прикасаются без разрешения? Она молчала, переваривая услышанное. Он сделал шаг ближе, подходя почти вплотную. — Или, прости, я не всё видел? Балкон был только началом? Теперь кофе по утрам, прогулки вдоль западного крыла, обеды в библиотеке? Он был зол. Очень зол. Она молчала, и это выводило его из себя сильнее. — А твой рыжий болван? — язвительно произнес Теодор, пренебрежительно кивнув в сторону двери. — Он настолько туп, или просто не в курсе, с кем ты остаёшься наедине? Он не кричал. Он никогда не кричал. Но в каждом слове чувствовалось: он закипает. И не только от злости. От чего-то, что не укладывалось в привычные рамки. Что разъедало изнутри. Пауза. Жесткая, глухая. Он будто сам не доверял себе на секунду. Он злился, но больше всего— на себя. Потому что ему вообще было не всё равно. Гермиона стояла, будто прикованная к полу. Стены коридора сузились, воздух между ними стал гуще, чем туман над озером. — Говори, — бросил Теодор, шагнув ближе. Не угрожающе, не демонстративно — но достаточно, чтобы она почувствовала: бежать поздно. — Что он тебе сказал? Он знал, что не имеет права требовать. Он знал, что перешёл черту. Но уже не мог остановиться. Гермиона сжала пальцы в кулак, ногти впились в ладони. — Он… извинился. — Голос прозвучал хрипло, срывающимся шёпотом. — Сказал, что не помнит всего и… перебрал. Теодор на секунду прикрыл глаза. Его лицо не дрогнуло, но что-то в челюсти предательски напряглось. — Скажи, что ты ему не поверила? — произнёс он ровно, но ощущалось как он закипал внутри. Не дождавшись от неё ответа, он раздраженно закатил глаза и продолжил: — Грейнджер, тебя чуть не прижали к перилам прямо на балконе, а ты киваешь ему с улыбкой, будто он просто наступил тебе на ногу? Она залилась краской от неожиданной прямоты его слов и отвела взгляд. Он замолчал, но не потому что сказал всё. Он злился. Чёрт побери, злился так, как давно не злился ни на кого. Ни на слизеринцев, ни на отца. Ни даже на самого себя — хотя сейчас это чувство подступало особенно близко. Он понял, что среагирует, как только увидел в дверном проёме утреннего зала копну растрёпанных каштановых волос. Мгновенно. И не отвернулся, хотя должен был. Он видел, как Маклаген подходил к ней. Видел, как её фигура напряглась. Она стояла спиной, но он узнал это напряжение по изгибу плеч, по тому, как сжалась рука на ремне сумки. Он не слышал слов, но почти был уверен: она пробормотала что-то неуверенное, возможно, даже натянуто улыбнулась — просто чтобы не устраивать сцену посреди коридора и не привлекать внимание. Чтобы не показаться слабой. Чтобы скрыть неловкость. Проклятая Грейнджер. Он видел, как напрягся Уизли — и его чуть не передёрнуло. Второй раз. Второй, чёрт возьми, раз этот рыжий придурок оставляет её наедине с идиотом, который однажды уже перешёл черту. И что он делает? Смотрит в тарелку и жуёт! Как же хотелось набить ему морду. Пэнси что-то лепетала у него над плечом — её голос был как звон колокольчика в дурно построенном тоне: неуместный, фальшивый. Теодор отмахнулся, раздражённо дернув плечом, не глядя. Он встал. Не думая. Не планируя. Просто прошёл ползала, не сводя взгляда с гриффиндорского стола, с этой самой густой копны волос, которая почему-то стала не просто раздражать — а жечь изнутри. Он не мог больше молчать. Он хотел отрезвить её. Отрезать это нелепое сострадание, эту привычку находить оправдание даже тем, кто не заслуживает. Хотел вбить в неё разум, спрятанный под моралью. Но сейчас — стоя перед ней, сжав кулаки в карманах, с каждым словом, будто вырванным из глотки, — он злился уже не на неё. На себя. Потому что допустил это. Потому что встал. Потому что подошёл. Потому что стоял перед ней, и каждое её движение рождало реакцию, которую он не мог — и не хотел — объяснять. Ему должно было быть плевать. Её проблемы — не его проблемы. Она – никто. Отец выразился бы еще резче. Он знал, что стоило бы отвернуться и просто вернуться к своей пустоте, к книгам, к тьме. Но он стоял. Он говорил. Он спрашивал. И это значило только одно: Что-то пошло не так. — Я не улыбалась ему. Её голос дрогнул. Он это уловил. Конечно уловил. — Я не оправдываюсь, — добавила она с вызовом. — Просто отвечаю. Ты спросил — я ответила. Теодор чуть склонил голову — то ли в иронии, то ли в признании. — Ну конечно, — протянул он, глядя на неё с ленивой, тягучей усмешкой. — Гриффиндорская искренность. Почти трогательно. Гермиона прищурилась. — А ты, как всегда, — язвительно парировала она, — вместо того чтобы пройти мимо, выбираешь стоять в коридоре и сыпать подначками. Это у вас на Слизерине — стандартная форма общения? Он усмехнулся, не злобно, а будто с оттенком признания: — А ведь могла бы промолчать. Повернуться и уйти. Гриффиндорцы же обожают высокую драму на выходе. — А ты обожаешь разжигать её, — снова парировала она. И только уголок его губ чуть дрогнул, словно признание — почти незаметное. Молчание. Ни взгляда, ни движения — только воздух между ними, пропитанный чем-то, чего оба ещё не могли понять. Гермиона почувствовала, как внутри всё снова сжалось. Но не от страха. От странности момента— со стороны наверное показалось бы, что они стоят тут и беседуют как ни в чем не бывало. Он первым отвёл взгляд. — Не теряй голову, Грейнджер, — бросил он напоследок, и развернувшись толкнул массивную деревянную дверь входя в Большой зал. А Гермиона осталась стоять, чувствуя, как в груди что-то болезненно и гулко сжимается. Когда дверь снова отворилась, резкий щелчок столовых приборов и гул голосов из Большого зала вернули её в реальность — туда, где всё выглядело обыденно. Где за столом ждали друзья. Где она должна была просто… вернуться. «Не теряй голову». Он говорил это как упрёк. Или как предостережение? В любом случае — слишком поздно. Она не позволила себе даже взглянуть в сторону стола Слизерина. Соблазн был почти физическим — проверить, где он сидит, какой у него вид, смотрит ли на неё. Но она зацепила взгляд за потолок, потом — за гриффиндорский флаг, и наконец уверенно двинулась к своему столу. Шаги казались немного более громкими, чем обычно, сердце — чуть более настойчивым. Но она прошла, как будто ничего не произошло, и уселась между Роном и Джинни, аккуратно разложив салфетку. — Ну? — Рон наклонился ближе, не утруждая себя даже приветствием. — Что он от тебя хотел? Опять со своими слизеринскими штучками? Я вот серьёзно — он постоянно что-то выдумывает. Только и ходит, как тень. У него, между прочим, лицо такое, будто он уже успел кого-то проклясть перед завтраком. — Рон, — тихо сказала Гермиона, делая вид, что полностью сосредоточена на масле, которое мажет на тост, — сегодня наше патрулирование. Он просто передал мне студенческие чек-листы, которые раздали на собрании старост, пока я была в библиотеке. Вот и всё. Рон скривился, но ничего не ответил. Видимо, придумать, в чём подвох в чек-листах, он не успел. Гарри сдвинул брови, но тут же переключился на сову, что летала над головой и неуклюже садилась на поднос с вареньем. Зато Джинни, сидевшая напротив, склонила голову чуть набок и посмотрела на Гермиону так, будто читала между строк. — «Вот и всё», да? — прошептала она, прикрываясь чашкой. Гермиона встретилась с ней взглядом, не ответила — но по тому, как она отвернулась чуть быстрее, чем следовало бы, и как щёки едва-едва залились теплом — Джинни всё поняла. Она прикусила губу, пряча лёгкую улыбку, и откинулась на спинку скамьи. Определённо, тут было больше, чем просто «чек-листы». За столом Слизерина Блейз Забини уже пару минут как не ел. Он сидел, опершись локтями о стол, и внимательно — с тем самым ленивым, опасно знающим выражением — смотрел на Теодора. — Итак, — протянул он наконец, растягивая слова, — это что сейчас нахрен было? Теодор не ответил сразу. Он разрезал яблоко — тонко, почти с математической точностью. Словно каждое движение ножа могло отсечь лишние вопросы. — Передал чек-листы, — ровно сказал он, даже не поднимая глаз. — Ага, — с тем же тоном продолжил Блейз. — Чек-листы. Слушай, я понимаю, что у тебя там всё… сложно. Но давай, без оскорблений моего интеллекта, хорошо? Теодор отложил нож. Медленно, аккуратно. Взял ломтик яблока и положил его в рот, не спеша прожевал. Затем наконец поднял взгляд — прямой, уставившийся куда-то сквозь окна, в серое ноябрьское утро. — Хорошо, что Малфой сегодня сдох от мигрени, — почти беззвучно сказал Блейз, усмехаясь. — Он бы взорвался от такого зрелища. Теодор молча проглотил, вытер пальцы салфеткой. И только потом — спокойно, как будто констатировал погоду: — В жопу Малфоя. Блейз тихо рассмеялся. — Ну, это уже звучит честно. На миг повисла пауза. Теодор снова опустил взгляд на тарелку. Но яблоки он больше не трогал. И не ел. Он просто сидел — всё с тем же отстранённым, будто бы равнодушным выражением лица. Но пальцы на колене едва заметно сжимались в ткань. Урок истории магии прошёл так, как проходят все уроки истории магии — через зевки, глухое царапанье пера по пергаменту и монотонное бормотание профессора Бинса, пролетавшего сквозь доску и не замечавшего, что половина аудитории в открытую заняты своими делами, а другая — просто спит. Гермиона, как всегда, делала вид, что конспектирует, но даже она ловила себя на том, что в третий раз подряд перечёркивает одно и то же слово. Гул в голове после разговора с Теодором не утихал, и от этого строчки, словно упрямые волны, расплывались перед глазами, текст ускользал, а с ним и уверенность. Она пыталась сосредоточиться на словах Бинса, на хронологии восстаний, но всё внутри мешало: ссора в коридоре, взгляд Теодора, эта его язвительная усмешка... и то, как сердце стукнуло сильнее, когда он развернулся и ушёл. Что вообще с ней происходит? Она не могла этого объяснить. Не могла — и не хотела. Потому что в каждом новом вопросе скрывался ответ, который она не готова была принять. Чёрт возьми, ей не должно было быть до него дела. Но почему тогда именно он всё ещё стоял перед глазами, пока учебный зал плыл, как в тумане? Она сжала перо чуть крепче и заставила себя записать дату на полях. Пальцы дрожали. Не от страха — от невозможности сбежать от собственных мыслей. Когда урок окончился, Гарри первым вышел в коридор, дожидаясь её у двери. Она вышла, поправляя сумку на плече, и Гарри сразу подался вперёд, оттолкнувшись от стены. — Все монеты уже у ребят, — тихо сказал он. — Никто не задавал вопросов. Просто слушали, кивали, прятали и шли дальше. В его голосе чувствовалось что-то вроде лёгкого ликования, хоть он и пытался сохранить спокойствие. — Вы объяснили ребятам, что мы собираемся на 7 этаже? Гарри кивнул. Гермиона оглянулась, убедившись, что рядом никого нет, и достала из внутреннего кармана мантии зачарованный галлеон. Подержала его в ладони, сжала пальцами. На её лице появилось то выражение сосредоточенности, которое обычно бывало перед сложным заклинанием. Она сконцентрировалась и, чуть коснувшись кончиком палочки края монеты, прошептала: — Сегодня, после ужина, в семь. Галлеон в её руке чуть потеплел и цифры на его ободке, будто выгравированные невидимой иглой, начали меняться. Гарри молча вытащил свой — незаметно, из кармана, прикрываясь учебником, и, увидев те же цифры, едва заметно кивнул. — Всё работает, — сказал он, почти с благоговейным восхищением. — Это… реально гениально, Гермиона. Она скромно кивнула, но на щеках появился лёгкий румянец. Сама идея, что с помощью этого простого предмета она объединила шестнадцать человек в нечто большее, казалась почти магией сама по себе. — Слушай, — сказала она, чуть замедлив шаг, — я подумала. Она достала из кармана галлеон — тот, которым только что воспользовалась. — Может, лучше тебе вести собрания? Назначать время. Я могу забыть или опоздать — у меня старостат, дополнительные руны… иногда всё наваливается сразу. Она протянула монету. Гарри удивлённо взглянул на неё. — Ты правда хочешь, чтобы я… — Гарри, — мягко перебила она. — Это ты — причина, по которой всё это вообще происходит. Люди приходят, потому что верят тебе. Он помедлил — а потом молча вытащил свой галлеон, и они поменялись. — Ладно, — тихо сказал он. — Тогда в семь. Они уже почти дошли до развилки, когда Гарри, слегка замедлив шаг, вдруг спросил: — Гермиона, а у тебя… всё в порядке? Он не смотрел прямо, говорил почти буднично — но она почувствовала: это тот тон. Тот, в котором он говорил, когда знал, что что-то не так. Она замедлила шаг, выдохнув. — Да. Всё нормально, я просто устаю, если честно. И ситуация с Амбридж... ты сам знаешь, Гарри, это не может не давить. Гарри посмотрел на нее тем самым проницательным взглядом, и она удержалась и не отвернулась. — Нотт не доставляет проблем? Её шаг чуть сбился, но она быстро восстановила ритм. — Мы…ладим. На столько, насколько это возможно. Он всё также смотрел на неё. Без обвинений или выводов,  просто внимательно. В его взгляде не было желания вытащить всё силой — только тёплое, едва заметное беспокойство. Он всегда чувствовал, когда с ней что-то не так. С самого первого года. — Всё в порядке, — повторила она, но чуть тише. — Правда. Гарри кивнул, и они прошли дальше по коридору, а потом добавил: — Просто… Рон. Он в последнее время дико напрягается от него. Даже если не говорит прямо. Ты же знаешь, какой он. Всё держит внутри, пока не взорвётся. Он замолчал, а потом уже почти вполголоса добавил: — Ты для него не просто подруга, Гермиона. Это и так всем давно ясно. Вот оно. «Это и так всем давно ясно». То, от чего, она казалось бы, бежала, старалась не замечать. Ведь сейчас было совершенно не до этого. Да и она не была уже ни в чем так уверена. Она не ответила. Только поправила сумку и посмотрела в окно, где уже сгущались тучи — сегодня будет дождь. Когда они подошли к подземельям, холодный камень под ногами уже пробирал до костей, и воздух, как обычно, был чуть влажным — с лёгким привкусом сажи. Но стоило им дойти до поворота и приблизиться к двери кабинета, как она внезапно распахнулась. На пороге, прямиком перед ними, появилась Долорес Амбридж. Улыбка на её лице была почти ехидной — та самая, фарфорово-натянутая, от которой у Гермионы всегда по коже шли мурашки. Она скользнула по ним взглядом — надменным, оценивающим, таким, каким Пэнси Паркинсон обычно смотрела на гриффиндорцев, — и ничего не сказав, миновала их, скрывшись в тени коридора, её розовая мантия едва заметно шуршала на повороте. — Что она тут делает? — прошептал Гарри, не сводя глаз с исчезающей фигуры. — Не знаю… — тихо ответила Гермиона, уже настороженно сдвигая брови. — Но это не похоже на обычный визит. Они обменялись быстрыми взглядами и вошли в кабинет. Снейп стоял у своего стола — спиной к двери, руки заложены за спину. Но как только они зашли, он обернулся резко, с характерным взмахом мантии. И Гарри сразу понял — что бы ни произошло за минуты до их появления, настроение у Снейпа было хуже обычного, наисквернейшим, как выразился бы профессор Флитвик. — Быстрее, — процедил он ледяным тоном, не глядя на них. — За передний стол. Живо. Они молча заняли свои места. Гермиона сразу открыла учебник, а Рон кинул многозначительный взгляд на друга. Но Гарри, бросив на него вопросительный взгляд, все же не решился шептаться сейчас. Лучше дождаться конца урока. Чтобы не попасть под горячую руку. Он глянул на Гермиону — уже что-то вычитывала в учебнике. — Вы бы это видели! — воскликнул Рон, перепрыгивая через ступеньки на лестнице. — Она вошла к нему, как будто всегда там сидела, и начала с места в карьер! Прямо так: «Профессор Снейп, сколько лет вы претендовали на пост преподавателя Защиты от тёмных искусств?» Гарри фыркнул. Гермиона чуть приподняла бровь, но не перебила — Рон был в ударе. — А он такой, ну, знаешь, с этим своим мерзким лицом, выдавил: «С тех пор как он был впервые предложен». — Рон на секунду опустил голос, подражая холодной манере Снейпа, — и всё бы ничего, но она в ответ… — Рон снова скорчил рожу, вытянул губы в мерзкую усмешку, — «Я так полагаю — тщетно?» — Серьёзно? — Гарри сдержал смешок. — Клянусь! И ты бы видел его морду после этого. Ещё секунда — и он бы сжёг её взглядом. Или выкинул к чёртовой матери из кабинета! — Удивительно, что не выкинул, — заметила Гермиона, но в голосе её было не столько осуждение, сколько сдержанное восхищение. — Думаю, он прикусил язык. А ещё — у него, по-моему, челюсть дёргалась. Знаешь, так… — Рон изобразил, как у Снейпа подрагивает уголок губ, — будто он вот-вот произнесёт «Авада Кедавра», но вспомнит, что за это увольняют. Рон был доволен. Не просто доволен — сиял от удовольствия, как будто сам уел Снейпа вместо Амбридж. И Гермиона, хоть и пыталась сохранять серьёзность, не удержалась — уголки губ предательски дрогнули. Они уже приближались к дверям Большого зала, когда Рон, ещё не закончивший восторгаться, добавил: — Я вам говорю, это был момент года. Даже если сегодня кто-то случайно превратит Малфоя в хорька, — он махнул рукой, — этот день уже не перебить. — Не говори глупостей, — покачала головой Гермиона, но улыбка не сходила с её лица. Гарри толкнул дверь, и их накрыл привычный гул: звон ложек, журчание чая, запах запеченной курицы и поджаренных грибов.