Часть 12

Гермиона в который раз провела пальцем по поверхности галлеона — золото было тёплым от её ладони. Она пришла раньше всех, чтобы собраться с мыслями. Ей предстоит открыть выручай-комнату и объяснить другим, как это работает. Она напряженно смотрела на носы своих коричневых кед, и пыталась сосредоточиться.  Лёгкое напряжение в груди не отпускало, хотя она и пыталась унять его дыханием. Вокруг — ни души. Только тишина седьмого этажа, мягкий шорох гобелена с танцующими троллями и шелест шагов, отзывающийся в голове эхом воспоминаний. Она стояла прямо перед гладкой каменной стеной, за которой — она знала это точно — замок слышал её. Чувствовал. Шаг. Разворот. Шаг. Разворот. Три раза пройти мимо — с мыслью чёткой, сосредоточенной, почти звенящей в голове. Безопасное место. Просторное. Защищённое. Для тренировок. Для отряда. Для борьбы. Её шаги отдавались глухим эхом в пустом коридоре седьмого этажа. Вокруг — лишь мерцание факелов, шелест гобелена, на котором тролли в балетных пачках продолжали свои нелепые пируэты, не замечая происходящего. Воздух казался плотнее обычного, как перед грозой. Или как перед выбором, который невозможно отложить. Гермиона пыталась сосредоточиться, собрать мысли в чёткую команду, выжечь лишнее… но в мозгу назойливо крутилась другая. А вдруг мои мысли уйдут не в то русло? Вдруг Комната… снова откроется той — его местом? В голове вспыхнуло воспоминание: скрип подвесных книжных полок у самого свода, пыльный заряженный воздух, ледяная тишина, пульсирующая в полумраке. И Теодор, стоящий в ней так, будто это — не просто его тайна, а его отражение. Она вздрогнула и зажмурилась на миг, сжав пальцы в кулак. Нет. Это моё. Моя Комната. Моя цель. Но внутри — всё равно жила злость. Не на него. На себя. За то, как легко его тень прокрадывается в самые важные моменты. Даже саму выручай-комнату она нашла потому, что слепо шла за его именем на карте Мародеров. Она напряженно выдохнула, как перед экзаменом. И с силой сжала галлеон в ладони, ощущая, как тепло металла будто врастает в кожу, якоря её в настоящем. Здесь. Сейчас. Первые шаги в коридоре заставили её обернуться. Гарри и Рон — один сосредоточенный, другой будто слегка побледневший — шли рядом, переглядываясь. Рон держал руки в карманах, Гарри — уже проверял свою монету, как будто всё ещё не верил, что она работает. — Всё в порядке? — негромко спросил Гарри, глядя на Гермиону. Она кивнула, чуть резче, чем хотела, и спрятала галлеон обратно в карман. — Остальные вот-вот подойдут. За ними подошли Джинни и Полумна — одна с уверенным шагом и чуть прищуренным взглядом, вторая — будто плыла в своём ритме, слегка повернув голову, будто прислушиваясь к голосам, которых никто больше не слышал. Затем — Дин, Невилл, Лаванда, Майкл, Энтони, Терри, Джастин… И постепенно у стены собралась почти вся группа. Одни — с возбуждёнными лицами, другие — с тенью сомнения в глазах. Гермиона поочерёдно встречалась взглядом с каждым, отслеживая, все ли на месте. Все — кроме одного. А вдруг он всё-таки придёт? Нет. Но она больше не позволяла себе смотреть в конец коридора. Не позволяла оборачиваться. Даже не позволяла себе думать. Комната пока не появилась — Гермиона ждала, чтобы все собрались. Но внутри неё всё ещё щемила та самая тонкая, упрямая струна надежды. Она притихла, как тлеющий огонёк, но не исчезла. Ты сказал — не придёшь. И ты сдержал слово. Конечно. Когда все были на месте, Гермиона пояснила, как работает комната и принцип того, как ее обнаружить. Им нужно было искренне сформулировать свою нужду, и главное было делать это схожим образом, чтобы для всех открывалась одна и та же комната в следующие разы, в случае если Гермиона не сможет прийти. Безопасное место. Просторное. Защищённое. Для тренировок. Для отряда. Для борьбы. Комната пока не появилась. Гладкая стена по-прежнему молчала, будто выжидала. А Гермиона — сжалась внутри, словно весь замок в этот момент смотрел только на неё, в давящем ожидании. Слова, как заклинание, пульсировали в голове: просторное, безопасное место для тренировок. Наше. Она чувствовала, как будто кто-то вцепился в её мысли изнутри — то ли память, то ли страх — и пытался сбить фокус, повернуть её в другую сторону. Не вспоминай. Не думай о нём. Не дай мыслям увести. Не сейчас. Она ощущала взгляды — даже если никто не смотрел. Шёпоты. Дыхание позади. Вес ожидания, который давил сильнее, чем любой груз. Если я ошибусь… если Комната снова выберет его, из-за моих воспоминаний…или не откроется вовсе... Она подавила это. Выжгла. Прогнала. Мысленно она цеплялась за образ: защищённое пространство, залы для тренировок, книги, мишени, подушки для падений, приглушённый свет, уют и комфорт для их занятий. Не место для тайн. Место для защиты и учебы. — Как думаешь, это сработает? — прошептал Рон. Она не обернулась. Слишком боялась сбить ход мысли. Но ответила. Чётко. — Сработает, — сказала она. — Уже сработало. Хотя внутри всё ещё жила та самая струна. Тонкая, упрямая. Надежда, от которой она старалась избавиться. И именно в этот момент, когда внутри всё сжалось — стена дрогнула. Воздух перед ней начал меняться. Камень отступал, превращаясь в дверной проём. Замок услышал её. Комната возникала. На этот раз — ее Комната, их  комната. Отряда Дамблдора. — Она… появилась, — прошептала Джинни первой. Все замерли. На гладкой, казавшейся стене между гобеленами теперь чётко виднелась тёмная, резная дверь. Она будто выросла из камня, живая и древняя. Каскад замысловатых символов по краям, медная ручка, тускло поблёскивающая в свете факелов. — Ну ни фига себе, — выдохнул Симус, подойдя ближе. — Это что, всегда так происходит? — Нет, — тихо сказала Гермиона, чувствуя, как у неё слабеют колени. — Только если просишь по-настоящему. Гарри протянул руку, дотронулся до ручки. Она была тёплой — как будто ждала именно его. — Готовы? — спросил он, обернувшись. — Уже давно, — сказала Полумна, улыбаясь в свою странную, светлую сторону. Джастин кивнул. Дин и Терри переглянулись — и шагнули ближе. Все были в настрое. Гарри толкнул дверь. Внутри царила тишина. Но не пустая — живая, наполненная. Пространство простиралось дальше, чем мог вместить разум: высокие потолки с изогнутыми деревянными балками, словно в старинном зале. Потолок терялся в мягком сумраке, озарённом парящими свечами. Стены были уставлены полками с книгами по заклинаниям, обороне, дуэлям. Вдоль одной из стен висели старинные зеркала, по другой — аккуратно выстроились шкафы с тренировочными перчатками и прочим снаряжением. Где-то сбоку — мишени для тренировки заклинаний. В дальнем углу — подушки, аккуратно сложенные в стопки для падений и отработки заклинаний. Всё было продумано. Всё — в точности так, как представляла Гермиона. — Ого… — Рон медленно обвёл взглядом зал. — Я даже не знаю, что круче — это место или то, что оно просто взяло и появилось. — Здесь… комфортно, — произнёс Невилл, потрогав край ковра на стене. — И как будто… защищённо, что ли. — Это потому, что Комната появляется только тогда, когда она действительно нужна, — объяснила Гермиона, шагнув вперёд. — И она всегда принимает ту форму, которая помогает лучше всего. — Круто, — кивнула Джинни, разворачиваясь на месте. — Вот теперь это по-настоящему. Гарри сделал несколько шагов вперёд, и его взгляд задержался на окне — за ним открывался вид — лес, туман, и легкие лучи, пробирающиеся сквозь туман. Именно таким он представлял себе идеальный тайник. Он оглянулся на остальных. — Добро пожаловать на нашу первую настоящую тренировку. Гермиона, стоя чуть позади, в первый раз за день позволила себе улыбнуться. По-настоящему, не сдерживаясь. Гарри стоял в центре просторной, залитой мягким светом Комнаты, было видно что он тоже нервничает. Он глубоко вдохнул, оглядывая собравшихся. — Спасибо, что пришли. Знаю, это не совсем… обычное занятие. Мы не профессора. Это не расписание. Никто не будет ставить вам оценки. Невилл нервно переступил с ноги на ногу, держа палочку, как будто она могла укусить. — Но если вы здесь — значит, вы уже понимаете. Никто нас не защитит. Если мы хотим быть готовыми — нам придётся научиться самим. Не только теоретически, но и на практике. Он сделал шаг вперёд. Гарри стоял у края тренировочной площадки, освещённой мягким, ровным светом, льющимся сверху будто из невидимого потолка. За его спиной манекены выстроились в линию — зачарованные, с зачарованным терпением ждали, когда по ним пройдут первые заклинания. Вся группа замерла в ожидании. Каждый ждал сигнала. Гарри перевёл дух, провёл ладонью по клетчатой рубашке, словно собирая мысли, и заговорил — негромко, но достаточно уверенно, чтобы все услышали. — Начнём с простого. Диффиндо. Заклинание рассечения. Полезное, универсальное. Оно пригодится не только в бою, но и в жизни — разрезать ткань, канат, переплетённую лозу. Но если вы не сконцентрированы — оно лишь поцарапает или не подействует вовсе. Он прошёлся взглядом по собравшимся, задержавшись на каждом лице. — Второе — Остолбеней. Быстро. Чётко. Без лишних движений. Это не просто слова, это — намерение. Цель. Удар. Он сделал короткий взмах палочкой — бросив заклинание в манекена. Четко, без раздумий. — Я знаю, что многие из вас уже пробовали оба этих заклинания. Может, даже удачно. Но здесь мы не просто повторяем — мы оттачиваем. Потому что, когда всё пойдёт не так — вы не будете иметь права на ошибку. И либо вы будете готовы… либо — нет. Он замолчал на секунду, давая словам осесть. — Ладно, — кивнул Гарри, — приступим. Палочки замелькали в воздухе. Мягкие взмахи, чёткие слова. «Диффиндо!» — и ткань на манекенах взвизгивала, рассечённая тонкой линией света. Кто-то промахивался, кто-то замирал, собираясь с духом. Искры вспыхивали и гасли, заклинания рождались и исчезали, отражаясь от стен и зеркал. В воздухе пахло магией — острой, свежей, как после грозы. Звук, цвет, энергия — всё перемешалось, словно Комната сама вдохнула в них жизнь и наблюдала, как они учатся быть сильнее. И в этом ритме, в этих движениях было что-то большее, чем просто магия. Невилл, как и ожидалось, запутался первым. Палочка дрожала в руке, губы еле успевали за мыслями, а само заклинание рождалось будто с натугой. Он шептал «Диффиндо» с такой нерешительностью, будто извинялся перед манекеном. Свет лишь едва вспыхивал на кончике палочки и тут же гас. Гарри подошёл к нему — без раздражения, без спешки. В его голосе звучала поддержка, не приказы. — Невилл, смотри… — он мягко коснулся его руки, поправляя захват. — Вот так, увереннее. Ты не ломаешь — ты разрезаешь. — Вдохни — и сделай одно чёткое движение. Невилл глубоко вдохнул. Поправил стойку. Взгляд — вперёд, не вниз. И взмахнул палочкой: — Диффиндо! На манекене, едва заметно, ткань дрогнула — слабый, но ощутимый надрез. — Получилось! — выдохнул он, глаза широко раскрылись и он по инерции кинул взгляд в сторону Полумны, лицо засияло облегчением. Внутри — робкая, но искренняя радость. Гарри сдержанно улыбнулся. — Получилось, — подтвердил он. — А дальше — будет лучше. Главное, не останавливайся. Невилл кивнул — неуверенно, но с тем упрямством, которое всегда прятал глубоко внутри. Он понимал: ему нужно больше времени. Больше тренировок и он будет тренироваться. Снова и снова, пока не получится так, как надо. Чжоу стояла неподалёку, сосредоточенная, но слегка напряжённая. Она колебалась секунду, затем подняла руку — нерешительно, но достаточно высоко, чтобы её заметили. — Эм… прости Гарри, можно ещё раз? — сказала она. — Ты… как-то по-другому повернул кисть, я не уловила. — Конечно, — отозвался Гарри, уже подходя ближе. Его голос был мягким, ободряющим. — Смотри. Он встал за её спиной, не слишком близко, но достаточно, чтобы обхватить её руку, направляя движение палочки. — Не снизу вверх, а по дуге. Чувствуешь? — прошептал он, ловя её взгляд. Чжоу кивнула. Глаза её чуть блестели от напряжения и ... чего-то еще. — Да… — выдохнула она чуть тише, чем нужно, и её голос почти затерялся среди щелчков заклинаний. В другой части комнаты, словно по сигналу, Джинни резко обернулась. Рука с палочкой дёрнулась, и невольная искра вырвалась, угодив в подушку, на миг осветив её лицо. Только стянутая линия губ и жёсткий прищур. Она смотрела на них, не отрываясь: на Гарри, на Чжоу, на его руку, что лежала поверх ее. И перевела взгляд на свою — сжатую до побелевших пальцев. Гермиона заметила это. Словно почувствовала напряжение в воздухе. Она молча подошла, коснулась плеча подруги —, мягко, как будто отводя бурю. — Они.. Он просто пытается ей помочь, как и всем остальным. — она на секунду замолчала, но тут же добавила — Ты отлично справляешься, особенно с «Остолбеней». У тебя движения чище, чем у половины из нас. Джинни молчала. Потом глухо выдохнула и, не глядя в сторону Гарри, кивнула. — Повторим вместе? — предложила Гермиона. Голос её был спокоен. Ни упрёка, ни жалости. Только ровное, тёплое присутствие. Такое, которое не тянет вниз, а держит, когда ты почти сорвалась. Джинни чуть расправила плечи. Улыбнулась — коротко, не до конца, но по-настоящему. — Давай. И в воздухе снова вспыхнули заклинания. Но на этот раз — сосредоточеннее. Чётче. Сдержаннее. Потому что волшебство — это не только палочки. Это то, как ты держишь себя, когда внутри уже всё дрожит. Тренировка длилась уже сорок пять минут и до патрулирования оставалось всего пятнадцать. Сначала всё было как в вихре — заклинания вспыхивали, пульс учащался, слова эхом отражались от стен. Но с каждой новой попыткой движения становились точнее, заклинания — мощнее, а их собственные голоса — увереннее. Усталость постепенно накатывала. Кто-то уже присел на мягкие подушки у стены, кто-то стянул мантию, кто-то хохотал от облегчения после удачного заклинания. В комнате пахло нагретым воздухом, чуть обугленной тканью и чем-то ещё — невидимым, но ощутимым: будто сама Комната одобряла их старания. Гермиона вытерла лоб рукавом и посмотрела на часы. — Мне пора, — сказала она, подойдя ближе к Гарри. Голос был спокойным, но немного глухим от напряжения. — Патрулирование. — Хочешь, я провожу? — быстро вызвался Рон, вскакивая с подушки. — Не надо, — улыбнулась она, мягко улыбнувшись ему в ответ. — Мне недалеко. Просто… Будьте осторожны, хорошо? Дверь сама исчезнет после вас, выходите по двое и не сразу. Гарри кивнул, уже задумчиво глядя на свой галлеон. — Не беспокойся, я проконтролирую. Всё на удивление прошло хорошо, не так ли? Лучше, чем я думал, — он улыбнулся взъерошив волосы. — Я скажу, когда следующая. Всё на удивление прошло хорошо. Она кивнула ему в ответ и обвела комнату взглядом. Многие участники разговаривали друг с другом — уже не как просто одноклассники, а как команда. Те, кто ещё утром не доверяли друг другу — теперь смеялись, спорили, обсуждали. Что-то начало происходить и ей это нравилось. И всё же… Когда Гермиона повернулась к выходу, в груди всё ещё царапала мысль. Он все-таки не пришёл. И почему-то все это ощущалось не как победа. А как значимая, но ощутимая потеря. Дверь мягко закрылась за ней, она шла быстро, почти бегом, петляя по коридорам Хогвартса. Долгий вечер в Выручай-комнате стоил того — определённо. Но теперь… Теперь Гермиона уже слышала, как гулко отдаются её шаги в пустых коридорах. На ней всё ещё были узкие чёрные джинсы, коричневый свитер в широкую вишневого цвета полоску, мягкий, тёплый — будто укрывающий от всего мира. И, конечно, старые коричневые кеды, слегка стершиеся по краю — удобные, но совсем не похожие на строгую форму старосты. Волосы распущены. Ни значка, ни мантии. Отлично. Просто идеально, — промелькнуло у неё в голове, когда она завернула к назначенному месту встречи. Она волновалась. Теодор. После его слов. После её ответа. После взгляда, который остался в памяти острее любого заклинания. Она поймала себя на мысли, что волнуется перед каждым патрулированием с ним, потому что не знает как оно пройдет и что произойдет на очередном. С ним все было хаотично, даже обычный разговор- никогда не знаешь куда он зайдет. Когда она свернула в тёмный, каменный коридор, где обычно начинали вечерние обходы, сердце у неё стучало как заклинание "Редукто" — коротко, взрывно, в груди. Там было темно, горели только несколько факелов. Он стоял, прислонившись к стене — спиной к ней. Склонённая голова, руки в карманах, поза безмятежная. «Мне бы его спокойствие», — с раздражением подумала Гермиона, пытаясь совладать с дрожью, которая будто прокралась под кожу.Он услышал её приближающиеся шаги и поднял голову, когда она подошла ближе. Взгляд — прямой, пристальный, изучающий. Скользнул по ней сверху вниз, как будто отмечая каждую деталь: выпрямленные плечи, мягкий свитер, немного заправленный в узкие джинсы, — и вернулся к глазам. — Грейнджер… — голос у него был хрипловатый, вкрадчивый, но черт, такой притягательный. — Кто бы мог подумать: в мирной обстановке ты ещё опаснее. В бою хотя бы палочку видно сразу. Гермиона поджала губы, не отводя взгляда. Его слова не были злыми, но в них чувствовалось что-то такое… что лишало воздуха. Он медленно оттолкнулся от стены и выпрямился — всё такой же спокойный, собранный. И всё такой же опасный, только по-своему. "Это просто обход. Просто он. Просто слова" — сказала она себе. Но почему тогда весь воздух в коридоре будто исчез? Это будет долгий вечер. И вовсе не из-за патрулирования. Они шли по коридорам, в основном молча. Каменные стены казались глухими, как будто сами слушали. Несколько раз Гермиона пыталась сосредоточиться на шагах, на скрипе факелов, на звуках далёких голосов — но всё упиралось в присутствие Теодора рядом. Его шаги были бесшумны, взгляд — скользящий, читающий. Столько вопросов у нее было. — Не бойся, Грейнджер, — лениво обронил он в какой-то момент, когда они свернули к лестнице, рядом с коридором ведущим в сторону выручай-комнаты. — На седьмой этаж сегодня не поднимаемся, твой отряд успеет замести следы восстания. Она почти не улыбнулась, но внутри что-то дрогнуло. — Как мило, что ты беспокоишься, — парировала она с сарказмом. — Ммм, я вообще заботливый, — бросил он с кривоватой ухмылкой, поднимаясь по ступеням. — А куда это мы? — спросила Гермиона, когда лестница перед ними неожиданно не закончилась поворотом в коридор, а устремилась вверх — к самой тьме. Теодор обернулся через плечо, и в лунном свете его глаза поблёскивали с каким-то почти лукавым светом. — Астрономическая башня, — произнёс он как будто невзначай. — Проверим, не устраивает ли кто-нибудь вышеупомянутую грязную романтику под звёздами. Очень популярное место для тех, кто считает, что их не видно. Она закатила глаза, но уголки губ всё же дёрнулись. Сегодня в его голосе не было ни колкости, ни яда — один только сарказм, почти… лёгкий. Почти весёлый. «Он даже снял со старшеклассника с Гриффиндора всего десять очков, хотя тот курил у входа в совятню», — мысленно отметила Гермиона. «И с пуффендуйки — тоже десять, хотя она шепталась с бойфрендом в темноте, и явно не о домашке». Кто бы мог подумать — добрый Нотт. Конец света». Когда они подошли к винтовой лестнице, ведущей к самой вершине башни, Гермиона остановилась на шаг раньше — и, не скрываясь, вскинула бровь, скрестив руки на груди. — Сегодня ты первый, — с невинной улыбкой произнесла она, наклоняя голову в сторону лестницы. — Придется пожертвовать дополнительными двадцатью очками Гриффиндору за «великолепный вид», или как ты там говорил? Она всеми силами старалась звучать ровно, не выдавая внутреннего смущения. Теодор остановился, взглянул на неё исподлобья и тихо фыркнул, будто действительно был возмущён её прозорливостью. — Вот так, значит? Даже немного поэтичного восхищения уже не пропускаешь? — Его голос был игривым, с лёгкой тенью досады. — Поэтичное восхищение у тебя выходит подозрительно прагматично. Особенно, когда оно конвертируется в очки, — парировала Гермиона. Тео усмехнулся, покачав головой, и, чуть склонившись вперёд, как бы сдаваясь, прошёл мимо неё. — Как скажешь, староста, — бросил он через плечо, но она заметила улыбку. Его шаги зазвучали на камнях лестницы, а Гермиона, чуть прикусив губу, чтобы не выдать улыбку, последовала за ним, глядя, как его фигура исчезает в полумраке наверху. Ей начинали нравится в эти лёгкие перебранки, полные иголочек и поддёвок. Они ощущались намного легче, чем темная магия и руны в его личном месте покоя. Теодор поднялся первым — легко, будто не шёл, а скользил по каменным ступеням, без спешки, но и без колебаний. Гермиона, чуть замедлив шаг, вслушивалась в звук его шагов, ощущая, как каждый новый виток лестницы приближает их к точке, где воздух становится тоньше, а разговоры — опаснее. Башня была пуста. Только луна, вьющийся ветер, и редкие тусклые факелы, расставленные вдоль стены. Внизу в лощине мерцали огни деревни, окна Хогвартса сверкали как звёзды на земле. Холодный, но такой чистый, будто сам замок подышал глубоко. Теодор, не теряя ни секунды, запрыгнул на парапет — как будто был дома. Мантия скользнула с плеч, обнажив серую рубашку и лёгкую расслабленность в каждом движении. Он достал сигарету, щёлкнул пальцами — вспышка кончика, и лёгкий запах табака растворился в воздухе. У Гермионы вдруг появилось чувство, что он пришёл сюда не из-за патрулирования. Или не только из-за него. — Знаешь, — выдохнул он, не глядя на неё, — сегодня даже не скучно. Я снял по десять баллов со всех — чисто из спортивного интереса. Вдруг кто-то начнёт жить ярче, когда теряет? Он повернул голову и взглянул на неё — пристально, с тенью лукавства в глазах. — Но тебя, Грейнджер, порадую. С седьмого этажа сегодня ни звука. Похоже, твои благородные друзья успели рассосаться. Можешь вздохнуть с облегчением — никаких штрафных баллов за «бурную внеклассную деятельность». Он снова посмотрел перед собой, затянулся, и дым улетел в ночь, смешавшись с ветром. Гермиона молчала, глядя на него — на это спокойствие, на эту позу будто вечного наблюдателя, которому всё видно, но ничего не важно. А внутри у неё всё вибрировало. От раздражения. От напряжения. От того, что он снова и снова оказывался слишком близко — не физически, а как будто внутри ее головы. — Ты куришь, чтобы заполнить тишину? — вдруг спросила она. Он усмехнулся, не оборачиваясь. — Я курю, чтобы не сказать лишнего. Пауза. Секунда. Осознание. — А ты смелая, раз ходишь сюда со слизеринцем, оставаясь наедине после отбоя, — вдруг проговорил он серьезно, но в его голосе проскользнула игривость. Их взгляды встретились. Тишина повисла между ними. Но не неловкая — почти удобная. Почти… Идеальная, — пронеслось в её голове. Для того, чтобы сказать что-то важное. Гермиона сделала шаг вперёд. Не к нему — просто ближе к перилам. Сердце стучало как проклятое. Но на губах — ровная, почти насмешливая улыбка. — Я сюда пришла, чтобы проверить, остался ли в замке хоть один человек, с которым можно поговорить не на виду у всех. Без масок. Теодор снова затянулся. И на этот раз — медленно, с тенью чего-то почти... серьёзного в глазах. — Не уверен, что я тот, кого ты ищешь, Грейнджер. — И всё же, — продолжила она, не сводя с него взгляда, — ты пришёл в Кабанью голову. Она не задавала вопрос напрямую — но это и был вопрос. Сквозной. Острый. Теодор не сразу ответил. Он снова отвёл взгляд — будто в сторону звёзд или в себя. — Люблю странные места, — пробормотал он, стряхивая пепел. — Пыль. Шорохи. Люди, которые думают, что никто за ними не смотрит. — Не смешно, — тихо сказала Гермиона. — Я и не старался. Он поднял на неё глаза. Ровно, спокойно. Почти пусто. — Ты пришёл, но не остался, — проговорила она, чуть громче. — Почему? И пусть голос звучал уверенно, внутри всё дрожало — от волнения, от неуверенности,  а имела ли она вообще право спрашивать его? Она ему никто, они на враждующих факультетах, они почти не общаются, если говорить про нормальное общение. С чего ему вообще играть по ее правилам? Её вопрос повис в воздухе, как нитка паутины в лунном свете. Тео молчал, молчал долго. Настолько долго, что Гермиона уже успела пожалеть, что спросила. Все это время она напряженно молчала, делая вид что активно рассматривает заинтересовавший ее темный лес. Было холодно, сквозной ветер резал похлеще «Диффиндо», но она ждала. А потом он заговорил — всё так же тихо, с тем странным спокойствием, за которым , как ей казалось, всегда пряталась буря: — Потому что в любой комнате всегда есть кто-то, кто следит за выходом. Он усмехнулся, криво. Без веселья. — Я — один из них. Гермиона нахмурилась. Это не ответ. — Это ничего не объясняет. Он откинулся чуть назад, позволив ветру спутать волосы, волнами спадающими на лоб. — На вашем собрании было шестнадцать человек. Ты хочешь, чтобы я стал семнадцатым. Символом чего? Единства? Он наклонился вперёд. — А что, если я — напоминание? О том, что не все на одной стороне. Что кое-кто всё ещё колеблется. Что даже если кто-то молчит — это не значит, что он безразличен. — Ты боишься? — выдохнула она. Он прищурился. — А ты — нет? Ответа у неё не было. Только стук в груди. И ощущение, что с каждой его фразой они не расходятся, а приближаются — к границе, которую ещё никто не осмелился перейти. — Тогда зачем ты пришёл? — спросила она почти шёпотом. — Ты ведь понял, что это письмо было от меня, или Гарри. Он не сразу ответил. Но когда заговорил — его голос был уже другим. Чуть хриплым. Честным. Почти. — Хотел увидеть, как далеко ты готова зайти. Он выдохнул дым в ночь. — И как близко я позволю себе стоять. На башне воцарилась тишина. Сердце билось с бешеной скоростью. Слова упали в неё, как камни в воду — медленно, но с неизбежным эхом. Внутри всё всполошилось. Буря. Что он имел в виду? Это прозвучало так… лично. Интимно. Почти как признание. Но ведь это невозможно. Они — не союзники, не друзья. Скорее даже враги, если проанализировать все пять лет обучения,  нежели друзья. Они же вечная головная боль друг для друга в любом диалоге — он язвит, она кусается. Что это тогда? Манипуляция? Он не смотрел на неё. И тем более — не торопился что-то объяснять. Молчал выпускал дым, и снова делал затяжку. И именно тогда, когда Гермиона подумала, что сердце вот-вот разобьётся о рёбра, он заговорил — буднично, будто между прочим: — Чему вы сегодня учились? На тренировке. На миг она колебалась. А потом — выпрямилась внутри всё ещё было зыбко, но он знал, был там, видел. Бессмысленно скрывать. — «Диффиндо» и «Остолбеней», — спокойно сказала она. — Рассекающее и парализующее. Гарри показал технику, мы отрабатывали в парах. Кто-то справился быстрее, кто-то дольше. Её взгляд коснулся его лица, выискивая в нем реакцию на сказанное — и она заметила: он слушает внимательно. — Вы бы ещё с «Люмоса» начали, — протянул Теодор, качнув головой и глядя вдаль, в свет огней, как будто разговор его только слегка занимал. — Хотя, возможно, он тоже требует тренировки. Вдруг кто-то забудет, как включить свет в шкафу. — А ты, я смотрю, сам родился готовым дуэлянтом, — парировала Гермиона с тонкой тенью раздражения. — Или просто забыл, как это — начинать с основ? Он повернул голову, медленно. Почти лениво. Но в глазах — вспыхнул вызов. — Я просто не люблю терять время на очевидное, — ответил он. — Особенно когда впереди гораздо более… серьёзные угрозы, чем криво произнесённый «Остолбеней». Гермиона выдержала паузу, стараясь усмирить раздражение. — Гарри уж точно виднее, с чего стоит начинать, как минимум потому, что он единственный кто умеет вызывать телесного патронуса. — Настоящего, — отчеканила она, вздернув подбородок. Он посмотрел. Долго. Тягуче. Ветер поднял края его мантии, как тень перед бурей. Лицо оставалось каменным, но глаза… в них полыхнуло нечто почти вызывающее. Как же она его бесит. — Правда? Сухо бросил он и вытянул руку. Резко, в одну плавную дугу. Палочка вылетела из рукава, как продолжение его самого. — Expecto Patronum, — спокойно, не отводя от нее глаз, но с такой плотностью в голосе, что воздух, казалось, дрогнул. Гермиона дернулась — непроизвольно — когда справа прямо у ее ноги, из тьмы вспыхнуло серебряное пламя. И за долю секунду приобрело очертание. Лёгким, гибким, стремительным очертанием. Формой. Лиса. Патронус в виде лисы — живой, гибкий, с мерцанием, похожим на шелест серебра — мягко ступил на камень и прошёлся вдоль парапета, осветив Гермиону холодным сиянием. Оно скользнуло по её лицу, по глазам, в которых отражалась и тень восхищения, и… поражения. Она медленно повернулась к нему. Он еще смотрел на неё. Все также — прямо. Долго. С откровенным, почти ленивым торжеством. — Что, Грейнджер? — протянул он, слегка наклонив голову. — Не ожидала, что в списке «Слизеринец. Насмешник. Потенциальный пожиратель смерти» найдётся ещё и пункт: «умеет вызывать патронуса»? Его лиса прыгнула на парапет и, закружившись, устроилась прямо у его ноги. Теодор даже не взглянул на неё. Только скрестил руки на груди, чуть подался вперёд, будто смакуя мгновение. — Хотя, признаюсь, — он усмехнулся, — мне польстил этот взгляд. Он сделал шаг к ступеням, но Гермиона вдруг резко, как будто сама не отдав себе отчёта, шагнула вперёд. — Тео, — вырвалось. Он замер. Не сразу — будто решал, стоит ли останавливаться. Но, в конце концов, повернул голову. Медленно. В пол-оборота. —М? Она смотрела на него, сердце стучало в висках. Слова уже были на языке, вырвались без предупреждения: — Как тебе… удаётся? Он не шелохнулся. Только взгляд стал чуть темнее. Настороженнее. — Что именно? — Сочетать… — она сглотнула. — Тьму. И свет. Ты… ты занимаешься тёмной магией. Я это видела. И при этом вызываешь телесный Патронус. Настоящий. Так не бывает. Молчание. Она уже пожалела, что задала этот вопрос. Но отступить — теперь было невозможно. Слишком много. Слишком поздно. С каждым проклятым патрулированием он оставлял за собой не только шаги — но и следы в её голове. Вопросы множились, как шёпот в библиотеке, и каждый был острее прежнего. Её привычная логика трещала под натиском чего-то сильнее — любопытства, жадного, упрямого. Желания докопаться до сути. Разобрать по кусочкам. Разобрать его по кусочкам. И в этом стремлении — уже не было только знаний. Теодор медленно развернулся к ней полностью. В его взгляде не было ни раздражения, ни насмешки — только настороженное, почти опасное спокойствие. — Ты действительно так уверена, что тьма и свет не могут сосуществовать? — его голос прозвучал мягко. Почти шепотом. — Или просто хочешь, чтобы всё было по правилам? Он сделал шаг ближе. Совсем не угрожающе — но достаточно, чтобы воздух между ними сгустился. — Может, ты просто боишься, что я не укладываюсь в твою систему координат, Грейнджер. Он говорил медленно, без нажима. Но каждое слово ложилось точно. Между рёбер. — А может... ты боишься, что твоя система трещит по швам каждый раз, когда соприкасается со мной. Он сделал еще один шаг, оказавшись прямо перед ней. Воздух между ними уже дрожал, как натянутая до предела струна. Гермиона замерла. — Так же, — продолжил он, — как сейчас трещит по швам твоё пресловутое спокойствие... Он провёл пальцами по её запястью — медленно, будто читал между строк. Туда, где всё ещё хранилось заклятое, стёртое, но не забытое. Где под кожей, глубоко, всё ещё жгло воспоминание: "Я буду послушна." Кровь ударила в уши. Воздух вокруг сгустился, как грозовое небо, Гермиона забыла как дышать. — ...от моего касания? Его голос был почти шёпотом. Не угроза. Не насмешка. Вызов. Он всё ещё стоял близко. Слишком близко. Близко настолько, что тень от его лица, едва освещённого луной, плавно легла на её щёку. Его дыхание — горячее, спокойное, вызывающе равнодушное — медленно скользнуло по её коже, будто лаская и одновременно бросая вызов. Теодор задержал взгляд на её губах на мгновение дольше, чем было позволено, и в этом молчаливом ожидании Гермиона почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось. Он наклонился к ней — медленно, мучительно медленно, с преднамеренностью охотника, — и только в последний миг его лицо слегка сместилось, склоняясь к волосам рядом с её ухом. Она замерла. Весь мир вокруг исчез, вытесненный его близостью, и теперь Гермиона даже не пыталась дышать. Его запах, слишком хорошо знакомый и пугающе притягательный — глубокий, древесный, смешанный с чем-то острым, ночным и опасным, — накрыл её волной, проник в сознание и разбил на осколки её последнюю защиту. Жар залил её щёки, сердце болезненно колотилось, готовое пробить рёбра. Он заговорил тихо — его голос, глубокий и с мягкой угрозой, прорезал густое напряжение между ними: — Скажи Поттеру... Он намеренно сделал паузу, явно наслаждаясь её оцепенением и тем, как она беспомощно ловит каждое его слово: — ...чтобы научил тебя дышать. Хотя бы рядом со мной. Нужно начать с основ. Гермиона резко отшатнулась назад, будто её обожгли — не от страха, а от болезненного осознания, что он увидел её насквозь, что попал точно в цель. А Теодор спокойно выпрямился, расправив плечи с небрежным достоинством. Словно ничего и не было. Словно ничего не сказал. И уже больше не удостаивая её даже беглым взглядом, немного холодно бросил через плечо: — Идём, Грейнджер. Дежурство окончилось десять минут назад. И шагнул в темноту коридора, оставив за собой только запах, жар и тишину, в которой её дыхание действительно пришлось искать заново. Лиса спрыгнула с парапета и растворилась в воздухе. Она не помнила, как пошла за ним — будто на привязи, невидимой, но непреодолимой. Не помнила, как его шаги гулко отдавались в коридоре. Как он насвистывал что-то небрежное, почти беззаботное — мелодию, которая теперь будет преследовать её во сне. Она не помнила, как прошла мимо портрета, как проскользнула в гостиную, где ещё горел приглушённый свет. Как поднялась в свою спальню. Всё это — провал. Этот провал — страшнее заваленной контрольной, экзамена, СОВ. Она была открытой книгой для слизеринца и теперь она ощущала провал. Остался только его голос, шепот, словно отпечаток на коже: «Скажи Поттеру, чтобы научил тебя дышать. Хотя бы рядом со мной.» Её пальцы дрожали, когда она сняла свитер. Сердце колотилось, будто догоняло то, что мозг ещё не успел осознать. Он знал. Конечно знал. Замечал, как она смотрела на него, знал, что она чувствовала. Знал даже то, чего она сама ещё не осмелилась назвать. Он должен быть чертовым легилиментом. Слишком проницательный. Слишком опасный. Он вгрызается в её защиту не грубо — нет. Он разбирает её изнутри — с игривой усмешкой на губах, с которых срывается дым сигарет. Фраза за фразой. Взгляд за взглядом. И от этого было невыносимо тревожно. И… невыносимо притягательно. Черт,Гермиона, что с тобой? — прошептала она самой себе. Гермиона села на кровать, сжав пальцы в одеяло. Но ответа не было. Только сердце, всё ещё сбившееся. И голос — не её, а его, звучащий в голове, как заклятие, которое нельзя развеять даже с помощью «Ревелио». Отлично, вот он — напряжённый, глубокий и эмоциональный момент, который читатель почувствует буквально кожей:

Прошло десять минут. Он все еще сидел на подлокотнике дивана. Десять долгих минут неподвижности. Десять минут оглушительного молчания, в котором он медленно осознавал случившееся. Ждал. Ждал, пока шаги на лестнице затихнут окончательно, пока последний приглушённый скрип не прошепчет ему: Она ушла. Она закрыла дверь спальни, её больше здесь нет. Только тогда Теодор поднялся. Без единого взгляда назад он вышел из гостиной и резко свернул влево — в темноту, в пустоту, туда, где замок становился холоднее и мрачнее, где он мог раствориться без следа. Туда, где его уже ждала Комната. Он злился. Чёрт возьми, как он злился. Ступни в ярости чеканили шаги по древним камням коридора. Пальцы бессознательно сжались в кулаки, ногти больно впивались в ладони. Скулы натянуло от напряжения, будто внутри него что-то пыталось вырваться наружу. Крик. Или кое-что пострашнее. «Ты идиот», — прошипел он себе мысленно, резко заворачивая за угол. Зачем он это сделал? Почему позволил себе произнести это вслух? Какого черта вообще решил… «Тео». Его имя. Из её уст. Звучало так… неправильно. Неуместно. Невыносимо. Он резко остановился и, сорвавшись, с глухим рычанием ударил ногой по краю старого гобелена: — Блять. Ткань болезненно хрустнула в креплениях и съехала набок, повиснув жалким комком. Он не замедлился, даже не взглянул, проходя мимо. Перед глазами всё ещё стояло её лицо. Не просто лицо. Глаза. Тот искренний, незащищённый шок в них — яркий, обжигающий, настоящий. Щёки, вдруг залитые краской, почти совпадающей по цвету с полосками её дурацкого свитера. И губы. Он чуть её не поцеловал. Почти. Слишком близко. Сука. Он смотрел прямо на них. Смотрел дольше, чем мог себе позволить. Рассматривал. Уголки. Линии. Тот влажный отблеск, оставленный её прерывистым дыханием. Он видел это. Почти почувствовал вкус. Но не коснулся. Нет, он наклонился не ради этого. Он наклонился, чтобы шепнуть. Чтобы ударить. Нарочно, жестоко разрушая момент, который никогда не должен был случиться. «Скажи Поттеру, чтобы научил тебя дышать.» Он нанёс удар первым, чтобы не сорваться окончательно. Но это было сложно. Почти невозможно. И именно это злило сильнее всего. — Она знает слишком много, — выдохнул он хрипло в пустоту, остановившись перед стеной на седьмом этаже. Пальцы мелко дрожали. Он снова сжал их в кулаки, сдерживая непрошеную слабость. Комната откроется. Она всегда открывалась, когда он подходил слишком близко к краю. — А ты, — прошептал он едва слышно, обращаясь к стене перед собой. — Ты, Грейнджер… Ты подошла слишком близко. И это… Это было непростительно. Наказуемо. Он появился в комнате, будто выброшенный выпотрошенный изнутри. Комната откликнулась моментально, словно привыкла к нему, словно знала каждую трещину его разума. Всё было на своих местах, словно он и не уходил отсюда: знакомый полумрак, раскиданные в беспорядке древние артефакты, полуоткрытые книги с потемневшими страницами, символы и руны, начертанные на стенах и полу, от которых воздух становился тяжелее и гуще. Некоторые книги тихо шептали, другие, казалось, дышали вместе с ним. Теодор резко сбросил плащ на ближайший стол и нервно закатал рукава серой рубашки до локтей. Дыхание было тяжёлым, сдавленным не от усталости, а от сдерживаемой ярости, которая бурлила в нём с тех самых пор, как он чуть не пересёк границу. Опять. «Что ты блять творишь, Нотт?» — насмешливый голос в голове, раздражающе похожий на отцовский, заставил его стиснуть зубы. «Нотт». У него не было времени на сомнения. Не было права на ошибку. Перед ним лежала цель — единственное, что имело значение. То, ради чего он был готов отречься от всего остального. На каменном полу сиял магический круг. Древние руны, подстать змеям, переплетались в сложном узоре, словно живом и пульсирующем. В самом центре, на чёрной ткани, лежал артефакт — осколок серебра, семейная реликвия. Кольцо. Кольцо было древним, словно высеченным из самой тьмы. Тонкий, изящный обод из старого, потемневшего от времени и магии серебра тускло поблёскивал, словно напитавшись тайнами поколений. Поверхность металла покрывали едва различимые змеиные руны — тонкие линии, скользящие и переплетающиеся друг с другом, будто живые, меняя узор всякий раз, когда кто-то прикасался к кольцу. В самом центре покоился камень, чёрный обсидиан, отполированный до зеркального блеска. Его поверхность выглядела гладкой и непроницаемой, будто впитывающей весь свет и отражающей только тени. Иногда казалось, что внутри камня движется что-то тёмное и вязкое — память поколений, отголоски кровавых ритуалов и магии, которая веками связывала род Нотт с силами, о которых не принято говорить вслух. Кольцо было тяжёлым не физически, а ощущением, которое оно оставляло. Стоило лишь прикоснуться к нему, и холодный импульс пробегал по коже, будто реликвия узнавала кровь рода, словно проверяла на прочность. Шёпот предков, едва слышный и почти болезненный, эхом отзывался где-то глубоко в сознании, напоминая: власть, сила и боль всегда идут рука об руку. Этот кольцо было не просто украшением. Оно было живым свидетельством истории рода Нотт, тёмной реликвией, в которой навеки отпечатались следы тех, кто пытался покорить и контролировать магию крови. И теперь оно принадлежало ему — Теодору, который стремился не только владеть силой предков, но и разорвать её, переписав собственную судьбу. Конечно! Вот красиво оформленные, эмоционально насыщенные строки с дополнениями, раскрывающими внутренний мир Теодора и его конфликт с отцом:

Отец передал ему кольцо на четвертом курсе — с гордостью, с торжественностью, словно вручал ключ от великой империи, а не от проклятия, что веками гнило в крови их рода. Его глаза сияли холодным, фанатичным огнем, когда он называл Теодора законным наследником семьи Нотт. Наследником чего? Пепелища? Пустых коридоров дома, наполненных лишь воспоминаниями о матери, чьи кости давно покоились в могиле? Или, может быть, слепой службы Тёмному Лорду, ради которого отец готов был пожертвовать всем — даже собственным сыном? Губы Теодора искривились в горькой, презрительной усмешке. Он ненавидел отца. Ненавидел его до пульсирующей боли в висках, до скрежета зубов по ночам, когда воспоминания становились слишком острыми. Но ненависть не отменяла того факта, что Теодор признавал силу, влияние, авторитет этого человека. Он был тем, кто создал его таким — закалённым, жестоким, безжалостным, не способным сломаться. Годами отец методично формировал своего наследника, обучая его древней и запретной магии, учил выносливости, подвергая невыносимой боли, бросая в него Круциатус и безжалостно подчиняя Империусом. Он шлифовал его, как оружие, воспитывал в нем покорного солдата, слугу, который должен был выполнить своё предназначение. Служить ему. Служить Тёмному Лорду. Но Теодор давно уже выбрал свой путь — тот, что отец не предусмотрел. Он больше не хотел быть марионеткой чужой воли, не хотел нести это тяжёлое бремя наследия, пропитанного кровью, тьмой и ненавистью. Он не будет служить. Он не станет чужим оружием. Теодор Нотт создавал себя заново, шаг за шагом ломая цепи, связывающие его с прошлым. И даже если для этого нужно было пройти сквозь пламя собственной крови — он был готов. Его имя будет принадлежать только ему. — Я не стану марионеткой, — прошептал он строго,  едва слышно, словно убеждая самого себя. — Ни отца, ни Лорда. Он выпрямился, ладонь сомкнулась на палочке с такой силой, что костяшки побелели. Он успокоил дыхание и прикрыл глаза, темная магия требовала особой концентрации и он , конечно же, знал об этом. Он мягко упал на колени, перед реликвией семьи Ноттов, и взяв в руки кинжал с черной рукояткой из холодного минерального камня, сделал глубокий надрез. Сжав в руку кулак он позволил каплям крови капнуть на кольцо, после чего сосредоточенно произнес: — Incisio vinculi, — голос прозвучал ровно, но магия ударила мгновенно. Алое пламя метнулось к артефакту, столкнувшись с его собственной кровью, и Теодора швырнуло назад с такой силой, что он врезался спиной в стену. Воздух вырвался из лёгких. В глазах на секунду померкло, но он не вскрикнул. Боль была терпимой. Настоящая мука — в другом, глубже, где переплетались наследие и его собственное желание освободиться. «Сломать. Перерезать. Освободиться». Теодор поднялся на ноги, пошатываясь, возвращаясь к столу с книгами и рунами. Он не имел права на провал. Слишком многое стояло на кону. Он не был игроком, который полагается на удачу — нет, он сам устанавливал правила, шаг за шагом, формируя стратегию. Шаги были неровными, но решительными, когда он вернулся к столу, заваленному книгами, исписанными рунами пергаментами и потускневшими артефактами. Он не мог себе позволить проиграть. На кону стояло слишком многое, и проигрыш был не вариантом, а смертным приговором. Он потянулся к пергаменту, покрытому мелкими, нервными записями его собственным почерком. Множество заклинаний и ритуалов уже было испробовано и перечёркнуто с горечью неудач: «Destructum sanguinis» — провал, «Solvo nexus» — бесполезно, «Fractus hereditas» — едва не убило его самого. Сейчас, со сдержанной яростью, он с нажимом перечеркнул очередную строку, едва слышно выдохнув с кривой, болезненной улыбкой: «Incisio vinculi — не то». Ниже, судя по почерку —  в небрежной спешке, дрожащей рукой были добавлены ещё две строчки, две последующие возможности, неясные и рискованные: каждое из этих заклинаний требовало тщательной подготовки, долгого изучения рун и сложных формул, оттачивания техники, а некоторые даже особых, редких ингредиентов. И, разумеется, его собственной крови. Он скользнул взглядом по свежей ране на ладони и небрежно произнёс исцеляющее заклинание, мгновенно остановив кровь, в очередной раз затягивая очередной порез на этом месте. «Abyssus ruptum?» «Tenebris dissolutum?» Но прежде, чем его взгляд успел задержаться на этих новых вариантах, которые он нашел в фолианте из запретной секции лишь пару дней назад и в спешке добавил их в свой список, перед глазами внезапно вспыхнул образ её губ — чёткий, мучительный, опасно близкий. — Нет, — резко оборвал он себя, стиснув зубы, усилием воли возвращая сознание к своей цели, к реликвии и кругу, которые пока что оставались непобеждёнными. — Не сейчас. Не сегодня. Он уже не тот мальчишка, которого толкают вперёд чужие ожидания и амбиции. Он Теодор Нотт. И это имя будет значить больше, чем то, что ему пытались навязать с самого рождения. Он просидел в Выручай-комнате ещё около двух часов, погрузившись в изучение древних фолиантов и собственных, нервно исписанных заметок. Пальцы быстро листали страницы, цепляясь за формулы, руны, ключевые слова, способные подарить хотя бы малейший шанс на успех. Работы было слишком много, а времени катастрофически мало. Он чувствовал это почти физически — ощущение давления, надвигающейся угрозы, подобной сжимающемуся вокруг шее кольцу. «Гарри Поттер — мальчик, который лжёт», — вспыхивали в памяти заголовки газет, над которыми Теодор обычно презрительно хмыкал. Поттер был ему неприятен: заносчивый гриффиндорец, слишком глупый и самоуверенный для того, кто постоянно попадал в детские передряги. Но лжецом он не был. Теодор это знал так ясно и безоговорочно, как никто другой. Лорд вернулся. Тёмный Лорд был жив и снова собирал вокруг себя силы, и Теодор слышал это не из газет, не от напуганных слухов в коридорах школы, а лично, от собственного отца. Слишком много ночей отец провёл в компании Люциуса Малфоя и других Пожирателей смерти в семейном поместье Ноттов, обсуждая свои дальнейшие планы. И однажды — впервые и пока в последний раз — они взяли с собой сыновей. Тогда, он помнил это до мельчайших деталей, Драко чуть не задохнулся от ужаса, когда впервые увидел перед собой Лорда в его полу-змеином, почти нечеловеческом облике. Но Теодор не дрогнул. Ему не было страшно — вместо этого он впитывал каждое слово, вслушивался в полушёпот Пожирателей, из под лба наблюдал за каждым движением и жестом Волдеморта, подмечая мельчайшие детали и анализируя их. Он всегда считал, что истинная сила заключается не в преданности, не в слепой службе, а в знаниях и подготовке. Знание — единственное оружие, которое не могло подвести. В ту ночь Лорд говорил с Драко, скользя по нему холодным змеиным взглядом, словно изучая его насквозь, решая, достоин ли он чего-то большего. А на Теодора даже не взглянул. Он был для него второсортным, никем — вероятно, амбиции его отца уступали влиянию и хитрости Люциуса Малфоя. Но это было на руку Тео. Никто, кроме отца, не ждал от него многого, никто не присматривался слишком пристально, позволяя ему оставаться незаметным, свободным, не привязанным обещаниями и клятвами. Пока остальные занимали позиции ближе к Лорду, борясь за его внимание, Теодор спокойно выстраивал собственную игру, терпеливо и безжалостно формируя свою стратегию. И это было именно то, чего он хотел. Он знал, что скоро ему предстоит выйти из тени, и чем дольше он готовился, тем тяжелее становилось держать свои намерения в тайне от отца и от других. Теодор поднял взгляд и заметил, что пламя свечей почти догорело, отбрасывая причудливые тени на стены Выручай-комнаты. На мгновение ему показалось, что среди этих теней мелькнул чей-то силуэт, но он лишь устало провёл рукой по глазам и улыбнулся своим мыслям. Пора было уходить. Пора возвращаться в привычный мир, где он всё ещё казался безобидным студентом, тихим, почти незаметным для окружающих. Но Теодор знал — скоро придёт время, когда и эта иллюзия рассеется, и ему придётся сделать шаг вперёд. И причиной тому станет она. Погасив свечи и захватив с собой свои заметки, он направился к выходу, а комната за его спиной медленно растворилась в темноте, словно храня его тайны до следующей встречи.

***

Неделя пролетела, сливаясь в одну бесконечно длинную череду тревожных дней, полных недосказанности и напряжения. В воздухе Хогвартса ощущалось нарастающее давление, будто старинный замок медленно, но верно затягивался в паутину новых правил и запретов. Стена при входе в Большой зал уже почти не была видна за бесчисленными указами Амбридж, которые теперь покрывали её от пола до потолка, перекрывая друг друга, словно безжалостный слой терний, через который было всё труднее пробраться. Мистер Филч, карабкающийся на лестницу, чтобы прибить очередной указ, стал привычным атрибутом этого коридора. Отряд Дамблдора собирался дважды за эту неделю. Гермиона настояла, чтобы встречи проходили реже, осторожно, почти болезненно тщательно взвешивая каждое решение. Она знала, что рискует каждым, кто поверил ей и Гарри, и это осознание заставляло её просыпаться ночью в холодном поту. Тренировки стали еще более изнуряющими, разговоры короче, а улыбки — реже. Отряд будто чувствовал опасность, тихо и настойчиво витающую в воздухе, и старался не привлекать к себе ненужного внимания. Гермиона все эти дни словно балансировала на тонкой, натянутой струне, стараясь ни разу не столкнуться взглядом с Теодором. Она избегала его, даже в коридорах, даже на уроках, отворачивалась первой, если случайно пересекались взглядами. Но как бы Гермиона ни старалась, её взгляд неизменно находил его в толпе учеников. Нотт же словно забыл о её существовании — холодный, отстранённый, погружённый в свои мысли, он смотрел мимо неё, сквозь неё, будто в их последнюю встречу ничего и не случилось. В пятницу вечером Гермиона наконец решилась. Набравшись смелости, она постучалась в кабинет профессора МакГонагалли тихим, немного дрожащим голосом попросила разрешения пропустить патрулирование из-за плохого самочувствия. МакГонагалл внимательно посмотрела на неё поверх очков, словно пытаясь прочесть правду в её глазах, и в итоге сдержанно кивнула: — Хорошо, мисс Грейнджер, отдохните сегодня. Мистер Нотт вполне способен справиться один. В голосе профессора Гермиона уловила что-то ещё, словно тёплое одобрение или уважение к Теодору, и это странным образом её успокоило. Вернувшись в гостиную, Гермиона долго писала короткую записку, перечёркивая и начиная снова несколько раз, пока не вывела наконец чётко и сухо: «Сегодня патрулируешь один. Мне разрешили пропустить дежурство по состоянию здоровья. Гермиона». Она оставила записку на столе под одной из книг, аккуратно подложив под чернильницу, и поспешила уйти, ощущая странное облегчение и одновременно пустоту. Суббота принесла с собой долгожданные выходные, но атмосфера в Хогвартсе казалась лишь гуще и темнее, словно стены замка впитали тревогу и осторожность учеников. Ученики меньше смеялись, стали реже выходить на улицу, а громкие разговоры в коридорах сменились тихим шёпотом, полным тревожного ожидания. Гермиона сидела в библиотеке, уставившись в одну и ту же страницу учебника, перечитывая её уже в третий раз и ничего не понимая. Её мысли вновь и вновь возвращались к Теодору. Что он чувствовал, когда увидел её записку? Был ли он зол, разочарован, или, возможно, ему было совершенно всё равно? Она сжала кулаки, пытаясь отогнать навязчивые мысли, но ничего не выходило. Сквозь окно лился тусклый осенний свет, оставляя на столе длинные тени от книжных полок. Гермиона глубоко вздохнула, закрыла глаза, позволяя себе на несколько мгновений забыть обо всём вокруг. Она знала, что буря уже совсем близко. И что-то внутри подсказывало ей, что Теодор Нотт окажется прямо в её центре. От тревожных раздумий не было покоя, и Гермиона решила оставить домашнее задание на вечер, потеплее одеться и позвать Джинни погулять в Хогсмиде, чтобы хоть немного отвлечься. Джинни с радостью согласилась, попросив пару минут на сборы. Гермиона, одетая в тёмно-синий джемпер, куртку-парку и удобные джинсы, облегающие сверху и слегка расширяющиеся книзу, сидела в гостиной Гриффиндора, ожидая подругу. — Смотри кто заглянул! — раздался голос Рона, и Гермиона подняла голову, увидев его тёплую улыбку. Он присел рядом, чуть смущённо поглядывая на неё. — Привет, Рон, — улыбнулась Гермиона, чувствуя, как ей становится тепло от его взгляда. — Куда собираешься? — спросил он, делая вид, что не замечая лёгкого румянца на её щеках. — С Джинни в Хогсмид, хотим пройтись по магазинам, — ответила она, стараясь говорить привычно и непринужденно. — Одевайтесь теплее, там холодно, — неожиданно серьёзно сказал Рон, слегка касаясь её руки. — И возьми шарф, помнишь, как ты простыла в прошлый раз? Что-то внутри кольнула и Гермиона улыбнулась шире, чувствуя заботу в его словах. —Обязательно возьму. Рон помолчал секунду, будто собирался с духом: — Может, в следующий раз вместе сходим? —  Да, конечно, как раз Гарри тоже нужно развеяться... —  начала было она, но Рон прервал. — Ты и я. Сердце Гермионы учащённо забилось, Она не знала что ответить ему, но он так открыто и искренне смотрел ей в глаза что она мягко, но решительно ответила: — Конечно, было бы здорово. Рон просиял, смущённо потерев шею, и Гермиона почувствовала одновременно радость и тревогу. Она понимала, что ситуация в школе становится всё сложнее, и её чувства — это ещё один сложный клубок, который придётся распутывать. — Герми, готова? — спросила Джинни, спускаясь по лестнице. — Да, идём, — ответила она, быстро встав и слегка улыбнувшись Рону. — Увидимся позже. Он кивнул, и его взгляд провожал её до самой двери. Ветер был свежим, напоминая, что ноябрь уже окончательно вступил в свои права. Снега и дождя сегодня не было. Гермиона сжала руки в карманах парки, плотнее закутываясь в тёплый шарф, за которым она зашла к себе, как и обещала Рону. Джинни шагала рядом, засунув руки в карманы теплой куртки, её рыжие волосы выбивались из-под вязаной шапки и плясали на ветру, подгоняемые ветром. — Ну как ты? — осторожно начала Джинни, бросая на Гермиону внимательный взгляд. — Ты выглядишь так, будто несколько ночей не спала, все в порядке? Гермиона вздохнула, приподнимая взгляд к серому, затянутому облаками небу. Как же тяжело было подбирать слова, когда в голове царил абсолютный беспорядок. — Не уверена, — наконец призналась она тихо, и этот ответ был по-настоящему честным. — Просто… просто всё навалилось как-то разом. Учёба, домашние задания, диктатура Амбридж , Отряд. — Амбридж становится просто невыносимой, — согласилась Джинни, задумчиво качая головой. — Кажется, ещё чуть-чуть — и она начнёт проверять, сколько раз в день мы дышим. Гермиона улыбнулась, но улыбка быстро увяла на губах. — Я просто чувствую большую ответственность, — продолжила она. — И за Гарри с Роном, и за всех остальных из отряда. И я… кажется, я начинаю уставать. — она сделала паузу, думая стоит ли добавлять, но решилась — И тут ещё Рон… — голос её на секунду дрогнул. Джинни искоса взглянула на неё, хитро сощурившись. — Ах да, мой братец. Он не слишком тонко намекает, правда? Пожалуй, даже тролль догадался бы быстрее. Гермиона тихо рассмеялась и кивнула. Только с Джинни она могла обсуждать даже личные моменты. — Я просто не знаю, как себя вести, Джин. Он такой… добрый, тёплый, всегда рядом. И от этого ещё сложнее. Я не хочу его обидеть. Но не знаю, что ему ответить, не знаю что я чувствую. Особенно сейчас, когда всё стало таким сложным. Джинни понимающе сжала её руку через рукав парки, замедлив шаг. — А ещё… — Гермиона не сразу решилась продолжить, чувствуя, как щёки начинают гореть, — ещё кое-что случилось. — «Кое-что» или «кое-кто»? — с лёгкой улыбкой уточнила Джинни. Гермиона невольно замялась и отвела взгляд, чувствуя, как теплеют щёки. Как бы об этом сказать? — Я даже не уверена… Всё это очень странно, но, кажется, я не могу перестать об этом думать. — Теодор бы скривился, узнав что ты зовешь его «это»? —Джинни подшутила, стараясь немного разрядить обстановку, словно она боялась спугнуть Гермиону. Та посмотрела на подругу с лёгкой улыбкой. — Ну же, Гермиона. Я замечаю, как ты поглядываешь на него в Большом зале. А ещё — как старательно избегала его взгляда в последние дни. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что что-то случилось. Гермиона задумалась, закусив губу и снова спрятав взгляд. Она хотела довериться подруге, рассказать ей обо всём, что случилось, но что-то внутри подсказывало: то, что произошло в той странной, наполненной тенями комнате, принадлежит лишь ей и Теодору. Никому другому. — Он просто… я не понимаю его, Джинни, — тихо проговорила она, подбирая слова. — Иногда мне кажется, что я ему интересна, что он хочет поговорить со мной, а в другие моменты… будто бы мы абсолютные чужие. Мы... то есть я и он, и есть чужие, просто... я не понимаю, что ему на самом деле нужно. Джинни внимательно смотрела на неё, взвешивая каждое её слово, а затем кивнула, словно для себя что-то решив. — Будь осторожна с ним, Гермиона, — серьёзно произнесла она наконец. — Он слизеринец. Он сын Пожирателя смерти. Даже если он тебе нравится, ты не должна забывать, кто он такой и на какой стороне его семья. — Он мне не нравится... — быстро протараторила Гермиона, но взгляд подруги заставил ее потупить взгляд. — Я помню, — тихо ответила Гермиона. — Может быть, даже слишком хорошо помню. Просто… не могу перестать думать о нём. Они замолчали на несколько шагов, позволяя себе погрузиться в собственные мысли, слушая только тихий хруст гравия под ногами и холодный шёпот ветра. — Как же я тебя понимаю, — тихо сказала Джинни наконец. — Что бы ни случилось, Гермиона, я всегда рядом, если тебе нужно поговорить. И знаешь… — ее взгляд устремился к верхушкам хижин Хогсмида, которые уже виднелись за разворотом, и повернувшись к подруге продолжила более уверенным голосом. — Иногда неплохо позволить себе не думать обо всём так много. Хотя бы один вечер. Гермиона улыбнулась, тепло и искренне, чувствуя, как на душе становится немного легче. — Ты права, Джинни. Сходим в Сладкое Королевство? Они направились дальше по дороге к Хогсмиду, погружённые в разговоры, стараясь хотя бы на короткое время оставить тревоги и сомнения за спиной. Деревушка Хогсмид всегда казалась особенно уютной в это время года. Улицы были слегка припорошены первым осенним снегом, отчего каменные домики выглядели будто из старой рождественской сказки. Окна лавочек мягко светились теплым жёлтым светом, а в воздухе витал сладковатый запах дымка из труб, смешанный с ароматом корицы и свежей выпечки. Гермиона и Джинни прошли по главной улице, слегка зябко кутаясь в свои шарфы и подставляя лица прохладному ветру. Первым делом они зашли в маленький магазинчик «Фолианты и Свитки», в котором царила умиротворяющая тишина, нарушаемая только скрипом деревянных половиц под ногами и тихим перешёптыванием других покупателей. Гермиона неспешно выбирала пергаменты — тщательно ощупывая края, проверяя гладкость бумаги кончиками пальцев, словно это могло как-то повлиять на чёткость её мыслей. Она взяла несколько свитков и пару красивых, новых перьев с серебристыми кончиками, тонких и изящных, как снежинки. Выйдя обратно на улицу, они свернули в сторону лавки с принадлежностями для квиддича. Джинни сразу направилась к витрине, где были выставлены новые кожаные перчатки охотника, красиво прошитые и блестящие на солнце. Глаза её мгновенно загорелись, а кончики пальцев нервно погладили стекло витрины. Но, едва Джинни заметила ценник, её лицо резко изменилось. С раздражённым возгласом она резко отвернулась и вышла обратно на улицу, на ходу негодующе бормоча: — Да это же грабёж какой-то! Они из драконьей кожи, что ли?! Гермиона не сдержала лёгкой улыбки, следуя за ней, понимая, что сейчас лучше промолчать и дать Джинни возможность немного остыть. Наконец, они добрались до «Сладкого Королевства». Магазинчик встретил их тёплым воздухом, наполненным дурманящими ароматами шоколада, сливочной помадки, мятных леденцов и засахаренных фруктов. На полках, до самого потолка, сияли разноцветные банки и коробочки, наполненные невероятными лакомствами. У прилавка толпились ученики, обсуждая и показывая друг другу сладости, громко смеясь и толкаясь в очереди. — Смотри Гермиона, они завезли помадки с новыми рождественскими вкусами! — Джинни снова заулыбалась, быстро забывая своё раздражение и направляясь к прилавку. Гермиона, осторожно следуя за ней, почувствовала, как напряжение постепенно покидает её тело. Сейчас ей было легко поверить, что в мире существует нечто большее, чем учебники, указания Амбридж и вечное, тёмное напряжение, словно опутавшее всё вокруг. Она позволила себе расслабиться, хотя бы на короткое мгновение, и улыбнулась шире, заметив, как Джинни уже энергично спорит с продавцом, пытаясь урвать последнюю пачку шоколадных лягушек. Гермиона привычно прошла к знакомому прилавку, на котором красовалась пёстрая вывеска с надписью «Кислячки». Сердце сразу же приятно ёкнуло — эти конфеты были её особой слабостью, хоть и вызывали полное непонимание друзей. Аккуратными, уверенными движениями она раскрыла маленький крафтовый пакет и начала насыпать конфеты, с удовольствием наблюдая, как они стукаются друг о друга, оставляя на пальцах беловатую пудру. Кислячки всегда были одинаковыми: ярко-зелёные, мягкие на ощупь, покрытые кислой пудровой оболочкой, что скрывала внутри жидкую и невероятно сладкую начинку. Каждый раз, когда Гермиона угощала Гарри или Рона, те мгновенно морщились и едва не выплёвывали конфету обратно. "Они же совершенно несъедобные!"— неизменно жаловался Рон, сжимая губы и прикрывая рот ладонью, будто конфета могла напасть на него вновь. — Они же блин не сладкие! Кислые до ужаса! Гермиона лишь усмехалась в ответ и пожимала плечами. Для неё этот взрыв кисло-сладкого вкуса был чем-то вроде освежающего удара, возвращающего бодрость и немного отвлекающего от бесконечных проблем. Идеальная сладость для человека, постоянно погружённого в раздумья и сомнения. Наполнив пакет, Гермиона аккуратно завернула края и направилась к кассе, заплатив серебряными сиклями и улыбнувшись продавцу. Затем она быстро подошла к Джинни, которая уже успела купить свою пачку шоколадных лягушек и с довольным лицом стояла у двери, придерживая её рукой. — Всё? — улыбнулась Джинни, кивая на пакет в руках Гермионы. — Всё, — с тихим облегчением ответила та. Они вышли обратно на улицу, и свежий осенний воздух снова обнял их, играя волосами и оставляя на щеках прохладный румянец. Гермиона сунула руку в пакет и с удовольствием закинула одну кислячку в рот, чуть зажмурившись от резкого, но такого приятного кисловатого вкуса. На душе стало совсем легко и они, еще немного погуляв по деревушке направились в «Три метлы». Стоило переступить порог, как их тут же окружило тепло, вперемешку с ароматом сливочного пива, горячего шоколада и сладкой корицы. Уютный гул голосов наполнял маленькое помещение, где почти не оставалось свободных мест. Гермиона быстро огляделась, и ей удалось заметить небольшой свободный столик в углу. — Джинни, вон туда, быстрее, пока не заняли, — тихо сказала она, протискиваясь сквозь толпу. Они расположились, скинув куртки и согревая руки о чашки горячего сливочного пива, которое вскоре принёс улыбающийся официант. Гермиона вздохнула с облегчением, наслаждаясь покоем, теплом и простым разговором с Джинни. Они обсуждали всё на свете — от занятий и квиддича до последних смешных историй, произошедших в гостиной Гриффиндора. Гермиона смеялась, чувствуя, как напряжение последних дней медленно отступает. Но внезапно звон колокольчика над дверью привлёк её внимание, и сердце моментально замерло. В дверях стояли Драко Малфой, Панси Паркинсон, Дафна Гринграсс, Блейз Забини и Теодор Нотт. Они казались такими же удивлёнными, что здесь настолько многолюдно. Пару секунд они оглядывали помещение, и в итоге Малфой недовольно кивнул в сторону Гермионы и Джинни, возле которых освобождался столик. В его глазах блеснула ирония. — О, прекрасно, — прошипела Джинни, бросив на слизеринцев раздражённый взгляд. — Делай вид, что их здесь нет, — прошептала Гермиона, но почувствовала, как внутри всё напряглось, стоило ей встретиться взглядом с Теодором. Его глаза были холодны и непроницаемы, будто они были незнакомцами. Компания слизеринцев, не найдя другого выхода, направилась прямо к их столу, остановившись совсем рядом. — Контингент здесь, конечно, не вау, — лениво проговорил Малфой, чуть насмешливо глядя на девушек, — но других столиков нет. Джинни была явно готова ответить резко, но Гермиона незаметно сжала её руку, давая понять, что спорить бесполезно. Напряжение, повисшее в воздухе с появлением слизеринцев, было почти физически ощутимым. Она старалась смотреть только на Джинни, сосредоточиться на её голосе и их разговоре, однако постоянно ловила себя на том, что прислушивается к чужим голосам, звучащим совсем близко. Джинни что-то оживлённо рассказывала, но Гермиона ловила лишь отдельные слова, кивая ей автоматически, бездумно перебирая пальцами край кружки. Её взгляд снова невольно скользнул вправо — к столу, за которым расселись слизеринцы. И тут она увидела их: Теодора и Дафну Гринграсс. Они сидели рядом друг с другом, и Дафна, слегка склонившись вперёд, что-то увлечённо рассказывала, изредка тихо посмеиваясь. Но не это заставило сердце Гермионы вдруг болезненно сжаться. А то, как внимательно, даже сосредоточенно, Теодор её слушал. Он слегка наклонялся к ней, его взгляд не отрывался от девушки, выражение лица было спокойным и… заинтересованным. Слишком заинтересованным. Гермиона резко отвела взгляд и сделала глубокий вдох, чувствуя, как где-то внутри её начинает неудержимо подниматься раздражение. Она ощутила неприятный укол, горячий и острый, пронзивший грудь. — Гермиона? Ты вообще слушаешь меня? — вдруг голос Джинни вернул её в реальность. — Да, конечно, прости, я задумалась, — чуть резче, чем планировала, ответила она. Джинни нахмурилась, внимательно изучая лицо подруги: — Ты уверена, что в порядке? — В полном, — Гермиона заставила себя улыбнуться, хотя получилось неубедительно. В этот момент до неё донёсся едва слышный смешок Дафны, а затем спокойный голос Теодора, отвечающий на её шутку. Что за глупости! Почему она вообще обращает на это внимание? Разве её волнует, с кем разговаривает Теодор Нотт? Но каждое произнесённое им слово, обращённое к Гринграсс, казалось ей нарочным, раздражающим вызовом. Гермиона снова бросила взгляд в их сторону, и внутри что-то неприятно сжалось, когда она заметила искреннюю улыбку, мелькнувшую на губах Теодора. — Может, лучше уйдём? — неожиданно резко спросила она, стараясь подавить вспыхивающую ревность и злость, которые сама не могла себе объяснить. Джинни удивлённо подняла брови, но не стала ничего спрашивать, лишь согласно кивнула: — Конечно, если хочешь.

Возвращались они медленно. Снег больше не шёл, но в воздухе висела пронизывающая тишина, которую не нарушали ни слова, ни смех. Гермиона шла немного впереди, руки в карманах, взгляд опущен в серую, подтаявшую дорожку. Джинни плелась чуть позади, будто чувствовала, что подруга не готова к разговору. Гермиона злилась. Но не на Джинни, не на Теодора даже. Она злилась на саму себя — за то, что позволила себе почувствовать что-то. За то, что снова отвлеклась. За то, что её мысли были не о деле, не об Отряде, не об Амбридж — а о нём. О его взгляде на Дафну. О том, как он слушал её, как будто весь мир вокруг перестал существовать. Гермиона стиснула зубы. — Ты злишься, — вдруг тихо сказала Джинни. Голос у неё был спокойный, без укора, скорее наблюдательный. Гермиона не ответила. Прошли ещё пару шагов. — У Гарри с Чжоу, кстати, тоже что-то... — продолжила Джинни, глядя прямо перед собой. — Ну, ты, наверное, видела. Гермиона чуть сбавила шаг, бросив на подругу быстрый взгляд. — Видела, — коротко ответила она. Джинни тихо усмехнулась, но в её голосе проскользнула горечь. — Они сидят на тренировках рядом, потом выходят из библиотеки одновременно, а Гарри начинает странно себя вести каждый раз, когда её видит. — Странно? — переспросила Гермиона, уже не так остро ощущая раздражение. — Ну, ты же знаешь Гарри, — Джинни пожала плечами. — Он не из тех, кто умеет... как Дин, например. Или как Фред. Он больше молчит и отворачивается, чем делает что-то конкретное. — Но тебя это беспокоит? — осторожно спросила Гермиона. — Нет, — слишком быстро ответила Джинни. А потом, через несколько секунд молчания, добавила тише: — То есть… не должно. Я же сказала себе, что отпустила это. Что мы просто друзья. Что я сильнее. Но когда вижу их вместе... у меня будто щелкает что-то внутри. Гермиона мягко посмотрела на неё. Это был тот редкий момент, когда Джинни, обычно решительная и резкая, позволяла себе быть ранимой. — Он глупый, — сказала Гермиона с едва заметной улыбкой. — Просто ещё не понял, что ему повезло, что ты рядом. — Или не повезло, — хмыкнула Джинни. — Я, между прочим, могу выбить из него дурь тренировочным снарядом. Они обе рассмеялись, и в этот момент снег снова начал медленно сыпаться с неба. Лёгкий, прозрачный, как вдох. Их шаги по каменной тропе замедлились, и напряжение, сжавшее грудь Гермионы в «Трёх мётлах», наконец немного ослабло. — Мы все как будто… в ловушке, — вдруг сказала она. — В ловушке между своими чувствами и тем, что происходит вокруг. Всё на грани. Всё дрожит. Джинни кивнула, глядя вперёд, к приближающимся огням замка. — Но, может, мы и есть то, что держит всё это от развала. Если не мы — то кто? Гермиона не ответила. Но в её взгляде мелькнул свет, ясный и решительный. И снова — тепло. От Джинни. От этой прогулки. От того, что несмотря на всё... она не одна. Несмотря на неприятный скомканный момент, связанный с появлением слизеринцев, остаток дня оказался на удивление тёплым. Снег, падавший мягкими хлопьями, укрыл дорожки лёгким белым покрывалом, а воздух стал по-зимнему свежим, но не колючим. Гермиона и Джинни шли бок о бок, уже гораздо спокойнее, чем час назад, и обе чувствовали, как тяжесть с плеч постепенно спадает. — Кстати, как тебе последняя тренировка? — спросила Джинни, встряхнув снежинки с капюшона. — Сложная, — усмехнулась Гермиона, — но эффективная. Гарри стал лучше объяснять. Ты заметила? Даже у Невилла стало получаться лучше. — Конечно. Особенно когда речь идёт о Чжоу, — ехидно добавила Джинни, но в голосе не было злости. Скорее — легкое поддразнивание, как у сестры, которая знает больше, чем говорит. Гермиона рассмеялась, качая головой: — Ты неисправима. — А ты слишком серьёзная. Иногда нужно просто дать себе выдохнуть, — подмигнула Джинни. — Как сегодня. Когда вдалеке замаячили огни Хогвартса, Гермиона остановилась на секунду, посмотрела на башни замка сквозь лёгкий снежный туман и выдохнула: — Джинни, Нотт владеет телесным патронусом. Уизли повернула голову, удивлённо моргнув. — Что? Гермиона не сразу ответила. Они как раз проходили через арку у входа в замок, и снежный свет ламп заиграл на её лице, делая глаза особенно глубокими и тёмными. Она остановилась, словно заново обдумывая сказанное, и повторила: — Он вызвал патронуса. Я видела это своими глазами. Джинни замерла, как будто ветер вдруг стал сильнее. — Нотт? — медленно переспросила она, акцентируясь на фамилии. — Ты уверена? Гермиона кивнула. — Да. Это было... внезапно. Он вызвал его быстро. Без усилия. Просто поднял палочку — и вот он. Светлый, сильный. И… — она запнулась, — красивый. Лиса. Джинни всё ещё смотрела на неё, не зная, что сказать. Потом сдержанно выдохнула: — Это... неожиданно. Не все вообще способны на это. Особенно... с таким фоном, как у него. Они пошли дальше, шаг замедлился, мысли в голове Гермионы запутались. Снежинки мягко падали на плечи, смешиваясь с запахом тёплого камня и влажных стен. Джинни, спустя мгновение, снова заговорила — уже тише, как будто боясь потревожить что-то важное: — И что ты почувствовала, когда увидела его? Гермиона долго молчала. А потом сказала честно: — Будто он не совсем тот, за кого себя выдаёт. И будто я никогда его по-настоящему не узнаю.

Обнявшись, они разошлись по своим спальням, но Гермиона так и не смогла успокоиться. Мысли продолжали шуметь, накатывая волнами — спутанными, напряжёнными, как вязкий туман. Она сидела на кровати в пустой спальне, в полумраке, вжавшись спиной в подушки. Учебники были раскрыты, перо подрагивало в чернильнице, но слова перед глазами не складывались в смысл. И тогда она сделала то, что всегда спасало, когда мир внутри становился слишком громким, а снаружи — слишком туманным. Она аккуратно закрыла книгу, отложила её в сторону и встала. Открыв нижнюю полку комода, Гермиона нащупала знакомую, обкатанную временем вещь — плейер с серебристым покрытием и запутанными, но живыми, несмотря на частое использование наушниками. Привычно проверила заряд, размотала провод, и положила на кровать возле холщовой бордовой сумки. Поверх серой кофты она натянула мягкий, тёплый вязаный свитер, который пах уютом и старыми страницами, — тот самый, который она носила в холодные вечера в библиотеке. Не стала переодевать чёрные лосины, надела старые кеды. Плевать, как это выглядело. Сегодня она просто хотела дышать. В коридоре было тихо, удивительно тихо для субботнего вечера. Всё словно вымерло — теперь по выходным ученики предпочитали отсиживаться в своих гостиных, скрываясь от Амбридж, собираться в спальнях, где они могли спокойно заниматься своими делами: играли в карты, пили, обсуждали слухи. Замок звучал иначе. Он дышал медленно, хрипло, как будто и сам устал от постоянного напряжения, от чужого контроля и страха. Гермиона шла почти на ощупь, позволив музыке заполнить пространство между ней и миром. Музыка, тихо льющаяся в уши, мягко отодвигали всё ненужное на второй план. Стены Хогвартса, казалось, шептали под музыку — прохладные, вечные, они сопровождали её шаги, как призраки прошлого. Она не думала, куда идёт. Просто позволила ногам вести — привычным маршрутом, почти забытой тропой. Через переход у западного крыла, вдоль портрета с ведьмой в красном и старого шкафа с трофеями, мимо заброшенной галереи с треснувшими стеклянными витражами. И вот — винтовая лестница. Холодная, каменная, ведущая вверх. Астрономическая башня. Старая, заброшенная, полу отключённая от системы охраны замка. Та, что когда-то, в один из вечеров патрулирования, показал ей Нотт. Гермиона поднялась, открыла скрипучую дверь на манер того как делал это он, и её встретил вечерний воздух. Звёзды мерцали над головой, холод был сухим, чистым, и в нём не чувствовалось угрозы — только ясность. Она вытащила палочку, наложив на себя согревающие чары, задумалась — а не наложить ли защиту и оглушку? Но быстро отмела эту мысль, сославшись на то, что никто не сунется в заброшенное крыло субботним вечером. Положив палочку обратно в сумку она скинула ее возле парапета, подошла к низкому, полу стёршемуся от времени каменному подоконнику и опёрлась ладонями о холодный камень. Ветер тронул края её свитера, пробежался по щекам и встал на выдохе, как будто сам замер от вида за окном. Перед ней открывался тёмный, почти потусторонний пейзаж. Хогвартс, раскинувшийся внизу, был погружён в густую синеву позднего вечера, и только редкие огоньки в окнах свидетельствовали о жизни внутри. Башни и крыши замка вырисовывались чёрными силуэтами на фоне неба, словно древние великаны, забытые временем. Они казались чужими, далекими, как будто Гермиона смотрела не на школу, а на старинную гравюру, нарисованную рукой слишком уставшего художника. Далеко внизу, за чертой школьных оград, растекался тёмный лес — бескрайний, угрожающе тихий, будто замерший в ожидании. Отсюда он выглядел как густая, плотная масса — глубокая и чёрная, как чернила в воде. Над деревьями скользил лёгкий туман, стелющийся змеиным шлейфом, и в его влажной зыбкости отражался тусклый свет луны. Небо над замком было затянуто облаками, редкие прорехи в которых показывали звёзды — одинокие, бледные, как сигнальные огоньки на огромной высоте. Луна ещё не поднялась полностью, и оттого всё вокруг казалось плоским и глухим, будто между миром и Гермионой натянута тонкая, но плотная плёнка. Музыка в наушниках мягко текла, сменяясь трек за треком, и каждый новый аккорд уносил Гермиону всё дальше — от замка, от мыслей, от себя. В полумраке заброшенной башни она раскачивалась в такт мелодии, словно в танце с тенью, постукивая пальцем по камню, напевая под нос, позволяя звуку проникать в самую глубину. А потом — заиграла она. Песня, которую Гермиона слушала десятки раз, но ни разу не вникала в слова. Обычно это был просто фон — приятный, немного томный ритм. Но сегодня что-то в ней изменилось. Каждое слово будто ударяло точно в сердце, выныривая из недр сознания с ясностью ледяной воды. Всё в этой песне… кричало о Тео. О его молчании. О его взгляде. О той недосказанности, что пульсировала между ними с каждой встречей. Он узнавался в каждой строчке. Будто она — не просто песня. А чья-то признательная, затаённая исповедь о нём и том что между ними происходило. Или ей только показалось, а на деле ничего нет? Она затаила дыхание, глядя в прореху ночи за окном — в чёрный, как обсидиан, разрез между облаками, где дрожали редкие звёзды. Словно небо само открыло ей щель, через которую можно подглядеть в мысли, в чувства… в него. «Есть ли румянец на твоих щеках? У тебя бывает страх, что ты не можешь повлиять на ход событий, Ты что, даже понятия не имеешь, как глубоко проникла в моё сердце? Ты умеешь хранить секреты? В общем, я нашёл одну мелодию, Которая почему-то заставляет меня думать о тебе, И я ставлю её на повтор, Пока не усну» — пелось в куплетах и она затаив дыхание вникала в каждое слово, находя в строчках отражение их встреч. А музыка лилась. Слова скользили в уши, мягкие и хищные одновременно, и эхом отдавались где-то глубоко внутри — диким, болезненно знакомым эхом. В каждом обороте — он. В каждом слое — его тишина, его взгляд, его шаг, замерший слишком близко. Словно кто-то сплёл эти строчки прямо из того, чего она не могла назвать, но чувствовала давно. И с каждым словом внутри нарастало странное, зыбкое знание: Он был в этой песне. В каждой строчке. В каждом замирании ритмам музыки. Так, как до сих пор не был ни в чём другом. “Do I wanna know... If this feeling flows both ways…” Она напевала вполголоса, в такт гитарным аккордам, качаясь чуть из стороны в сторону, будто сама стала частью этой тягучей, почти колдовской мелодии. “Sad to see you go, Was sorta hoping that you’d stay…” Слова будто застревали между губами, медленно, с усилием пробиваясь наружу, обнажая то, что она не позволяла себе даже подумать вслух. “…Baby we both know That the nights were mainly made for saying things That you can't say tomorrow day” Она прикрыла глаза. И вдруг всё затихло — внутри и снаружи. Только её голос, едва слышный, как дыхание, вплетённый в строчку: “Crawlin' back to you…” Она не заметила, как время сдвинулось. И не заметила, как в проёме двери, в полумраке башни, вот уже с минуту стоял он — прислонившись плечом к каменному косяку, с руками в карманах брюк и взглядом, прикованным к ней. Теодор стоял тихо, почти сливаясь с тенью. Лицо его было в полумраке, но глаза — ясные, холодные — не отрывались. Он не планировал идти сюда. Не в этот вечер. Он просто хотел покоя — от мыслей, от назойливых голосов, от Драко, от Отца, от себя самого. Башня служила ему убежищем. Здесь обычно не было ни звуков, ни чужого дыхания. Здесь не было никого. Ровно до этого момента. Сначала он услышал приглушенные звуки музыки. Глухие, будто убаюкивающие ноты, тихие, чуть хриплые слова, чертовски напоминающие его голос когда он прошептал ей на ухо. Потом — её голос. Неуверенный, едва уловимый, но… настоящий. Он застыл на месте, не сразу осознав, что слушает. А потом увидел. Гермиона — в наушниках, в свитере, чуть раскачиваясь в ритме, будто растворяясь в песне. Такая... не такая, как всегда. Без барьеров. Без брони. Уязвимая до боли. Он не знал, сколько прошло — минута? две? больше? Он просто смотрел, не в силах отвести взгляд. И почему-то дышал чуть тише, будто боялся спугнуть момент. "Крошка, мы оба знаем, Что ночи созданы в основном для того, чтобы говорить вещи, Которые нельзя сказать назавтра." Голос её дрожал совсем чуть-чуть, и в этом дрожании было больше жизни, чем во всём, что он слышал за последний месяц. И почему-то именно в этот момент он почувствовал, как тяжело стало стоять. Как будто сам воздух в комнате натянулся между ними. Он не собирался приходить. Не собирался слушать. Но оказался здесь. Он продолжал стоять, не шевелясь, в проёме двери, как будто сама башня удерживала его на месте. Гермиона по-прежнему раскачивалась в ритме музыки, погружённая в неё целиком. Она не заметила его. Не могла заметить. Момент был слишком настоящим. Слишком… живым. И он — впервые за долгое время — не хотел быть замеченным, хотел остаться в тени, наслаждаясь тем, что ему не должно было быть дозволенным видеть. Он не хотел разрушить этот миг. Он не знал, кем она была в этот момент — девушкой, поющей маггловскую песню под серым небом над заброшенной башней, или тем, кого он так отчаянно хотел понять, но всё время держал на расстоянии. Её голос, её жесты, её уязвимость — всё это было не для него. Не должно было быть. Но почему тогда слова песни, которую она напевала, были так похожи на то, что творилось между ними? Он смотрел на неё так, как нельзя смотреть. Долго. Жадно. До боли в горле. И понял — если она повернётся сейчас, если их взгляды встретятся — он не сможет сделать вид, что это ничего не значит. А значит… нужно уйти. Он оттолкнулся от стены медленно, беззвучно, каждый жест был точным, почти хищно-осторожным. Камень под подошвами глухо скрипнул, но не привлёк её внимания — она напевала, и темное небо было её единственным свидетелем. Он скользнул вглубь коридора, растворяясь в темноте как тень, как привычка, как мысль, которую отгоняешь, но она всё равно возвращается. Спускаясь по ступеням, он чувствовал, как внутри всё сжимается. Она не должна была быть такой. Не в его голове. Не в его жизни. Он пришёл сюда забыться, отгородиться — а теперь уносил с собой что-то, что не имел права брать. И всё же он уносил. Образ. Звук. Миг. Он не оставил за собой ни следа, ни звука. Только взгляд, который держал на ней до самого последнего шага. Когда Гермиона вернулась в замок, коридоры были уже почти пусты. В её наушниках больше не играла музыка — только слабое потрескивание тишины. Она сняла их, убрала плейер в сумку, и на секунду задержалась перед дверью в гостиную. Глубокий вдох. Она толкнула дверь и вошла. Свет был приглушённым — тёплым, зыбким. Пламя в камине едва освещало полкомнаты. И именно в этом полумраке она заметила его, сидящим в кресле, чуть сбоку от камина, одна нога перекинута на колено, книга в руках, но взгляд — не на страницах. Он посмотрел на неё. — Ты поздно, — произнёс он тихо, без укора, как констатацию факта. Гермиона застыла на мгновение, затем скинула сумку с плеча и коротко ответила: — Прогулялась. Пауза. Долгая. Он закрыл книгу, не отрывая взгляда от неё. Его голос был ровным, почти ленивым, но каждое слово — будто намеренно обострённым. — Надеюсь… ты нашла то, что искала. Гермиона сжала пальцы, будто от холода, но внутри горело. Ответ пришёл быстро, на грани упрёка: — Нашла только больше вопросов. Едва заметная усмешка скользнула по губам Теодора — слишком короткая, чтобы быть насмешкой. Слишком настоящая, чтобы не тревожить. Он отвернулся к огню и будто между прочим — бросил, почти в пространство: — Это значит, ты была ближе, чем думаешь. Она стояла ещё мгновение, прежде чем направиться к лестнице, спиной ощущая его взгляд. И шаг за шагом, поднимаясь наверх, она не могла избавиться от ощущения, что вся её сдержанность — это просто маска. А он… видит сквозь неё.

***

Воскресенье. День выдался серым, но не мрачным — светлый туман стелился по склонам Хогвартса, заволакивая траву у озера и мягко окутывая всё вокруг полупрозрачным молчанием. Было удивительно спокойно. Ни голосов, ни беготни, ни посторонней суеты. Будто сам замок решил немного отдохнуть. Гермиона проснулась позже обычного. Она долго лежала, уткнувшись носом в подушку, с закрытыми глазами, не позволяя себе думать. Она чувствовала лёгкую ломоту в теле, как будто накануне прошла много километров. Или пронесла внутри что-то тяжёлое. Она вспомнила башню. Песню. Его. И поспешно вытолкнула это из головы. Когда она всё же встала, комната была пуста — девочки, видимо, уже ушли завтракать. Гермиона натянула уютный вязаный кардиган поверх тонкой водолазки, завязала волосы в небрежный пучок и спустилась вниз. В гостиной было тихо, только у камина сидела Лаванда с какой-то глянцевой брошюрой, и не обратила на неё внимания. После позднего завтрака она какое-то время сидела у окна с книгой, но вчитаться не могла — мысли всё время ускользали. — Эй, Гермиона! — раздалось сзади. Она вздрогнула. Обернулась — это был Рон. У него был тот особый, слегка неловкий вид, который он принимал, когда хотел что-то важное сказать. — Не занята? — спросил он, пряча руки в карманы. — Может, прогуляемся? Возле озера тихо. Ну, если хочешь. Гермиона замерла на мгновение. Всё в ней сопротивлялось. Но не потому, что это Рон. Просто сегодня всё казалось зыбким. Но — она кивнула: — Конечно. На улице был влажный воздух, пахло землёй, листвой и дымом. Они шли молча, обогнув пологий склон, пока не оказались у воды. Озеро было спокойным, только редкие круги расходились по глади от падающих с деревьев капель. Рон молчал. И Гермиона — тоже. Но между ними было не напряжение, а странная, деликатная тишина. Та, которая возникает между двумя людьми, знающими друг друга слишком давно. — Ты в последнее время часто пропадаешь, — вдруг сказал он, не глядя. — Вечно где-то. И с кем-то. То с Джинни, то с патрулированием… или Отрядом. — Ну, ты же знаешь, почему, — мягко ответила Гермиона. — Это важно, Рон. Он кивнул, покачал головой и остановился, глядя на воду. — Я не про это. То есть… не только. Я про то, что с тобой. Ты как будто всё время где-то… внутри себя. Раньше ты смотрела в глаза. А теперь — будто прячешься. Эти слова задели. Но не больно — по-настоящему точно. Гермиона сжала губы и села на низкий камень у берега. — Прости, — Гермиона остановилась, глядя на воду. — Я… просто много думаю, — сказала она. — И устаю от этого. Не хочу грузить никого собой. Особенно сейчас, когда и так у всех всё на пределе. Рон тихо хмыкнул: — Грузить — это когда ты в истерике. А ты просто молчишь. Исчезаешь. Он вдруг опустился на тот же камень ближе, ближе, чем обычно, и продолжил — уже тише: — Мне не всё равно, Гермиона. Если ты... если тебе плохо, я хочу знать. Она опустила взгляд. Сердце стучало быстро — почему-то не от слов, а от того, как он рядом. Слишком близко. Слишком по-настоящему. — Мне правда трудно, — честно сказала она. — Просто иногда… я не знаю, как быть. Всё так путается. Рон на секунду замолчал, а потом, неуверенно, сдержанно кивнув, наклонился. Его губы коснулись её губ — едва, как просьба, как вопрос. И в этот момент всё внутри неё будто вспыхнуло. Не потому, что это было плохо. Не потому, что это было грубо. А потому, что она не была готова. Резко, почти испуганно, Гермиона вскочила на ноги. Сердце колотилось, дыхание сбилось, взгляд метался, будто её застали врасплох. Рон тоже поднялся, замер, широко распахнув глаза. — Я… я не должен был. Прости. Я просто… мне показалось... — Нет, Рон. Всё в порядке. Правда, — она говорила быстро, чувствуя, как по щекам прокатывается жар. — Просто… я не могу. Сейчас — не могу. Это не… не момент. Это слишком. Он кивнул. Сильно. Даже чересчур. Лицо стало виноватым, плечи опустились. — Понимаю. Прости, я просто… — Всё хорошо, — повторила она, тише. — Давай вернёмся в замок, становится прохладно, — она судорожно обняла себя за плечи, будто не зная куда деть руки. Они вернулись к замку медленно, молча. Ни слов, ни взглядов, ни попыток притвориться, что всё осталось как прежде. Только хруст травы под подошвами и холод, постепенно пробирающийся сквозь одежду. Гермиона шла чуть впереди, не оборачиваясь. В груди всё ещё дрожало что-то непонятное — не злость, не обида, а что-то тяжёлое, спутанное. Её пальцы сжимались в кулаки в карманах пальто, как будто могли удержать равновесие, которое с каждым шагом терялось. Рон не пытался догнать. И это было правильно. Он понимал. И от этого — становилось только тише. Когда они поднялись по ступеням в главный коридор и двери замка закрылись за их спинами, между ними словно встал прозрачный, хрупкий слой стекла. Не тронуть. Не разбить. Только смотреть — и не знать, что дальше. Так закончился их воскресный вечер. Без объяснений. Без обещаний. Только с тенью слов, не сказанных вовремя.