Часть 15

Пробуждение было неестественно тихим. Гермиона открыла глаза, ощущая странную тяжесть, будто кто-то вплетал её сны в паутину беспокойства. За окном дышал уходящий ноябрь — влажный, хмурый. Туман полз по стеклу, лениво рисуя узоры сырости на старом витражном стекле, а дождь шептал что-то тихое и меланхоличное, словно повторяя строки забытой книги. Комната, обычно пропитанная утренними звуками и теплом первых лучей, сегодня казалась призрачно-чужой, как листок пергамента, выпавший из старого фолианта. Мысли её были запутаны — в них снова и снова, упорно и назойливо возвращалась сцена из Выручай-комнаты. Она помнила всё до мельчайших деталей: пульсирующие руны, будто живые, то затухающие, то разгорающиеся, как дыхание давно ушедшей магии. Всполохи света, пляшущие по каменному полу, отбрасывая тени на лицо Теодора, очерчивая его скулы, подчёркивая скрытую усталость и странную, болезненную решимость. А затем — его взгляд. Прямой, глубокий, бездонный, как колодец, в котором теряется свет. Не осуждающий, не отвергающий — и этим пугающий больше всего. Он не прогнал её. Не оттолкнул. Позволил увидеть то, что обычно прячут за двойным дном, за страницами закрытых книг, за безразличной маской. Но почему? Почему именно ей он показал то, что не видел никто другой — даже из тех, кого он мог назвать своими? Она медленно опустилась на край кровати, пальцы непроизвольно сжались на складках прохладного покрывала, словно пытаясь зацепиться за реальность. Гермиона опустила взгляд, разглядывая свою ладонь — и вдруг замерла, ощутив странную, почти болезненную дрожь. Кожа её пальцев всё ещё хранила ощущение его тепла. Живое, горячее, как след, оставленный горящей свечой. И кровь. Тёмная, вязкая капля, скользнувшая над его губой, застывшая на скуле. Отчётливая и слишком яркая, как метка, которую не стереть, не забыть, не вытравить никакими словами. Она медленно, почти заворожённо, провела пальцами по внутренней стороне своей ладони, повторяя это прикосновение. Воспоминание пронеслось по коже, заставляя её покрыться мурашками — не от ужаса и не от отвращения, а от пугающей, запретной близости. От интимности, которую она не решалась признать даже в мыслях. В этот миг её накрыло осознание — пронзительное, ледяное, как холодное дыхание ноября за окном. Она была в шоке. Настоящем, глубоком, пронизывающем до самых костей шоке от самой себя. Потому что в тот момент она хотела этого. Коснуться его. Почувствовать ближе. Оказаться рядом — не из сострадания, не из жалости, а из чего-то большего, того, что пугало и манило одновременно. Она не должна была. Но иначе просто не могла. И самое страшное было в том, что это произошло не случайно. Не было импульсом, не было простым жестом сострадания. Это было сознательно. Намеренно. По-настоящему. Гермиона медленно поднялась с кровати, чувствуя, как холод старых каменных плит касается ступней, пробираясь под кожу — но сейчас этот холод был ей нужен. Хотя бы для того, чтобы напомнить себе: Это был не сон. С Роном было иначе. У них были годы дружбы, испещрённые спорами, улыбками, доверительными взглядами — но никогда, даже в самые тихие и уязвимые моменты, она не стояла так близко. Даже когда он попытался ее поцеловать, там, на озере, его касания не были такими интимными. Личными. Будто, она не позволяла себе переступить эту черту. Их близость была иной — ясной, тёплой, прозрачной. Но теперь… Теперь, в полумраке, среди пульсирующих рунами теней, в самой гуще запретной магии, рядом с человеком, которого она, по сути, едва знала, — она сама протянула руку. Не из осторожности или вежливости, а из нужды. Из глубокой, тревожной необходимости. Что с ней происходит? Как можно тянуться к кому-то, кто, возможно, носит на себе настоящую кровь — и не только свою? К человеку, пропитанному той самой тёмной магией, от которой её с детства учили отворачиваться с отвращением? Гермиона прижала ладонь к губам, будто пытаясь стереть само воспоминание, вытолкнуть эту мысль из себя, прежде чем та успеет укорениться слишком глубоко. Но мысль уже проросла. Уже пустила корни, заполняя собой каждую её клетку, пульсируя в венах вместе с её кровью. Он был закрытым. Почти непроницаемым. Но одновременно — позволил ей увидеть себя настоящего. Пустил внутрь — пусть и не до конца, оставляя лишь узкую трещину, сквозь которую она могла заглянуть. «Ты не должна была видеть это», — произнёс он тогда, и в его голосе звучало не предупреждение, а скорее сожаление. Но всё равно — не закрылся до конца, не спрятал эту часть себя, не заставил её забыть. И именно это не давало ей покоя. Она провела пальцами по кожаному блокноту, разложенному у изголовья. Мягкая, чуть шершавая поверхность обложки была уже потёрта на углах — как и всё, что Гермиона использовала слишком часто. Внутри — заметки, написанные торопливо, в полумраке спальни, пока её сердце всё ещё колотилось после Выручай-комнаты. «Темные руны. Кровь из носа- последствие темной магии. Артефакт? проверить.» Она уставилась на строчки, обведённые жирной линией. Это больше не выглядело как просто любопытство. Это было… как тревожный сигнал, крик о помощи, спрятанный за маской безразличия. «Он не попросил. Не рассказал. Но… разве это значит, что нужно отвернуться?» Гермиона глубоко вдохнула, сжимая в руках блокнот так, будто он мог помочь удержать на месте разбегающиеся мысли. Перед глазами вновь возник образ его пальцев — бледных, с едва уловимой дрожью, которую он тщетно пытался скрыть. Она вспомнила, как он отвернулся, едва ощутив кровь на губах, как его челюсть напряглась в попытке сдержать проявление слабости. Он был истощён — не просто физически. Это было глубокое, внутреннее опустошение, словно он сам себя тянул в пропасть, уходил в бездну, шаг за шагом, не позволяя никому увидеть, насколько далеко зашёл. Но она увидела. «Он ведь мог не впустить меня. Комната могла остаться закрытой, но он впустил. Пусть бессознательно, пусть случайно, но впустил.» Это что-то значило. Он ей доверился. Пусть не вслух, пусть лишь на долю секунды — но он не стал её отталкивать. Не стал защищаться. Он позволил себе быть увиденным. Настоящим. И если никто другой не заметил его раны — значит, заметить должна была она. Потому что если сейчас она отвернётся, если сейчас сделает вид, что ничего не произошло, он окончательно погрузится в мрак. И, возможно, больше никогда из него не выйдет. Она сильнее сжала блокнот, решимостью заглушая тревогу. Сегодня вечером — библиотека. Запретная секция. И плевать, что это нарушение. Потому что иногда помощь — это не просто поступок. Иногда это вызов, акт сопротивления против всего, что ей говорили, и всего, чему её учили. И она была готова бросить этот вызов. Ради него. Гермиона вошла в Большой зал позже, чем обычно. Завтрак уже шумел, наполняя пространство звоном посуды, взмахами совиных крыльев и негромким шёпотом за столом Пуффендуя. Привычные звуки, когда-то утешительно знакомые, теперь казались ей далёкими и слегка чужими, словно она наблюдала за ними со стороны, через мутное стекло. Она давно перестала ощущать себя частью этого мира—ясного, простого, до мелочей упорядоченного. С начала учебного года что-то неуловимое сдвинулось внутри и вокруг неё: стены Хогвартса шептали уже не знакомые заклинания и формулы, а чужие, полузабытые слова; часы отсчитывали время иначе, с каждым днём уводя её дальше от привычной жизни. Правила, дружба, книги—всё, что раньше казалось нерушимым, теперь рассыпалось, как старый пергамент, едва стоило к нему прикоснуться. Она не выбирала эту дорогу, не искала перемен, но теперь сойти с новой тропы было невозможно. Ей оставалось лишь идти вперёд, хотя и непонятно было—куда. Сегодня она не стала надевать мантию. Вместо неё плечи прикрывал тёмно-синий жакет с длинными рукавами, из-под которого выглядывала аккуратно заправленная белая рубашка, выгодно подчёркивая линию талии. Тёмно-серая юбка спадала мягкими складками чуть выше колен, чёрные гольфы тянулись до середины икр, а простые, классические лоферы без каблука были идеально начищены. Каштановые волосы свободными волнами обрамляли её лицо и плечи, придавая ей чуть непривычную мягкость. Она не пыталась специально выглядеть иначе—ей просто было нужно почувствовать себя собой, пусть даже в мелочах. — Ого… — медленно проговорил Рон, замерев с недоеденным кусочком бекона в руке. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. — Ты сегодня… нарядная? — Всего лишь решила не надевать мантию, Рон, — негромко ответила она, устраиваясь за столом. — Тебе идёт, — негромко вставил Гарри, бросив на неё короткий, понимающий взгляд, и чуть улыбнувшись краешками губ. Джинни приподняла бровь и со звоном чокнулась ложечкой о кружку с тыквенным соком. — Кто-то явно влюбился, — напевно протянула она, лукаво улыбаясь и многозначительно покачивая головой. Гермиона резко повернула голову к Джинни, бросив на неё раздражённый, предупреждающий взгляд, но та лишь беззаботно пожала плечами, едва заметно приподняв уголки губ в хитрой усмешке. — Что? Я всего лишь пошутила, — проговорила она нарочито невинно, не поднимая глаз от своей тарелки. Рон, будто только сейчас осознавший смысл её слов, вдруг густо покраснел до самых кончиков ушей и беспомощно замер, словно не зная, куда деть руки. — Э-э… Гермиона, хочешь тост? — выпалил он, неловко выхватывая кусочек хлеба и едва не уронив его обратно в корзинку. — Или может, сок? Апельсиновый… ты же любишь? Гермиона изумлённо смотрела на него, отмечая его растерянность и отчаянные попытки занять себя чем-нибудь ещё, лишь бы не встречаться взглядом ни с ней, ни с Джинни. — Спасибо, — наконец тихо произнесла она, ощутив лёгкое, неуютное смущение от его реакции. — Я сама справлюсь. Она демонстративно взяла ложку и принялась размешивать овсянку — слишком медленно, слишком долго, будто пыталась этим движением заглушить внутренний голос. «Если бы вы только знали, в кого…» Шум Большого зала постепенно отступал, отдалялся, превращаясь в приглушённый фон. Она снова почувствовала на себе взгляд Рона — внимательный, тревожный, пытающийся понять. — Ты точно в порядке? — спросил он тише, осторожно накрывая её ладонь своей. — Ты в последние дни… как будто где-то далеко. Гермиона замерла, и её сердце болезненно кольнуло. Ей было невыносимо оттого, что рука её непроизвольно дернулась, почти выскользнула из-под его касания, но она заставила себя остаться на месте. Глубоко вдохнула, прежде чем ответить с натянутым спокойствием: — Всё нормально, Рон. Просто много думаю. «И прячу то, чего не могу объяснить даже себе.» И в этот момент, глядя на друзей, на знакомые лица и запахи, Гермиона поймала себя на мысли, что давно уже не принадлежит этому миру. Она будто стала чужой. С начала года всё словно сместилось: будто её вытолкнули из прежней жизни и толкнули по дороге, которую она не выбирала. Всё привычное — распорядок, разговоры, даже вкус любимого тоста — стало чужим. Она чувствовала это особенно остро сейчас, среди тех, кого всегда называла своими близкими людьми. А ещё… Она чувствовала взгляд. Чёткий, пронзающий, будто кто-то изучал её, стараясь разгадать мысли. Он тянулся откуда-то сзади — со стороны стола Слизерина. Гермиона не обернулась. Не позволила себе даже короткого движения в ту сторону. Слишком близко сидели Гарри, Рон, Джинни. Слишком внимательно наблюдали. Но ей и не нужно было проверять. Она знала, чей это взгляд. И именно это знание — тихое, уверенное, непрошеное — пугало её куда больше, чем страницы, исписанные рунами и кровью. Потому что книги были безопасны. А он — нет. Она опустила глаза, заставляя себя сосредоточиться на еде, на голосах рядом. Притворяясь, что ничего не чувствует. Притворяясь, что этот взгляд — не вызывает отклика. Утро тянулось долго, но день — ещё дольше. Они написали тест по Истории Магии первым уроком, а дальше, по расписанию был урок Уход за магическими существами. Они опустились вниз по поляне, и сразу заметили отсутствие Хагрида. Лесничий снова исчез, видимо он был прав, говоря, что вот-вот Даблдор отправит его куда-то с поручением. На уроке, вместо него занятия вела сдержанная, строгая ведьма — профессор Граббли-Дерг. Она терпеливо рассказывала о привычках пухоперых мурнигов, но в голосе не было той теплоты, с которой Хагрид говорил о каждом своём любимце — даже если это была ядовитая трёхголовая гадюка с неврозом. Гарри с Роном подошли к Гермионе в конце занятия. — Мы должны навестить Гроха, — сказал Гарри, кидая взгляд в сторону леса. — Неизвестно как на долго Хагрид отбыл, а мы пообещали ему присматривать за Грохом. Последние слова он произнес с заметной безысходностью. — Сходим сегодня вечером? — Гермиона остановилась, вглядываясь в их лица. — Можно, — кивнул Гарри. — Если получится — сразу после ужина. — Мы просто проверим, всё ли с ним нормально, — добавил Рон, неуверенно почесав затылок. — Он нас вроде как узнаёт. Ну… когда в нас не летит дерево. Гермиона прищурилась. — Он бросил в тебя дерево? — Нет, — поспешно сказал Рон. — Почти. Ну ладно, ветку. Толстую. Но он потом вроде извинился… хмыкнул, по крайней мере. Гарри рассмеялся. Гермиона закатила глаза, но уголки её губ растянулись в улыбке. — Только не надолго, я должна успеть в библиотеку перед патрулированием, — сказала она серьезно, поднимая с пола сумку и вешая ее на плечо. — О, нет, библиотека! — воскликнул Рон, закатив глаза. — Надеюсь, с книжными полками всё в порядке, — добавил Гарри, едва сдерживая улыбку. — Вдруг одна из них почувствует себя одиноко. — Очень смешно, — фыркнула Гермиона, поправляя ремень сумки. — Что-то вы не расстраиваетесь, когда просите списать мои конспекты. — Сразу по больному, — пробормотал Рон. — Это не справедливо. — А вот экзаменатор с тобой бы не согласился, — парировала она и пошла вперёд по тропинке. — К тому же библиотека — единственное место, где ещё остался здравый смысл. — И запах пыли, — подбросил Гарри, тихо. — И отсутствие еды, — с тоской добавил Рон. Гермиона не ответила, но взмахнула пальцами над плечом, как будто отгоняла назойливых комаров. — Думаешь, она всё это специально учит, чтобы потом нас мучить? — шепнул Рон Гарри, но достаточно громко, чтобы она услышала. — Да. — не оборачиваясь, чётко произнесла Гермиона. — Страшная женщина, — буркнул Рон, улыбаясь и она не сдержала улыбку. После обеда Гермиона шла по коридору, ведущему к Большому залу, и едва не споткнулась, замедлив шаг и остановилась. Вся стена напротив входа в зал была завешана указами Амбридж. Блестящие, будто отполированные таблички вытягивались вверх, одна за другой, создавая впечатление не стены — а решётки, за которой всё живое превращается в тишину. «Декрет №29: Запрещается обсуждать дисциплинарные меры преподавателей» «Декрет №30: Запрещается собираться более трёх учеников без разрешения» «Декрет №31: Запрещается…» Запрещается Запрещается Запрещается «Она расползается, как плесень. Только пахнет розами.» Гермиона быстро прошла мимо, стараясь не задерживать взгляд на абсурдных указах этой неуравновешенной женщины. И почти врезалась в Фреда и Джорджа, стоявших у стены и склонившихся к младшему ученику. Тот выглядел так, будто только что расплакался — глаза покрасневшие, нос сморщен, губы дрожат. Судя по всему, его недавнее «беспрецедентное поведение» заключалось в том, что он не слишком быстро убрал палочку, или не так посмотрел на Амбридж. Сердце Гермионы сжалось. Каждый раз, когда она встречала учеников — совсем юных, новеньких, — внутри поднималась волна тихого, бессильного гнева. Эти дети ведь всю жизнь мечтали сюда попасть. Читали о Хогвартсе под одеялом с фонариком, представляли, как распахнутся ворота, и начнётся настоящее волшебство. Как и она когда-то. А в итоге — попали сюда в то время, когда розовая плесень наложила руки на стены замка. Где мечты становились объектом контроля. А каждый вдох — нарушением правил. — Держи, — сказал Фред, вкладывая в ладонь мальчишке карамельку, обёрнутую в бумажку с логотипом «Волшебные Вредилки». — Только съешь её на уроке, ладно? — добавил Джордж. — Появятся прыщи размером с болгарский перец, и тебя точно отправят в лазарет минимум на три дня. — И никакая Амбридж не сможет помешать, — сказал Фред с торжествующим видом. — Только бинты, примочки и заслуженный отдых. Гермиона приподняла бровь. — Гнойный леденец? — спросила она недоверчиво. — Вы в своём уме? — Абсолютно, — хором сказали близнецы. — А у тебя, кстати, будет скидка, если когда-нибудь решишь разыграть декана. — Мне достаточно того, что вы уже превращаете школу в цирк, — фыркнула она, но сдержать лёгкую улыбку не смогла. — Лучше цирк, чем тюремный блок, — усмехнулся Фред, кивнув в сторону стены с указами. Джордж серьёзно кивнул: — Так не может продолжаться. Мы кое-что готовим. — Что-то громкое? — тихо спросила Гермиона, уже зная ответ. — Громкое, дымящееся и, возможно, слегка пахнущее карамелью, — подмигнул Фред. — Но пока — тшшш. Это тайна, мисс Грейнджер, — добавил Джордж, приложив палец к губам. Гермиона улыбнувшись, покачала головой, продолжая идти по коридору. Но в груди — впервые за день — стало немного теплее. Гермиона только собиралась свернуть за угол, как рядом возникла Джинни — стремительная, огненно-рыжая, с книгой под мышкой и воинственным блеском в глазах. — О, ты как раз вовремя! — воскликнула она. — Я думала, опять залипла в библиотеке. — Залипну после тренировки, — парировала Гермиона с кривой улыбкой. — Ну, понятно, — протянула Джинни и заговорщицки добавила, — может ты каждый день там вовсе не из-за книжек? Они зашагали по коридору бок о бок — к лестницам. — Как день? — спросила Гермиона. — Было бы неплохо, если бы не вот эта сцена в Большом зале, — буркнула Джинни, не сдержавшись. — Серьёзно, сколько можно? Она буквально пялится на него. Каждый раз, как Гарри открывает рот — Чжоу делает эти глаза, как будто он, прости Мерлин, только что победил дракона. Гермиона приподняла бровь. — Я и не заметила, — задумчиво произнесла Гермиона и поспешно добавила — Может ты просто акцентируешь это? — Акцентирую? — фыркнула Джинни. — Гермиона, она буквально манифестирует то, что между ними зарождается. Вечно пялится на него с выражением: «О, Гарри, ты такой сильный, такой героический…возьми меня за руку, покажи, как надо вызывать Патронус» — Джинни передразнила Чжоу с потрясающим сходством. Гермиона хихикнула, прикрывая рот рукой. — Прости, но это действительно смешно. — Я просто не понимаю, — продолжила Джинни, пылая. — Ну ладно, он ей нравится. Но Седрик только-только… — она осеклась, не договорив. — А она уже летает хвостом за Гарри, как ни в чём не бывало. Это вообще нормально? — Думаю, Гарри сам пока ничего не понял, — мягко сказала Гермиона. — Он… ну, в теме отношений Гарри всё ещё как цыплёнок в шахматной партии. Глупенький. Не всегда замечает, кто и как на него смотрит. — Угу. Особенно, когда кто-то машет руками перед лицом и дышит ему в ухо, — пробурчала Джинни, закатив глаза. — Я жду, когда она начнёт писать ему по утрам «Доброе утро, мой герой.» Гермиона хихикнула. — Ты ему нравишься, — добавила она тише. — Просто он, как всегда, делает вид, что нет. Гарри умеет усложнять даже самую простую эмоцию. А может, он вообще старается отгонять мысли о тебе — из-за Рона. — Пускай, — отрезала Джинни и вскинула подбородок. — Посмотрим, как он заговорит, когда я начну встречаться с кем-то другим. А потом буду демонстративно целоваться с этим «кем-то» в гостиной. На диване. Напротив камина. Каждый вечер. Гермиона фыркнула, смеясь: — Джиневра Уизли, ты чудовище. — Я урок, — поправила Джинни с гордо вскинутой бровью. — И очень наглядный. Пусть учится. Они поднялись на седьмой этаж и свернули в боковой коридор ведущий к выручай-комнате, где Отряд Дамблдора собирался сегодня в 17:00. — Пошли, попрошусь сегодня в пару с Чжоу, покажу ей, как надо бить в щиты, — сказала Джинни, расправляя плечи. — Я сегодня настроена серьёзно. — Берегись, Чжоу, — улыбнулась Гермиона. — Грядёт Уизли. Они уже почти свернули за угол, ведущий к стене с гобеленом, как вдруг Джинни резко остановилась, будто наткнулась на невидимую преграду. В следующее мгновение она молниеносно отступила назад, схватила Гермиону за запястье и резко втащила её за выступ стены, скрывая обеих в тени коридора. — Тихо! — прошептала она, прижимаясь к камню. — Там Малфой. Они спрятались за выступом стены, дыхание участилось, и Гермиона осторожно выглянула из-за поворота. В нескольких шагах от них, в коридоре напротив глухой гладкой стены, стоял Драко Малфой. Он выглядел напряжённым, будто ждал чего-то — или кого-то. Слишком долго он вглядывался в пустоту, медленно прохаживаясь взад-вперёд, будто старался вызвать дверь, которую могли видеть только те, кто нуждался в ней по-настоящему. — Он… что, пытается попасть в Выручай-комнату? — прошептала Джинни. — Похоже на то, — так же тихо ответила Гермиона. — Но как он о ней узнал? В этот момент за спиной раздался мягкий шелест мантии. Обе резко обернулись, прижавшись к стене. Позади них стоял Теодор Нотт, и если бы не мантия, они бы не услышали его шагов. Он окинул их взглядом, но тут же понял, что к чему и приложив палец к губам, без единого звука, и, не дожидаясь реакции, спокойно прошёл мимо. Джинни сжала ее руку, в глазах читался ужас — их раскрыли. Слизеринцы точно доложат о них Амбридж, особенно после того, как в этом коридоре заметили Луну. Гермиона замерла. Сердце застучало. Он… знал, что они тут? Теодор подошёл к Малфою и остановился рядом. — Драко, — лениво бросил он. — Тут никого нет. Брось ты эту херню, ты ведь не в серьез? Мы ведь записались для показухи, помнишь? — Его голос звучал обыденно, но следующую фразу он произнес игриво, и Гермиона нахмурилась. — Пошли лучше в гостиную — Пэнси с Дафной уже заждались. — Я видел, как кто-то выходил отсюда, — пробурчал Драко. — За стеной что-то есть, она открывается. Надо просто… — Ты час назад говорил то же самое. Ещё немного — и у тебя вырастит мох, прямо поверх твоей великолепной прически — перебил его Тео, подшучивая. Малфой фыркнул. — Может, ты пойдёшь, если тебе так скучно? — Или, может, ты перестанешь разговаривать с голыми стенами? — Тео сделал паузу. — У Блейза, кстати, отменный бурбон. Сколько ещё нам ждать, пока ты гладишь обои? Драко раздражённо выдохнул, но, поколебавшись, всё же развернулся и зашагал прочь. Тео пошёл следом, продолжая разговор с другом. Когда их шаги окончательно затихли за поворотом, Джинни первой выдохнула: — Ух ты. Это было… эффективно. И неожиданно. — Почему он не выдал нас? Гермиона молчала. Ответ застрял где-то между горлом и сердцем. Внутри всё странно звенело — не от страха, а от чего-то гораздо более сложного. Будто Тео оставил за собой не просто тень, а отпечаток, чуть тёплый, почти невидимый, но слишком близко к сердцу. Потому что между нами эта странная… связь? Потому что он прикрывает меня? Потому что он другой? Потому что он… ? Ох, Джинни, я сама не знаю, как на это ответить… — Гермиона? — Джинни вопросительно посмотрела на неё, ожидая ответа. — Я… не знаю, — тихо ответила она. — Может, ему тоже не нравится диктатура Амбридж? Джинни недоверчиво фыркнула, но ничего не сказала. Гермиона снова выглянула из-за поворота. Путь был чист, но в голове — настоящий шум. Она сжала ремешок сумки и кивнула, будто всё в порядке. Хотя в голове уже началась война — между логикой, благодарностью и ревущим голосом, который снова и снова твердил: Пэнси с Дафной нас заждались. Он даже не посмотрел на неё. Только палец к губам. Только фраза для Малфоя — непринуждённая, ленивая… и с предлогом. «Пэнси с Дафной заждались.» — эхом проносилось внутри снова и снова. Дафна. Мысль вонзилась, как заноза. Дафна… между ними что-то есть? Он говорил это слишком легко. Слишком привычно. Гермиона сжала губы. Она должна была быть благодарной. Он спас их от неприятностей, избавил от подозрений. Он спас их. Но вместо спокойствия внутри вспыхивало раздражение. Как он мог говорить это с такой ухмылкой? Пэнси, Дафна… «ждут его»? Что это вообще за формулировка?! Она ненавидела себя за то, что позволила этому проникнуть в голову. Спасибо, Тео. Спасибо за то, что теперь я буду думать об этом весь день. О тебе и… Дафне. «Спасибо, Тео…дор» — подумала она, прежде чем шагнуть вперёд. Класс, в котором проходили тренировки Отряда, давно уже не был обычным помещением. Кто-то из них загадал — и комната преобразовала потолок, который теперь мерцал мягким, ровным светом, как будто над ними парил полупрозрачный купол с магическими звёздами. По углам стояли зачарованные доспехи, превращённые в мишени. Старые зеркала на стенах отражали вспышки заклинаний, придавая тренировке особую кинематографичность. Воздух был наполнен энергией. Вдох — и пахнет пылью, раскалённым деревом палочек, капелькой пота. Выдох — и слышны крики: — Экспеллиармус! — Протего! — Импедимента! Гарри, как всегда, справлялся с ролью наставника на отлично: объяснял, показывал, поправлял стойки, подбадривал. — Стойка, Невилл! Да, во-от так. Теперь пробуй ещё раз. — Отлично, Луна! У тебя отличная точность. — Щит нужно ставить быстрее, Колин, потренируйся еще. Гермиона стояла чуть в стороне. Палочка была в руке, но мысли — где-то совсем в другом месте. Она смотрела, как Джинни отрабатывает заклинание щита, но в голове всё ещё звучали отголоски мыслей. Дафна. Почему это задело её так сильно? — Гермиона! — голос Гарри вернул её в реальность. — Ты не знаешь, что это с Джинни? Она сегодня настроена слишком решительно. Я бы даже сказал- уничтожающе. Их взгляд направился к подруге, которая, не теряя ни секунды, уже подходила к Чжоу. Светлая улыбка на её лице была почти… обманчиво дружелюбной. — Чжоу! — позвала она весело. — Хочешь попробовать со мной в паре? Говорят, я сегодня в особенно хорошей форме. — Эм… конечно, — немного смущённо ответила Чжоу. — Почему бы и нет? Когда Чжоу повернулась к своей палочке, Джинни через плечо подмигнула Гермионе, и её лицо растянулось в заговорческую улыбку, полную хищного азарта. Гермиона чуть склонила голову, улыбаясь в ответ, и, обернувшись к Гарри, спокойно заметила: — Тебе, наверное, стоит… проследить за их дуэлью. — Зачем? — удивился он. — Ну… — Гермиона сделала паузу, глядя, как Джинни выходит на дуэльную позицию, решительно откинув волосы назад, — просто… у меня такое чувство, что Чжоу сейчас очень сильно достанется. Гарри удивленно повернулся в сторону. А Гермиона, слегка улыбаясь, подумала, что быть в одной комнате с Уизли и при этом флиртовать с Гарри Поттером — смело, но неразумно. Когда Джинни и Чжоу вышли на дуэльную позицию, зал замер в лёгком предвкушении. Многие из учеников, будто по команде, приостановили тренировки и повернулись в сторону девушек. Атмосфера в воздухе изменилась — слегка звенящая, натянутая, как струна. — Готовы? — громко спросил Гарри, взяв на себя роль арбитра. — Три… два… один! Джинни выстрелила первой, молниеносно и без предупреждения. — Экспеллиармус! Чжоу успела отбить заклинание, но её щит затрещал от силы удара. Она отступила на шаг назад, немного растерянная. — Импедимента! — парировала она, но Джинни уже сменила позицию, словно читала её движения. — Протего! — и тут же в ответ: — Ступефай! Вспышки света перекатывались по зеркалам, отражались в глазах зрителей. Чжоу едва успевала блокировать атаки Джинни, но никак не могла перехватить и контратаковать. У Джинни — идеальный ритм, лёгкие, уверенные движения, как будто она пляшет с огнём. Чжоу — старалась, но недооценила Уизли. — Её не зря боятся на квиддиче, — шепнул Рон Гарри с гордой ухмылкой. — Представь, что эта же энергия направлена на человека, а не мяч. Жуть. — Я больше никогда не стану с ней спорить, — пробормотал Рон, притихший с палочкой в руках. Гермиона стояла в стороне, наблюдая за дуэлью, как за хорошо сыгранной партией. Джинни нужна была победа. Не только над Чжоу — а над самой собой. И сейчас она её получала. Ярко, гордо, по-своему. В итоге, как и ожидалось, Джинни выбила палочку из рук Чжоу— и улыбнулась, сдерживая триумф. — Держи, — протянула она палочку Чжоу, мягко улыбнувшись, и вернулась к Гермионе с чувством выполненного предназначения. Та встретила её короткой, но тёплой улыбкой. — Лучше, чем отрезвляющее зелье, да? — Намного, — усмехнулась Джинни, — и без побочных эффектов. За ужином в Большом зале Гермиона сидела рядом с Гарри и Джинни, но практически не чувствовала вкуса еды. На столах — ароматные рагу, хлеб с тмином, жареная тыква, золотистые пирожки с картофелем. Болтовня не стихала за столом Гриффиндора, но в ней всё глохло. Рон, жуя с наслаждением, что-то спорил с Дином по поводу квиддича. Гарри украдкой поглядывал на Чжоу, а Джинни, между тем, накладывала себе горку картофеля, словно это был символ её триумфа. — И как, вкус победы? — спросила Гермиона с лёгким смешком. — С маслом и солью, — довольно ответила Джинни. — Не так уж и плохо. Она взглянула в сторону Чжоу — та как раз говорила с подругой у стола Когтеврана. И впервые за день во взгляде Джинни не было ревности — только спокойствие и равнодушие. Гермиона кивнула, но внутри всё ещё чувствовала, как глухо, но отчётливо пульсирует мысль: «Дафна.» Она отвела взгляд от Джинни и, стараясь выглядеть непринуждённо, скользнула глазами через зал к столу Слизерина. Совсем ненадолго, буквально мазнула краем глаза в их сторону. Но и этой секунды хватило, чтобы заметить: Теодора не было. Ни его тёмных кудряшек, ни чуть усталого взгляда, ни привычной манеры сидеть, чуть откинувшись назад, будто он здесь по принуждению. Не было и Малфоя. Не было и Пэнси. И Дафны. Сердце словно ёкнуло, а потом сжалось от раздражения, которое не хотело называть себя ревностью. Она нахмурилась и вдруг воткнула вилку в котлету так резко, что та чуть не соскользнула со стола. Она злилась. На себя. На это чувство в груди, которое не поддавалось логике. На то, что сердце дрогнуло, когда она не увидела Тео за столом. На то, что воображение мгновенно подбросило картинку: он, Дафна, их тихий разговор в уголке, общий секрет. Глупо. Необъяснимо. Непозволительно. Она крепче сжала вилку и, не поднимая головы, выдохнула, как после короткой пробежки. Ты же Гермиона Грейнджер. Ты — рассудок. Ты — сдержанность. Ты не из тех, кто вот так… ревнует. Верно? Но ответа не было. Только пустой, обидно знакомый пульс в горле. И мысль, от которой никуда не деться: ей не всё равно. Гермиона, нахмурившись, наконец отложила вилку. Она подняла взгляд — и вдруг словила на себе удивлённый, почти изучающий взгляд Рона. Он смотрел на неё так, будто… заподозрил что-то. Что именно — она не знала. Но в его лице было не только любопытство, а что-то ещё. Настороженность. Тревога? Рон. Он же никогда не замечает таких вещей. Или… замечает? — Что? — спросила она мягко, скрывая вспышку беспокойства внутри. Голос прозвучал спокойнее, чем чувствовалось. — Ничего, — протянул он задумчиво. Потом, не отводя глаз, добавил: — Гермиона… у тебя не всё в порядке. И это видно. Ты не такая. Ну… не совсем такая, как обычно. Уже давно. И… ты никогда ни с кем не делишься. Может, я мог бы помочь? Нервный смешок пронёсся в голове Гермионы. Знал бы ты, Рональд, о ком я сейчас думаю… ты бы не предложил помощь. Ты бы сбежал с этого стола. Но снаружи она только молча кивнула, не решаясь даже улыбнуться. Рон, кажется, принял молчание за разрешение говорить дальше. Он чуть наклонился, опираясь на локти, и продолжил. — Я правда это серьёзно. Мы друзья. Ты важна для меня. И если что-то происходит — неважно, с кем, или где, или по какой причине — ты можешь мне сказать. Я ведь… я всегда готов выслушать. Ох уж, милый, открытый Рон. С такой честностью в голосе, с этой привычной хрипотцой, с веснушками на носу, которые в детстве казались ей смешными, а потом — такими милыми и привлекательными. Но сердце не ёкнуло. Ни на его глаза, ни на губы, ни на голос. Даже на тепло в этих словах — уже нет. Рон продолжал свой монолог — сбивчиво и горячо, с тем знакомым теплом в голосе, от которого внутри всё начинало болеть только сильнее. Гермиона слушала его, смотрела на его лицо — такое открытое, такое знакомое, каждое чувство на котором читалось с невыносимой простотой. И невольно перед её внутренним взором снова вспыхнул образ Теодора. Тео был полной противоположностью — всегда ровная спина, спокойная, почти равнодушная грация, будто он был создан, чтобы скрываться на краю чужого зрения, и оттуда — притягивать. Его голос — низкий, чуть хриплый, всегда звучал так, словно каждое слово давалось ему небрежно, но оставалось в памяти надолго, словно отметина. Взгляд — холодный и пронизывающий, но когда он смотрел на неё — что-то под его льдом горело, и это пламя обжигало её изнутри. Его улыбка была редкостью, и оттого — сокрушительна. Он не улыбался, чтобы понравиться — наоборот, его улыбка была вызовом, ловушкой, прикосновением, которое хотелось повторить ещё хоть раз, как нечто запретное. Они были такими разными. И теперь Гермиона чувствовала это острее, чем когда-либо. Почему же из двоих — именно он не выходит из её головы? Что со мной происходит? Рон говорил — искренне, отчаянно стараясь дотянуться до неё, донести своё тепло, свою поддержку, своё понимание. И с каждым его словом ей становилось только больнее от собственного бессилия, от несправедливости к нему. Он ведь заслуживал большего. Он заслуживал честности, искренности, ответа. Но как можно честно признаться в том, чего она сама не могла ни объяснить, ни оправдать? Как объяснить другу, что в её сердце поселился кто-то, от кого следовало бы держаться как можно дальше, кто-то, чьё имя произносится шёпотом в темноте, кто-то, чьи касания обжигают не кожу, а сознание? Сердце сжалось от горечи и беспомощности, и Гермиона лишь крепче стиснула пальцы, чувствуя, как рушатся вокруг привычные стены её прежней жизни. Она медленно поднялась из-за стола, отодвигая скамью. — Пойдём со мной? — сказала она, чуть тише, чем обычно. Рон удивлённо поднял брови. — Куда? — Прогуляемся, — выдохнула она. — К озеру. Сейчас. Пока ещё не поздно. Он быстро сглотнул и поднялся вслед за ней, бросив короткий взгляд на Гарри. Тот вопросительно приподнял бровь, но Гермиона ничего не сказала. Просто пошла — твёрдо, решительно, будто шаг за шагом уходила от всего лишнего и направлялась туда, где, наконец, скажет правду. За окнами темнело. В воздухе висела прохлада. Они молча шли по дорожке, ведущей к чёрному зеркалу озера, где в отражении дрожали башни Хогвартса и последние огоньки в окнах. Она, полностью погруженная в мысли, забыла накинуть согревающие чары, и это сделал он. Она закипала внутри от того, насколько он милый, добрый, искренний и насколько она идиотка. Она не хотела его отталкивать, вдруг он ее не простит? Но и давать ложную надежду она больше не могла. Они шли быстро, почти не глядя по сторонам. Гермиона не оглядывалась — будто боялась, что, если задержится хоть на секунду, остановится и передумает, не решившись открыться. Тропинка, ведущая к озеру, петляла между деревьями, уводя всё дальше от замка, от голосов, от взгляда Гарри, от Джинни, от Большого зала и стола, за которым она только что воткнула вилку в котлету с такой силой, будто могла вытащить из неё ответ на всё. Она вышла без верхней одежды и не накинула согревающих чар. Ветер был колючий, пронизывающий, но Гермиона не чувствовала холода — слишком занята была мыслями, слишком громко стучало внутри. Только когда плеч коснулась лёгкая теплая волна — невидимая, но ощутимая, — она поняла, что чары наложил Рон. Он сделал это так, как делал всё: по-доброму, без лишних слов, просто потому, что не мог иначе. Она стиснула зубы. Где-то между грудной клеткой и горлом застряло раздражение — не на него, а на саму себя. Он был заботливым, тёплым, искренним… а она? Она только и делала, что молчала и лгала. Ей хотелось одновременно разрыдаться и оттолкнуть его, и сохранить, и быть честной, и исчезнуть. Рон не спрашивал, не торопил. Он шёл рядом, молча, чуть пригнув голову от ветра. Она видела, как его волосы растрепал порыв, как пальцы то и дело сжимались в карманах. Он не знал, что происходит, но пошёл с ней — потому что она попросила. И потому что всегда готов. Когда впереди замаячила гладь озера, всё внутри у Гермионы сжалось. Они свернули на прибрежную тропу, ступая по влажной траве. Вода была почти чёрной от ночи, лишь местами посеребрённой отражёнными звёздами. Ветер гнал лёгкую рябь по поверхности. Хогвартс остался позади, как далекий сон. Они остановились почти одновременно. Гермиона не смотрела на Рона — взгляд её был устремлён вперёд, туда, где темнота сливалась с горизонтом. В голове крутились обрывки слов, фраз, которые она сотни раз прогоняла про себя, но сейчас всё забылось. Как сказать? Как не навредить? Как не предать? Рядом Рон переминался с ноги на ногу. Потом, бросив взгляд по сторонам, облокотился о крупный камень, прислонившись бедром и убрав руки в карманы. Он не спрашивал. Только ждал. И это, как всегда, было самым невыносимым — его терпение, его спокойствие. Гермиона стояла молча, в груди тяжело стучало сердце. Он был таким настоящим — человек, воспитанный в семье, где помогать значило жить, где уважение не объяснялось, а подразумевалось, где щедрость была делом, а не жестом. А она… Она молчала, и внутри всё кричало. Потому что не чувствовала ничего из того, что, как ей казалось, должна была чувствовать. Сердце не отзывалось на взгляд Рона, не замирало от его заботы, не тянулось к нему — и она ненавидела себя за это. Гермиона выдохнула, медленно, почти болезненно. — Рон, — сказала она, и голос её прозвучал тише, чем она ожидала. — Я… хотела с тобой поговорить. Честно. По душам. Он повернулся к ней всем телом, но не заговорил. — Мне сложно это даётся. Поэтому… пожалуйста, не перебивай, не торопи. Просто выслушай, ладно? Он кивнул. Серьёзно, по-настоящему. Не как друг, которого дразнят. А как человек, который готов выдержать любое слово — даже то, которое не хочет слышать. От этого было лишь сложнее. Гермиона сжала пальцы в кулак. Она пыталась найти точку опоры где-то в отражениях на воде, в звёздах, в ветке, качнувшейся в стороне, в любой мелочи, лишь бы не в его глазах. Но всё равно понимала: момент наступил. И он не даст ей отступить, даже если молчит. Она еще долго молчала, глядя куда-то за горизонт, за тёмную воду, собираясь с мыслями. Листья шуршали у них под ногами, ветер шевелил волосы у её висков. Слово никак не хотело вырваться наружу, потому что каждое казалось слишком сухим, слишком грубым для того, что она чувствовала. — Этот год… — наконец начала она, медленно, будто проверяя, выдержит ли голос. — Он другой. Всё другое. Замок другой. Амбридж. Люди стали другими. Всё вокруг будто чужое. И я тоже. Я стала другой. Рон ничего не говорил. Он чуть сильнее вжал руки в карманы и кивнул, почти незаметно. Он слушал, как она просила. — Мне страшно, — выдохнула она. — Честно. Я чувствую, будто всё время держусь за что-то тонкое, хрупкое. Каждый день — как борьба. Амбридж, эти правила, страх, что нас разоблачат… И я… я чувствую, как это всё медленно выжигает меня изнутри. Она обхватила себя руками, стараясь не дрожать, и продолжила тише: — Я не могу сейчас быть с кем-то. С тобой. Я не могу быть той, кто нужен. Не потому что ты просишь слишком много — а наоборот. Потому что ты даёшь так много… а я не могу тебе этого дать в ответ. Рон чуть дернулся, будто хотел что-то сказать, но она подняла руку: — Я просто… не чувствую, что могу открыться. Не сейчас. Не в этом году. Не в этом теле, не в этом уме. Мне больно, тревожно, тяжело… и если бы ты знал, как часто я думаю, что не выдержу. Рон опустил голову, но потом выпрямился и вдруг заговорил. — Мне ничего не нужно, — сказал он тихо, но твёрдо. — Только бы ты была рядом. Эта простая фраза ударила сильнее любых упрёков. Гермиона закрыла глаза, чтобы хоть немного спрятаться от всего, что проснулось внутри. Она сделала шаг вперёд и села рядом, коснувшись его руки, взяв её в свою ладонь — тепло, по-дружески, но в этом касании было всё. — Я не хочу давать тебе ложную надежду, Рональд, — прошептала она. — Дело не в тебе. Я знаю, как банально это звучит… как избито. Но это правда. Я не вру. Дело во мне. И мне нужно разобраться в себе. Ты ведь видишь, что я почти с начала года… сама не своя. Он не ответил сразу. Только смотрел на их руки, и в его взгляде было много — обида, принятие, желание понять, тревога. — Гермиона, — наконец сказал он, — это из-за… кого-то? Она резко повернулась к нему, словно он окатил её холодной водой. — Нет, Рон. Я… я не знаю, о ком ты говоришь. Он посмотрел ей прямо в глаза, и от этого взгляда у неё будто вырвали воздух. — Кормак? — тихо спросил он. Гермиона нервно усмехнулась, опуская голову и тяжело выдыхая. Полностью села на камень, не отпуская его руки. — Нет. Честно. Не из-за него. Мы вообще не общаемся, и не будем. Просто… я не готова. Не из-за кого-то. Не потому что кто-то лучше. А потому что всё, что происходит, давит на меня так, что я еле дышу. Она замолчала, боясь, что голос сорвётся. Потом чуть сжала его пальцы. — Пожалуйста, Рон. Не обижайся. Не думай, что я не ценю… я прошу — пойми меня. Мне нужно время. Мне нужно… прийти в себя. Он смотрел на неё, долго, молча. Листья шуршали вокруг, где-то вдалеке заухала сова, и казалось, что весь мир затаил дыхание вместе с ними. Он не сказал ни слова. Только кивнул. Один раз. И больше ничего не требовал. Они с Роном ещё какое-то время молча сидели у озера. Не было больше слов, только лёгкий, тихий ветер, колышущий траву, и редкие круги на поверхности воды от случайных капель — то ли роса, то ли чары, не растаявшие полностью. Вдалеке замок светился тёплым жёлтым светом из окон, и этот свет казался недостижимым, как детство, как простота тех времён, когда всё было понятнее. Рон сидел ссутулившись, смотрел в воду, а в его глазах застыло что-то усталое. Гермиона чувствовала, как и в ней застывает нечто — сожаление, вина, беспомощность. Хотелось прижаться к нему, сказать, что всё будет хорошо, но… это была бы ложь. И он заслуживал больше, чем утешительная ложь. Все, что она могла себе позволить, это — сидеть, прижавшись предплечьем к нему. Тишину нарушили шаги. По тропинке к озеру спускался Гарри, оглядываясь по сторонам. Взгляд его остановился на них — и выражение лица сразу стало тревожным. — Эй, всё в порядке? — тихо спросил он, подходя ближе. Рон медленно кивнул, хотя его лицо сказало бы обратное. Гермиона слабо улыбнулась, не в силах выдавить что-то обнадёживающее. — Я подумал… может, отложим поход к Гроху на завтра? — неуверенно предложил Гарри, оглядывая их обоих. — Вы выглядите… ну, как будто вам нужен отдых. Рон, не глядя ни на кого, кивнул снова. — Да, пожалуй. Гермиона помедлила. Слова Гарри разрезали её мысли как нож. Грох. Хагрид. Обещание. — А у него… точно всё в порядке? — спросила она чуть тише, чем следовало. — У Гроха? Гарри обернулся к ней. — Да. Мы же были у него неделю назад. Он, конечно, всё ещё… не особо контактный, но Хагрид его обучил простым вещам. Еды у него достаточно, воду он берёт у ручья. Всё под контролем. Правда. Гермиона медленно кивнула. Но внутри — не отпускало. Они втроём поднялись, медленно, будто каждый шаг обратно в замок был труднее, чем должен был быть. По пути они почти не разговаривали. Когда ступили на каменные плиты у входа, Гермиона остановилась. — Я пойду в библиотеку, — сказала она тихо. — Мне нужно успеть сделать конспекты перед патрулированием. — Уверена? — Гарри взглянул на неё с сомнением. — Уже почти восемь, может посидим у нас попьем чай? — Мне правда нужно успеть доделать конспект, — виновато проговорила она. — До завтра. — До завтра, — отозвался Рон, но голос его был потускневшим. Они скрылись за поворотом коридора. Гермиона постояла ещё немного, глядя в темноту в сторону библиотеки… а потом — развернулась. Резко, почти со щелчком внутреннего решения. Её шаги направились не к книгам, а вниз, по лестницам, в сторону холмов. Она пересекла внутренний двор, потом проскользнула мимо теплиц, где уже спали растения с жужжащими листьями, и оказалась на дорожке, ведущей к хижине Хагрида. Хогвартс остался за спиной, как остров. Я обещала. Я сама вызвалась. Сказала: «я схожу, если что — за всех». А теперь… я чувствую, что нужно сходить, мы не были там целую неделю, что угодно могло произойти. Внутри снова всплыли слова Хагрида. Его голос, глухой, беспокойный: «Ты уж приглядывай, Гермиона. Я ж его бросил тут. Он… один теперь. Но слушается. Иногда. Он… боится быть совсем один.» Озноб прошёл по спине. Он боится быть один — как и ты, Гермиона. Дойдя до кромки Леса, она замерла. Тишина тут была другая. Глубокая. Звёзды будто тускнели под давлением древних деревьев. Воздух стал гуще, туман стелился над землёй. И снова — ощущение. Как будто кто-то смотрел на неё. Она обернулась. Тропинка, пройденная до этого, была пуста. Ветер шевелил траву. Никого. И всё же — в груди будто перекатилось что-то живое. Странное. Она подождала ещё секунду, подумав вдруг Гарри и Рон пошли за ней. Снова — тишина. Наверное, просто нервы… Но чувство не уходило. Когда она дошла до хижины Хагрида — тоже пустой, чёрной в темноте, — оно всё ещё было с ней. Она снова оглянулась. Никого. Только мелькание светлячков, шелест в траве. Ночь жила своей жизнью. И всё же, когда она подошла к лесу, к самой его границе, когда деревья сомкнулись нависшими кронами, а мрак впереди стал почти непроницаемым, она обернулась в последний раз. Тропа к замку тонула в темноте. Может Вернуться? Завтра пойти вместе с ребятами. Рационально. Без риска. А вдруг с Грохом что-то стряслось? Это моя ответственность. Слова, которые она сказала Хагриду, — обещание, которое дала ему — сильнее рационального мышления. Она сделала шаг вперёд. И исчезла в Лесу. Лес встретил её безмолвием. Не было даже обычных шорохов — ни сов, ни лягушек, ни ветра. Лишь чёрные стволы, уходящие в небо, и влажная земля, пружинившая под ногами. Гермиона шла осторожно, как будто любой шаг мог разбудить что-то древнее, спящее в корнях. Путь к поляне, где должен был быть Грох, она помнила смутно. Хагрид вёл их туда один раз — и тогда всё казалось проще. Деревья были зелёными, воздух — живым, и рядом шагали Гарри и Рон. А теперь… в темноте ночи все выглядело иначе, незнакомым. Лес стал другим. Деревья вытянулись вверх, сблизились стволами, словно сговорились замкнуть её в этом коридоре из корней и теней. Листва над головой была такой густой, что звёзды исчезли — и Гермиона осталась одна во мраке, который будто дышал. Туман стелился по земле, цеплялся за лодыжки, завивался вокруг ног, как мягкие призрачные руки. Он не был холодным, но от него ползла дрожь — не по телу, а по позвоночнику, внутри. Каждый её шаг отдавался хрустом, будто слишком громко, будто она мешала чему-то древнему спать. Она старалась идти прямо, вспоминая поворот у поваленного дерева, трещину в стволе, белые грибы на камне. Всё это было как из сна — слишком нереальное, чтобы быть уверенностью. Чем дальше она заходила, тем сильнее ощущала: граница между реальностью и чем-то иным размывается. Здесь нельзя было думать слишком громко. Нельзя было шуметь. Слишком опасно. Мир Леса существовал сам по себе, и человек — лишь гость, не всегда желанный. Только бы он был там. Только бы всё было спокойно. Проведаю его и вернусь в замок. И вдруг… в воздухе изменилась вибрация. Как будто кто-то посмотрел на неё. Сильно. Точно. Словно без глаз, но насквозь. Гермиона остановилась и резко обернулась. Никого. Только всё тот же туман, всё те же деревья. Но она знала — не одна. Она шагнула дальше. Дорога сужалась. И наконец, в просвете между деревьями, за чёрной линией валуна, замаячила прогалина. Где-то там — тень, шевеление, хриплый звук. Он был там. Грох. Грох. Слава Мерлину. Всё хорошо. Я просто проверю, как ты. Грох сидел у поваленного дерева, вертя в пальцах корягу, похожую на дубовый ствол. Он поднял голову, учуяв её. В темноте глаза блеснули, и она сделала шаг вперёд. — Грох… это я. Гермиона. Помнишь меня? — Грох? — негромко окликнула она, стараясь не вскидывать голос. — Это я. Гермиона, друг Хагрида. Я пришла…как ты? Ответа не было. Только ветер. Он задел деревья так, что в темноте что-то скрипнуло — и Гермиона вздрогнула. — Грох? — уже громче, и чуть твёрже, подходя медленно ближе. Секунда. Другая. И вдруг — треск. Где-то справа, очень близко. Как будто кто-то с хрустом наступил на толстую ветку. Резко, как вспышка, он поднялся в полный рост. Трава легла от его движения. Воздух стал тяжёлым. Он бросил корягу — и она с глухим грохотом упала рядом. — Привет, — сказала она как можно спокойнее, — ты меня помнишь? Я приходила с Хагридом. Я… принесла немного фруктов. Вот. Она вытянула руку, показывая свёрток, но великан не отреагировал. Он подошёл ближе, склонил голову. — Всё хорошо, правда. Я просто пришла посмотреть, как ты… Но он не слушал. — Эй… всё хорошо, — повторила она. — Всё… Что-то в ней — запах, голос, интонация — спровоцировало его. С глухим ворчанием он вытянул руку вперёд — и схватил её. Одним рывком, как плюшевую игрушку. Она взвизгнула, закружилась в воздухе, её сжало — грудь защемила паника. Он поднял её, как тряпичную куклу. Пальцы-брёвна стиснулись на её бёдрах, на талии, дыхание перехватило. — Грох… не надо… пожалуйста… Она пыталась не паниковать, пыталась вспомнить, как говорил с ним Хагрид — медленно, спокойно, — но в её голосе всё же проскользнул страх. И в этот момент раздался взрыв заклинания где-то сбоку. Свет. Шум. Движение. — Ступефай! — раздался знакомый голос, яростный и острый. — Блядь, Грейджер, ты совсем еб... чокнулась?! — выкрикнул он, еле сдерживая эмоции. Из-за деревьев спешно вышел Нотт, его палочка светилась на конце, в глазах — волнение и злость. Он шагал быстро, не отрывая взгляда от гиганта, нацелив на него палочку и готовый атаковать в любую. секунду. — Пожалуйста, Теодор! Не тронь его! — выкрикнула Гермиона, задыхаясь. — Это Грох! Это брат Хаг... он как ребенок! Тео, пожалуйста! — Твою мать, Грейнджер! — крикнул он снизу. — Он тебя сейчас раздавит лапой, а ты просишь ничего не делать?! Его рука замерла в воздухе. Взгляд метнулся к ней — быстрый, полный недоверия и ярости, но она не отвела глаз. В её взгляде было столько отчаянной веры, столько безмолвной просьбы, что дыхание Теодора сбилось. Он не опускал палочку, но и не стал наносить удары. — Грох, опусти меня, — вдруг чётко, строго сказала Гермиона, обращаясь прямо к великану. — Опусти меня вниз. Живо. Великан замер. На секунду — тишина. Потом медленно, с коротким хмыканьем, опустил её вниз, словно перчатку. Гермиона пошатнулась, но удержалась на ногах, сердце колотилось, ладони дрожали. Грох неуверенно переминаясь с ноги на ногу, отступил на шаг, всё ещё глядя на неё, будто не понимая, что произошло. Тео стоял в стороне, молча, палочка опущена. Его лицо было бледным. Он только что был готов атаковать грёбанного великана. Ради неё. А теперь — просто смотрел. Грох отступил на шаг, и Гермиона, всё ещё дыша прерывисто, подняла взгляд. Великан смотрел на неё с каким-то задумчивым выражением — не злым, скорее озадаченным. Он, казалось, не понимал, что произошло, почему она закричала, и почему теперь в нескольких шагах от него стоит другой волшебник с палочкой наготове. И тут — совершенно внезапно, без всякого предупреждения — Грох развернулся и извлёк из-за ближайшего дерева что-то, мелькнувшее в темноте. Руль от старого велосипеда. Кривой, покрытый ржавчиной, с одним выжившим звонком. Он посмотрел на Гермиону, уставившись на неё сверху вниз, как будто впервые по-настоящему присматривался. Затем протянул руль вперёд и нажал большим пальцем на кнопку звонка. — Дзззынь! — глухо, но ясно разнёсся звук по поляне. Он снова нажал — дзззынь! — и, как ни странно, улыбнулся. Выражение его лица стало почти человеческим. В уголках рта появилась неловкая тень радости, как у ребёнка, когда ему удаётся что-то показать взрослому. Он протянул руль Гермионе, покачав им в воздухе. — Мне? — прошептала она, чуть наклоняясь. Он кивнул. В этот момент он напоминал больше огромного щенка, чем дикого великана. Гермиона осторожно приняла руль, пальцы дрожали. Нажала на кнопку. — Дзззынь… — звук прозвучал тише. Грох захлопал в ладоши — один раз, но это был знак восторга. Он взял руль обратно и, совершенно довольный, сел прямо на землю, поджав колени, как мог, и начал вертеть железку в руках, нажимая на звонок с разной силой и ритмом. Он был погружён в это занятие полностью, с каким-то первобытным спокойствием. Как будто ничего до и после больше не существовало. Сзади, в тени деревьев, Теодор наконец выдохнул и опустил палочку. Он молча наблюдал за всем этим с выражением человека, который не верит, что только что видел. Потом, не поднимая голоса, обратился к Гермионе: — Он пару минут назад, чуть не сплющил тебя в воздухе одной рукой, а теперь играет со звонком и… улыбается? Он вытащил сигарету из внутреннего кармана, но даже не зажёг — просто стоял, чуть покачиваясь на каблуках, и смотрел на неё. — Скажи честно, Грейнджер… ты давно свихнулась, или это приступ случился прямо сегодня, между ужином и великаном с велосипедным рулём? То ли от перенапряжения, то ли потому что начинала понемногу понимать его извращённое чувство юмора — Гермиона вдруг улыбнулась. Это было глупо, нелепо, абсолютно неуместно… И, возможно, именно поэтому — по-человечески искренне. — Ты неисправим, Нотт, — выдохнула она, качая головой, глядя на Гроха, который в это время с абсолютной сосредоточенностью вертел руль вверх тормашками и снова нажимал на звонок. Дззынь. Тео хмыкнул, но ничего не ответил. Он медленно отстранился и отошёл на несколько шагов назад, так небрежно, словно отступал от картины, которую только что завершил. Не глядя на Гермиону, он лениво прислонился к стволу старого дерева и достал сигарету. Зажёг её спокойно, почти с демонстративной небрежностью — но в каждом движении его пальцев ощущалась скрытая сила, словно каждое действие было отточено до мельчайших деталей. Слизеринец смотрел куда-то в сторону, не на неё, и в то же время она чувствовала его внимание — тонкое, незаметное, но абсолютно реальное. Он был из тех, кто умеет видеть, не глядя прямо. Он знал, что она наблюдает за ним, и, может быть, именно поэтому казался ещё более недосягаемым и притягательным. Сквозь мягкий дым его глаза казались темнее, загадочнее, почти непроницаемыми. Теодор чуть щурился, будто разгадывал что-то далёкое и важное, то, что не дано было видеть никому другому. Длинные, чуть напряжённые пальцы почти машинально крутили сигарету, выдавая внутреннее волнение, которое он умело скрывал под маской спокойствия. Плечи, на первый взгляд расслабленные, оставались напряжёнными — едва заметная линия мускулов выдавали, как на самом деле близко он был к краю. Но именно это противоречие — смесь лёгкости и напряжения, отчуждённости и скрытого интереса — делало его таким непостижимым, таким завораживающим. Он был другим. Чужим миру, к которому она привыкла, и, возможно, именно поэтому невыносимо интересным. Но она больше не чувствовала угрозы. Даже наоборот — рядом с ним, несмотря на все его тайны и тёмную магию, Гермиона внезапно почувствовала себя в безопасности. Не потому, что он не был опасен. А потому, что знала: эта опасность никогда не была направлена на неё. Его взгляд оставался устремлённым вдаль, но Гермиона была уверена: стоит ей вдохнуть чуть глубже или шагнуть ближе, он сразу это почувствует. Он повернётся. Отреагирует. Потому что даже сейчас, в этой призрачной паузе между тенью и светом, он был полностью настроен на неё. И пока она смотрела на него — такого спокойного и одновременно неистово живого, такого холодного и в то же время пылающего, — что-то внутри неё тихо, почти нежно успокоилось. Будто мир вокруг перестал вращаться так быстро, и всё наконец стало на свои места. — Мне обязательно спрашивать, или ты в какой-то момент сама начнёшь объясняться? — с ленивой иронией в голосе спросил Тео, выпуская тонкую струйку дыма в сторону. — Или у тебя в голове прописан сценарий, где всё просто рассасывается само — отличница, запретный лес, великан? Гермиона чуть вздрогнула от неожиданности, будто её поймали с поличным. — Ну… это Грох, — пробормотала она, опуская взгляд. Прозвучало это примерно, как оправдание школьницы, которую застали в коридоре после отбоя. — Я пообещала…эмм… кое-кому… что буду за ним присматривать. — Кое-кому, — с показной серьёзностью повторил Тео, оттолкнувшись от дерева. Он сделал пару шагов, щёлкнул пепел. — Так. А теперь скажи мне, Грейнджер… какого чёрта ты шастаешь по Запретному лесу одна, ночью, без очкастого и рыжего? Гермиона резко подняла голову. — Не называй их так, — строго бросила она. — Они мои друзья. — Ну, прости, — фыркнул Тео. — Просто уточняю, кто из них должен был бежать за тобой с фонариком и флаконом с валерьянкой. Она хотела парировать, но сдалась — устало выдохнув: — Они… не знают, что я здесь. Я сказала им, что иду в библиотеку. Он молча уставился на неё. Долго. Прожигающе. — Прекрасно. Просто восхитительно, Грейнджер. — Голос был спокойным, но за ним чувствовалась злость. — То есть ты ещё и солгала им. Супер. Храбрая гриффиндорка идёт в лес одна, среди ночи, чтобы проведать полудикого великана с манией «дзынь-дзынь» — и не считает нужным никому об этом сказать. Да, блестящий план, ничего не скажешь. — Я пообещала… Ха… другу — начала она, но он перебил, резко. — Хагриду, да. Да-да, я понял, это даже ёжику без палочки ясно. Но, мать твою, почему одна, Грейнджер? Надеялась, что Кормак Маклагген случайно выйдет из кустов с героическим предложением донести тебе компас? Гермиона замерла, прищурившись. — Кормак? Серьёзно? — Ну а кто ещё? Я, может, проспал какую-то тайную линию сюжета, но последний раз, когда я проверял, ты не отличалась склонностью к суицидальным прогулкам без прикрытия. Гермиона на мгновение задумалась, потом подняла на него взгляд, уже спокойнее. — Ты всегда так злишься, когда волнуешься? Он отвёл глаза. Сделал ещё одну затяжку. — Не льсти себе, Грейнджер. Я просто не хочу быть свидетелем твоей нелепой смерти. Было бы обидно. Придётся потом ещё и с отчётами связываться. Гермиона прищурилась. — А я, между прочим, тебя сюда не звала. Не просила быть ни свидетелем, ни спасателем, ни твоим высокопреосвященным мнением. Он склонил голову набок, наблюдая за ней с лёгкой усмешкой. — Вижу, голос вернулся. — Как ты вообще здесь оказался? — парировала она, задрав подбородок чуть выше. — Отчитываешь меня, а сам делаешь то же самое — бродишь по Запретному лесу. Один. Ночью. Без дружков и свидетелей. — Разница в том, Грейнджер, — лениво протянул он, с притворной задумчивостью разглядывая сигарету в пальцах, — что я не пытаюсь принять великана за потерянного щенка и обнять его на прощание. Она хмыкнула. — Зато ты путаешь сарказм с эмпатией. Иди и запиши это в свой отчёт. Он наконец улыбнулся — чуть, но по-настоящему. — Ты не собираешься возвращаться, мисс «я пообещала кое-кому»? — Обойдусь, — фыркнула Гермиона. — Дойду сама. — Да кто ж спорит, — протянул он с притворной серьёзностью, выпуская тонкую струйку дыма. — Ты ведь умеешь вести дипломатические переговоры на языке великанов. Особенно когда находишься у них в кулаке. Она закатила глаза, но дрогнула в уголках губ. Совсем чуть. Почти незаметно. И всё же — впервые за вечер — ей стало спокойнее. Что бы он там ни бросал, в какой бы форме ни язвил — рядом с ним почему-то дышалось легче. Даже здесь, в тумане Леса, в полночь, под "дззынь" ржавого звонка в лапах почти мифического существа. — Ладно, — тихо сказала Гермиона, делая шаг вперёд. Грох, всё ещё увлечённо нажимающий на звонок, поднял на неё глаза. В его лице было что-то почти трогательное — детская сосредоточенность, упрямство, и тень одиночества. — Мне пора, Грох. Спокойной ночи, — сказала она мягко, вытягивая руку. — И… не ешь дерево, хорошо? Грох хмыкнул. На прощание он ткнул звонком в сторону и нажал с особым нажимом. Дзззынь! — словно прощальный сигнал. Она слабо улыбнулась и развернулась. Тео ждал в стороне, всё так же прислонившись к дереву, как будто и не собирался идти. Но когда она подошла ближе, он без слов оттолкнулся от ствола и пошёл рядом. — Он, похоже, считает тебя чем-то вроде большого жука, — заметил он, не глядя. — Или маленького Хагрида. В юбке. — Я не ношу юбку, — машинально парировала Гермиона. — Пока, — усмехнулся он. — Но кто знает, куда тебя заведёт воспитание великанов. Они шли молча какое-то время. В лесу по-прежнему стояла звенящая тишина, только шаги да лёгкий треск веток под ногами. Свет их палочек отбрасывал дрожащие тени на стволы деревьев. Время от времени на глаза попадались паутины, тонкие, почти невидимые. Всё здесь казалось чужим, но при этом — удивительно живым. — Ты и правда такая отбитая, что не боишься бродить по Запретному лесу ночью? — вдруг спросил он, не меняя темпа. — Боюсь, — честно ответила Гермиона. — Просто… иногда нужно бояться и идти всё равно. Он хмыкнул. — Глубоко. Прямо философия из учебника «Как не умереть глупо». Глава первая: обещания Хагриду важнее инстинкта самосохранения. — Все же лучше, чем жить в мире, где каждый думает только о себе, — заметила она, не оглядываясь. — Звучит как-то, что сказал бы Поттер. — Пауза. — Или ты. Но у тебя это хотя бы звучит… чуть злее. Мне ближе. Они вышли к более открытой части леса. Где-то впереди уже виднелась тропа — а дальше и свет фонарей, рассыпанных вдоль кромки замка. Он лениво потянулся, разминая шею, и убрав руки в карманы брюк, двинулся дальше. — Если завтра тебя кто-нибудь увидит с травой в волосах и отсутствием здравого смысла в глазах — я не при делах, — лениво бросил Тео, не оборачиваясь. — Я вообще не фанат свидетелей. Предпочитаю работать… тет-а-тет. Гермиона споткнулась на ровном месте — буквально. Нога задела корень дерева, сердце дернулось вместе с телом. Слова прозвучали… слишком близко. Слишком двусмысленно. Или это она уже всё воспринимает через фильтр усталости? — Вот и не кричи об этом на весь замок, когда идёшь к Дафне, — вдруг сорвалось с её языка. Голос звучал ровно. Почти. Почти как всегда. Но она сама услышала, как в нём дрогнуло что-то — чуть выше нормы. Чуть горячее, чем хотела. Слишком живо. Слишком личное. Слишком… её. Мерлин, что ты только что сказала? Она мысленно дала себе пощёчину. Нет, даже две. Одна — за то, что сказала. Другая — за то, что сделала это с оттенком ревности. Тео резко обернулся. Резко. Бровь взлетела почти до линии чёлки. Лицо — не читаемое, как будто маска в момент, когда под ней бушует что-то совсем не маскарадное. — Прости, что? — голос стал ниже. Спокойный. Чересчур. Они остановились. Лес вокруг них снова затих — как будто понял, что сейчас разворачивается нечто более дикое, чем дикие твари в подлеске. Пауза повисла между ними. Гермиона чувствовала, как щеки горят, как в груди стучит слишком громко, и как — чёрт побери — он не отводит взгляда. Его глаза теперь не щурились. Они смотрели. Прямо. В неё. — Интересно, — медленно произнёс он. — Из всего, что ты могла сказать… ты выбрала Дафну. Он сделал шаг ближе. Совсем небольшой. Но земля между ними стала короче. — Это звучит почти так, будто тебе… — он медленно склонил голову, глаза зацепились за её щеки, пунцовые, горячие даже в тусклом свете палочки, потом — выше, на губы. Пауза. — …не всё равно? Между ними — два шага. Может, меньше. Но Гермионе казалось, что эти шаги горят. Они не мост — они бездна. Она попыталась выпрямиться, поднять подбородок. Ты же Грейнджер, ну! Собранность! Аргументы! Логика! Но все аргументы провалились куда-то в желудок. Где уже бушевал ураган. — Просто… Ты так сказал Малфою… — пролепетала она, оборвав себя на полуслове. Он вскинул бровь. — И? Она замолчала. Потому что не знала, что дальше. Потому что да, она это сказала. Потому что чёрт, она заметила, что он ходит к Дафне. Потому что, мать её, её это задело. Он смотрел, не мигая, замерев будто ледяная скульптура. И вдруг — шаг вперёд. Плавный. Точный. Ровно настолько, чтобы она почувствовала его голос, опаляющий ее лицо: — Ревнуешь? Слово повисло в воздухе, как удар колокола в глухой туман. Чёткое. Громкое. Необратимое. Он смотрел ей прямо в глаза, а у неё внутри всё зашевелилось — будто он раздел её до мысли. — Или просто решила, что имеешь право знать, где я? — добавил он, тише. Губы чуть дёрнулись. — Непривычно. Обычно ты записываешь людей в списки, не в собственность. Она почти задохнулась. Щёки вспыхнули, как от ожога. Пальцы сжались в ткань юбки. Голова гудела. — Ты ведёшь себя так, будто хочешь, чтобы я… — начала она, но голос сорвался. Он сделал второй шаг. Его голос стал ещё ниже. — Чтобы ты что, Грейнджер? — вкрадчиво. Голос его был тихим, но резал воздух. Тихий, почти ленивый, но с такой силой под поверхностью, что у Гермионы заложило дыхание. Она не знала, что ответить. Не знала, как. Потому что в груди сжималось что-то жгучее, горькое, настоящее. Он стоял близко. Слишком. И это «слишком» было оправдано каждым их диалогом, каждым взглядам в коридоре, каждой сценой, где он проходил мимо и будто зацеплял её душу пальцем. Она сглотнула. Шумно. Пальцы дрожали. Внутри — паника, гнев, желание, страх. Всё. Не надо. Не делай этого. Сделай это. — Ты… — выдохнула она, но снова осеклась и замолчала. Он не шелохнулся. Только глаза чуть сузились, как у хищника, не решающегося напасть — потому что ждёт, чтобы жертва сама подошла. Она сделала шаг. Крошечный, но он прозвучал, как выстрел в тишине. Воздух между ними сжался до предела. Казалось, даже ночь затаила дыхание, чтобы не нарушить то, что происходило. Он не двинулся. Просто смотрел — напряжённо, внимательно, будто от одного её движения зависело что-то большее, чем просто вечер. Его глаза — полные тьмы и чего-то хрупкого, пронзительного — не отпускали. Воздух между ними сжался до точки. Всё, что было вокруг — лес, холод, трава, Хогвартс — исчезло. Был только он. — Слишком близко, — спокойно заметил он, не отрывая от нее взгляда, будто наблюдая за тем, что она хочет сделать, но не вмешиваясь. — Я… — прошептала она. И не закончила. Потому что потянулась вперёд. Неосознанно. Смело. Так, как не тянулась ни к кому. Как та, кто никогда не делает ничего без анализа, но сейчас — прыгает в огонь. Её губы нашли его губы. Коснулись осторожно, почти извиняясь, будто она просила прощения за собственную дерзость. Но он не отстранился. Он замер — всего на миг. А потом — словно что-то в нём сорвалось. Его рука медленно поднялась — не чтобы схватить, не чтобы потянуть или подчинить. Словно проверял реальность — твёрдо, но почти бережно, как кто-то, кто видел слишком много лжи и не привык, что правда может дышать так близко. Она не шелохнулась. Его пальцы легли на кожу без тени извинения. Уверенно. Решительно. Как у человека, который привык держать себя в руках — но сейчас позволял себе гораздо больше. Одним движением, приподняв её лицо чуть ближе, в движении ровном, почти требовательном, он поцеловал её в ответ. И когда их губы встретились — это не было ни импульсом, ни растерянностью. Он целовал так, как делают это те, кто слишком давно отказывал себе в этом. Не жадно — но глубоко. Не поспешно — но с оглушительной определённостью. В этом поцелуе не было вопроса. Он знал, чего хочет. И знал, что она тоже это чувствует. Пальцы Гермионы сжались в складках его плаща. Она дрожала. Не от холода, а от него. От его близости. От этого касания. От этого взгляда. От того, что только что произошло — и уже изменило её. Когда она отстранилась — не больше чем на полвздоха, не больше, чем на ширину дыхания, она уже не была прежней. Он смотрел на неё. Молча. Губы чуть приоткрыты. И в глазах — абсолютная буря. — Башню сносит, да? — хрипло выдохнул он, голос сел. Сказал это скорее себе, чем ей — словно пытался осмыслить то, что и сам ещё не до конца осознал. Она молча кивнула. И они стояли — посреди Леса, где дышала ночь, где тишина была свидетелем, а «тет-а-тет» обрело вкус. Они шли молча. Не потому что не было слов, а потому что каждое из них теперь звучало бы слишком громко, словно крик в пустой комнате. Молчание между ними не было пустым. Оно было… набитым. Каждым взглядом, каждым неловким касанием плеч, каждым шагом по влажной земле, когда он чуть опережал её, будто всё ещё заслоняя собой. Гермиона не могла на него смотреть. И могла только думать о нём. О том, как его рука коснулась её подбородка — аккуратно, уверенно, с той внимательностью, что бывает у человека, который долго держал всё внутри и только сейчас, впервые, позволил себе дотронуться до того, что нельзя. О том, как он поцеловал её — медленно, точно, словно знал: если не сейчас — не будет никогда. Без лишнего. Без колебаний. Как человек, привыкший держать себя в руках — но на этот раз решивший — не надо. Они вышли с опушки. Перед ними — хижина Хагрида. Тишина. Всё уже давно спало под звездами. Луна уже поднялась высоко, размывая их силуэты серебром. Свет скользил по камням, по листве, по ним двоим — словно вырывая их из сна, в который они провалились вместе. Хогвартс был где-то впереди. Слишком привычный, слишком светлый. И теперь казался почти… нереальным. Чужим. Миром, в который им предстояло вернуться, но не теми, кем они были раньше. Гермиона остановилась первой. Дыхание всё ещё путалось в груди, а щёки — пылали, будто и не думали отпускать тепло. Тео остался чуть сзади, на секунду — как будто всё ещё позволял ей шаг вперёд, если она захочет уйти. Потом подошёл. Бесшумно. Близко. Пальцы щёлкнули зажигалкой. Пламя на миг высветило его лицо — скулы, глаза, губы. Всё так близко, что воздух дрожал. Он затянулся. Медленно. Глубоко. С той спокойной сосредоточенностью, которая делала его невозможным — и притягательным. Дым вырвался из его губ и растворился в ночи, а он сказал: — Никогда. Пауза. — Слышишь меня, Грейнджер? Никогда не ходи туда одна. Голос был низким, севшим, в нём не было угрозы. Просто неоспоримый факт. — Даже если ты умеешь «справляться», — добавил он. Гермиона не ответила. Просто стояла. Впитывала. Он не смотрел на неё, но она знала: если бы дрогнула — он бы заметил. Если бы шагнула — он бы поймал. Если бы сказала хоть слово — он бы его запомнил. И в этот момент небо могло рухнуть, лес сгореть, Хогвартс исчезнуть. А она всё равно бы чувствовала его рядом. И знала: теперь дороги назад не будет. Весь оставшийся путь до замка они дошли в полном молчании. Но это было не неловкое молчание. Это было то редкое, насыщенное, взвешенное молчание, после которого ничего не хочется портить словами. Он проводил её до лестницы, ведущей в гостиную старост. Остановился у стены, будто раздумывая, стоит ли ступать дальше. Сигарета почти догорела, и теперь тлела на конце. — Доброй ночи, Грейнджер, — лениво бросил он, чуть с насмешкой. Голос всё такой же — спокойный, чуть насмешливый, будто между ними не было ни леса, ни поцелуя, ни взрыва тишины. Она кивнула. Быстро. Почти рефлекторно. Щёки снова загорелись. И, не дожидаясь ни взгляда, ни реакции, прошмыгнула вверх, будто кто-то гнал её сзади. Как будто лестница была спасением. Словно боялась, что если задержится — вернётся. Он остался внизу. Затушил сигарету о камень, откинул голову назад, прислонившись к холодной стене. И довольно хмыкнул. Не потому что выиграл. Нет. А потому что впервые за долгое время — захотел проиграть. Глупо было бы сказать, что он чего-то ожидал от этой ночи. Но черт возьми. Он точно не ожидал этого.