Часть 28

Коридор был тих. Тише, чем должен быть. Сквозь старое окно проникал холодный, лунный свет, растекаясь по полу, по стенам, по ним. Он держал её аккуратно — обе руки обнимали её, прижимая аккуратно к себе так, чтобы не задеть её изувеченную руку. Он не осмеливался сильнее, боялся прикоснуться не только к ране, но и к тому, что за ней. К тому, что уже нельзя было залечить. Она позволила себе остаться в этом объятии всего с минуту. Потом — сама отстранилась. Плавно, осторожно, чтобы не задеть. — Спасибо Рон, — прошептала Гермиона, заглядывая в его глаза. — За то, что ты всегда рядом. За то что… за всё. Рон чуть наклонил голову, уголки его губ дрогнули. Взгляд — тревожный, но тёплый. — Да ладно тебе, — пробормотал он. — Кто ж ещё, если не я? Я ж, типа… обязан. Входит в обязанности лучшего друга. Он попытался улыбнуться, но вышло не очень, а взгляд всё равно скользнул к её руке, и в этой улыбке застряло что-то резкое. На лбу появилась морщинка, стиснул челюсть от злости. — Ты точно… с тобой всё… — он запнулся, — …будет в порядке? Ты можешь прийти в гостиную Гриффиндора к Джинни и… остаться. Рон говорил неуверенно, чуть отводя глаза, но в голосе была та самая трогательная честность, за которую она всегда прощала ему нескладность. Гермиона выдохнула. Слабо, но улыбнулась ему в ответ. — Всё в порядке, Рон, — кивнула она. — Мне просто… надо немного отдохнуть. Отойти от всего этого, — она покосилась на свою руку, в очередной раз поймав себя на мысли, что рука выглядит в разы хуже чем в прошлый раз. Да уж, в этот раз Амбридж на славу постаралась. Рон кивнул, медленно. — Тогда постарайся поспать, ладно? Тебе нужен сон, Гермиона. После такого — особенно. Он сделал шаг назад, всё ещё будто держась за то, что было между ними. — До завтра, Гермиона. — сказал он, и в этих словах было больше, чем просто прощание. — Доброй ночи, — мягко ответила она, слабо улыбнувшись, словно эта улыбка держалась на тончайшей нити. Он кивнул, чуть неуверенно и, развернувшись, пошёл в сторону своего крыла по пустому коридору, где свет от редких факелов угасал слишком быстро, а тени казались длиннее, чем должны были быть. Гермиона осталась стоять. Смотрела ему вслед, пока он не растворился во мраке. И перед тем как свернуть за угол — Рон, словно ощущая её взгляд на себе, на секунду обернулся. Молча. Просто чтобы убедиться, что она всё ещё здесь. Дверь в гостиную закрылась за ней тихо, почти неслышно — мягкий щелчок, отрезавший её от внешнего мира, прозвучал в сознании громче, чем был на самом деле. Она не сразу отошла от двери. Гермиона медленно прижалась спиной к прохладной поверхности двери, ощутив, как древесина забирает жар её тела, возвращая взамен лишь холод и тревожную пустоту. Она не двигалась, не дышала, словно хотела раствориться в этом полумраке, который бережно окутывал гостиную. Камин молчал. Чёрные поленья лежали неподвижно, похожие на слова, которые она уже никогда не произнесёт. Свет не был зажжён, и комната была наполнена тихим, почти осязаемым ожиданием. Только в дальнем углу, на небольшом столике, горела маленькая зачарованная лампа. Её тёплое свечение, едва касающееся предметов вокруг, делало полумрак в гостиной мягким, чуть зыбким, словно весь мир за пределами этого уютного круга стал чужим, ненастоящим. Она стояла, придерживая здоровой рукой раненую, всё ещё чувствующую боль, рвущуюся сквозь изрезанную кожу горячими, неровными ударами. Взгляд её был направлен куда-то вперёд — но она не видела ничего, кроме собственных мыслей и отзвуков той боли, что оставила следы не только на её руке, но и гораздо глубже, внутри. И вдруг — шорох. Слабый, едва различимый, но в этой тишине прозвучавший почти отчётливо. Сердце дрогнуло, словно в ответ. Гермиона резко перевела взгляд в сторону, откуда донёсся звук — туда, где в полумраке терялась лестница наверх, к комнате Тео. Она прищурилась. Дверь его комнаты была чуть приоткрыта, словно приглашая, но при этом заставляя сердце забиться тревожно и неровно. Или мне показалось? Она прищурилась, сильнее всматриваясь в дверь. — Тео?.. — произнесла она тихо, осторожно, почти боясь того, что голос её разрушит иллюзию надежды, зародившуюся в груди. Вопрос повис в воздухе, расплавился в тёмной тишине, прозвучал намного тише, чем ей хотелось бы. Ответа не последовало. Но Гермиона уже оттолкнулась от двери, направляясь к лестнице. В её шагах уже не было колебаний — только та отчаянная, почти безумная надежда, что человек, к которому она идёт, всё ещё здесь. Что он рядом. Что он ждёт её — несмотря ни на что. Она ступила на первую ступеньку — и звук повторился. Слабый, едва слышный, словно кто-то осторожно двигался в темноте, не желая выдать своего присутствия. Гермиона замерла на мгновение, сердце резко застучало в груди, словно предупреждая её, умоляя остановиться, но она не могла больше ждать. — Тео? — окликнула она снова, чуть громче, но голос её всё равно звучал тихо, почти надломлено. Ответа вновь не последовало. Ноги сами понесли её вверх по лестнице, шаги были лёгкими, стремительными, будто она хотела обогнать собственный страх, пульсирующий в висках и груди. Дверь была приоткрыта, едва различимая щель в абсолютной тьме. Гермиона замерла перед ней, прислушиваясь, и сердце пропустило удар. Там, в густой, давящей темноте, она ясно увидела силуэт. Он сидел на полу, привалившись спиной к кровати, и в его положении было что-то неестественное, болезненное, отчего внутри неё кольнуло ещё сильнее. Предчувствие сжалось в груди тяжёлым узлом: что-то было не так. Очень не так. — Тео?.. — шёпотом позвала она, голос её был напряжённым и хриплым. Не дождавшись ответа, она взмахнула палочкой, и комната наполнилась мягким, золотистым светом, исходящим от заклинания «Люмос». Глаза Гермионы расширились от ужаса, замерев на фигуре Тео. Он сидел на полу, тяжело дыша, с запрокинутой головой и прикрытыми от резкого света глазами. На лбу, справа под взъерошенными волосами, была рана, прямо под которой — синяк. На нём была черная майка, задранная почти до груди, открывая покрытую ссадинами и синяками кожу. На боку, прямо над ребрами, зияла глубокая царапина, из которой тонкой, багровой струйкой сочилась кровь. Рядом валялись грязные бинты, а в руке он крепко сжимал склянку с тёмной жидкостью, пахнущей бадьяном и травами, — видимо, он пытался залечить рану сам, но руки его слегка дрожали, выдавая слабость. Его глаза устало открылись, встретившись с её взглядом, и она замерла — в них было столько боли, гнева, унижения и… чего-то ещё, глубже, запретного и почти непереносимого для неё. — Тео… что… что случилось? — выдохнула она, голос дрогнул, выдавая её страх и беспомощность. Увидев его таким, она тут же забыла про свою руку и боль, которая пронзала её еще пару секунд назад. Он смотрел на неё несколько мучительно долгих секунд, прежде чем чуть отвернуть голову и процедить тихо, но холодно, словно это слово стоило ему невероятных усилий: — Выйди. — Тео, ты же… — она уже шагнула к нему, протянув руку, но он резко перебил её, голос его стал жестче, почти грубым: — Я сказал, выйди, Грейнджер. Не ввязывайся в это. Она замерла на полпути, дыхание сбилось. Между ними повисла тяжёлая, режущая тишина. Но Гермиона не ушла. Она стояла неподвижно, словно каждое его слово пригвоздило её к полу. Сердце билось оглушительно громко — казалось, даже стены комнаты могли слышать его тяжёлый, неровный ритм. — Тео, — прошептала Гермиона почти умоляюще, голосом, полным невысказанного беспокойства, осторожно делая ещё один шаг. — Пожалуйста, я… Тео резко вскинул голову, глаза вспыхнули раздражением — и ещё чем-то более глубоким, более болезненным. Его взгляд прожигал насквозь, пытался оттолкнуть её назад, не позволить приблизиться и увидеть больше, чем она уже успела. — Ты что, не слышала меня? — процедил он сквозь зубы, голос звучал тихо, но опасно, как яд на кончике клинка. Но Гермиона не ответила. Она смотрела на него — не отводя глаз, не двигаясь, стараясь осмыслить эту сцену перед собой. Её взгляд невольно скользнул ниже, к его предплечью, обнажённому и бледному в мерцающем свете лампы. Сердце замерло в груди. Она почувствовала, как комок ледяного страха сжал горло, мешая вдохнуть. Но на его коже не было ничего. Никакой чёрной, извивающейся метки. Просто чистая, хоть и местами с порезами, бледная кожа. Гермиона резко выдохнула, облегчённо, почти болезненно. Она сама не поняла, как явственно выдала свой страх. Тео, конечно, заметил. Его глаза резко сузились, зрачки вспыхнули хищным, ледяным огнём. Лицо исказилось едва уловимо, в его взгляде на мгновение промелькнула смесь обиды, гнева и горечи — он смотрел на неё так, будто она только что ударила его сильнее, чем мог бы любой противник. Его губы скривились в едкой, мрачной усмешке, наполненной презрением и самобичеванием. — Не бойся Грейнджер, — выдавил он, голос звучал теперь тихо, холодно и невыносимо отстранённо. — Я пока не в его рядах. Ключевое слово — пока. От этого «пока» по её позвоночнику снова пробежал холодок, обжигающий ледяной волной страха, но уже другого — более глубокого и мучительного. Она почувствовала, как жар проступает на её щеках, и поспешно отвела взгляд, чтобы он не увидел в её глазах того, что она сама ещё не могла себе объяснить. — Я не… — начала Гермиона тихо, неуверенно, но голос тут же оборвался, предав её собственные чувства. Она не могла подобрать слова. Как ей объяснить ему, что страх, сжимающий ей горло, был не за неё — а за него самого? Что её ужасала не его возможная преданность Волдеморту, а тот факт, что Теодор мог оказаться сломанным и потерянным навсегда — и что она уже не в силах будет его спасти. — Убирайся, Гермиона, я серьезно. — процедил Нотт, и его голос стал ниже, пропитанный отчаянием и бессильной яростью. — Сейчас же. Пока я не сделал чего-то, о чём потом пожалею. Но она не шелохнулась. Наоборот, слегка вздёрнула подбородок, глядя на него так, будто он сказал что-то невероятно глупое, и тихо, едва слышно, почти нежно прошептала: — Серьезно, Нотт? Угрожаешь? Он на мгновение замер, поражённый не словами, а тем, как она это сказала — так мягко и осторожно, что невозможно было обидеться. Внутри Тео шевельнулось нечто, похожее на тепло, и он невольно усмехнулся, пытаясь спрятать улыбку за раздражением, но это вышло слишком очевидно. Гермиона решительно подошла, опустилась на колени рядом с ним, и он даже не успел возразить. Её тонкие пальцы, холодные и трепетные, едва коснулись его ссадин и синяков — легко, почти невесомо, словно боясь причинить ему боль. Тео почувствовал, как напряжение в его плечах на миг отпустило, уступая странной, почти запретной нежности её прохладных прикосновений. — Нужно срочно обработать, — тихо сказала Гермиона, не глядя ему в глаза, словно боясь встретиться с тем, что могло в них быть сейчас. — Грейнджер… — попытался было возразить Тео, но она уже взмахнула палочкой, прошептав: — Акцио бадьян, мазь с календулой и… — она запнулась, и взмахнула палочкой еще раз, — Акцио аптечка. Мгновение спустя дверь приоткрылась, и маленькая аптечка, еще секунду назад лежавшая на тумбочке в её спальне, плавно опустилась рядом. Гермиона раскрыла её ловко, уверенно, и, достав нужные зелья и бинты, стала аккуратно обрабатывать его раны. Он молчал, просто наблюдая за ней. Глаза Теодора скользили по её лицу — чуть нахмуренные брови, прикушенная на нервах губа, волосы, выбившиеся из-за уха и спадающие на её щёку. Она казалась сосредоточенной и твёрдой, но что-то в её лице — усталость, тихая боль — заставляло его сердце сжиматься странной, болезненной тревогой. И тут его взгляд опустился ниже, на её руку. Манжет рубашки под мантией был расстегнут, обнажая тонкое запястье. Тео нахмурился: — Ты же всегда педантично застегиваешь манжеты, — произнёс он тихо с ноткой сарказма, скорее себе, чем ей. Он осторожно, но настойчиво взял её за запястье, чувствуя, как она чуть вздрогнула, пытаясь отнять руку, и приподнял рукав выше. Его взгляд наткнулся на пятна крови, проступившие сквозь тонкую ткань, и глаза мгновенно потемнели. — Что за… — он замолчал на полуслове, резко и быстро подняв ткань выше. Его дыхание сорвалось с губ, когда он увидел её изувеченную руку — слова, жестоко вырезанные на нежной коже. «Я не должна лгать». В голове взорвалась мгновенная ярость, настолько сильная и внезапная, что он не сумел её удержать. В комнате прозвучал короткий, жестокий, почти звериный выдох. Следующее мгновение случилось так быстро, что она не успела даже вскрикнуть: Тео резко ударил кулаком со всей силы по прикроватной тумбе. Дерево протестующе треснуло, а звук удара эхом отдался в тишине комнаты. Боль от ушиба прорвалась в его сознание — и вместе с ней прорвалась ярость, вырвавшись наружу неприкрытым гневом и почти безумной ненавистью: — Я убью эту суку, — яростно, жестко выдохнул он, словно слова резали ему горло. — Я прямо сейчас её прикончу… Он дернулся, порывисто и яростно, собираясь подняться, но Гермиона инстинктивно бросилась на него, обхватив руками его плечи, крепко прижавшись, почти повиснув на нём, не позволяя двигаться. Её сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Она напрочь позабыла о боли в руке, ведь сейчас её волновал лишь он. — Тео, нет! Остановись! — отчаянно прошептала она ему в плечо, прижимаясь ещё сильнее. — Не делай этого, прошу… Он замер, ошеломлённый её неожиданным порывом, её близостью и теплом, её взволнованным дыханием, касающимся его кожи. Тео застыл, чувствуя, как гнев внутри медленно сменяется другим чувством — глубоким, болезненным и одновременно удивительно нежным, почти мучительным, от её рук, сжимавших его плечи, от её тела, прижавшегося к нему, пытаясь удержать его здесь, рядом с собой. Он шумно выдохнул, пытаясь вернуть себе хоть каплю самообладания, но её руки продолжали держать его крепко, словно она боялась отпустить его даже на мгновение. — Прошу, Тео, не надо. Не иди. — Ты в своем уме?! Где блядь очкарик с рыжим, один день меня не было — один! И они не смогли проследить? И Забини… бляяядь… прибью. Теодор метался, срывался на полушёпот, будто ярость внутри не помещалась в голос. Он кипел — до хрипоты, до сжатых кулаков, до резкого вздоха, который не приносил облегчения. Он был вне себя. И всего на секунду, Гермиона почувствовала это. Не страх, не упрёк — а что-то другое. Тёплое. Мрачное. Запретное. Ощущение собственной важности в его хаосе. Будто он ломается не из-за ситуации. А из-за неё. И это, каким бы тёмным ни было, польстило. На миг. Она позволила себе этот миг. А потом — просто потянулась вперёд. Без слов, без колебаний, положила обе ладони на его лицо. Прохладные пальцы легли на скулы, будто гасили жар гнева. И он… замолчал. Дыхание сбилось. Плечи опали. Весь его напор наткнулся на эту тишину — на это прикосновение. И распался. Нотт смотрел на неё, будто впервые. Словно не ожидал, что его можно остановить — не страхом, не угрозой, а ею. — Они не могли предотвратить этого. Ты ведь понимаешь, Амбридж только и ждет этого… нам нужно быть осторожнее. Её голос, тихий и пронзительный одновременно, проник глубоко под кожу, приглушая гнев и вытесняя его чем-то иным — нежностью, растерянностью, чувством вины за то, что позволил ей увидеть его таким. Тео закрыл глаза, медленно выдохнув, пытаясь взять себя в руки, вернуть хоть какое-то подобие контроля. Но она не отпускала его, обняла, сильно прижавшись е нему всем телом, и пальцы крепко вцепились в ткань его майки, дыхание сбилось, дрожало, выдавая её страх и отчаяние. Он ощутил, как напряжение медленно уходит из плеч, как гнев и ярость отступают перед теплом её тела, перед тем, как она прижималась к нему, пытаясь удержать не только физически, но и душевно, словно стараясь не позволить ему потерять себя окончательно. Теодор тихо отстранился. Его пальцы взяли её запястье, крепче сжав — не грубо, а наоборот, осторожно, почти с нежностью, словно он боялся причинить ей ещё больше боли. В его глазах горело что-то дикое, неприкрытое и почти отчаянное — не просто ярость, а глубокое чувство вины, будто это он сам был виноват в том, что с ней произошло. Будто не смог защитить. Не сумел быть рядом. Он ещё раз бросил взгляд на её руку — и в этот миг, будто кто-то перекрыл ему дыхание. Челюсть сжалась. Веки опустились, как будто закрывшись от реальности, от слишком живого образа боли на её коже. Свободная рука непроизвольно сжалась в кулак — до хруста костей, до белых костяшек. Шторм внутри — бился о рёбра, вырывался в горло, рвался на свободу. — Я это так не оставлю, — прошептал Теодор. Его голос был глухим, почти выдранным изнутри, как последний нерв. — Не сейчас. Но я ей воздам по заслугам. Клянусь. Последнее слово он выдохнул сквозь зубы, сдержанно, будто из страха, что если даст себе волю — просто сгорит от ярости. Потом медленно повернулся к ней. В глазах всё ещё бушевал ураган, но голос стал чуть тише, глуше, как затишье перед бурей. — Тут не меня лечить надо, Грейнджер, — с нажимом, почти с горечью бросил он. Взгляд оторвался от изувеченной руки и он посмотрел ей в глаза. Заглянул так глубоко, как будто пытался сквозь её глаза, сквозь сердце, сквозь все её «я в порядке» разглядеть то, что она прятала за маской упрямства. И вдруг между ними стало тише, чем в любой библиотеке. — Я в порядке, — прошептала она, почти неуверенно, будто заранее знала, что он не поверит. Пальцы потянулись к баночке с бадьяном, стоящей чуть поодаль, но не успели коснуться — Тео перехватил движение быстрее, чем она ожидала. Его ладонь всё ещё держала её запястье, тёплая, уверенная — и на этот раз в его прикосновении не было ни тени резкости. Только осторожность. Только безмолвное: позволь. Он молча подтянул её руку ближе. Медленно откупорил склянку из бурого стекла — густой запах бадьяна сразу наполнил воздух. Его пальцы — длинные, холодные — зачерпнули немного мази, и он почти невесомо прикоснулся к её коже. Не к самой ране — к краям, к участкам, где не было крови, только покраснение, отёк, синеватые следы. Она смотрела, как его пальцы аккуратно, почти благоговейно касаются её кожи. Что-то внутри неё сжалось — не от боли, не от мази, а от того, с какой осторожностью, с каким мучительным уважением он это делал. Словно боялся ранить её ещё больше. Ни один мускул на его лице не дрогнул. И всё же она чувствовала — под этой внешней сосредоточенностью, под сдержанным взглядом — бушевало море. Молчание тянулось, становясь вязким и тяжёлым. В этой тишине было слишком много слов, которые никто из них не решался произнести. И всё же именно она первой нарушила это молчание — тихо, едва слышно, будто каждое слово причиняло ей боль: — Я так жалею, что тогда не остановила тебя. Её голос дрогнул, почти сорвался когда она, наконец, позволила себе сказать то, что вынашивала в себе два мучительно долгих дня. И она продолжила ещё тише, чуть слышно: — Что просто ушла, оставив тебя… одного с этим. Теодор замер. Его пальцы, всё ещё державшие её запястье, дрогнули едва заметно, но Гермиона почувствовала. Он не поднимал глаз, продолжая смотреть на рану, но дыхание стало чуть тяжелее, будто её слова ударили его сильнее, чем он готов был показать. — Ты не должна была меня останавливать, — произнёс он наконец, хрипло. — И уж тем более не должна жалеть об этом сейчас. — Я должна была что-то сделать, Тео. Хоть что-то сказать… а я… — выдохнула она, чувствуя, как слёзы подступают к горлу, как ком застревает, не позволяя сказать всё то, что хотелось. Она осеклась, не в силах продолжить. Как ей объяснить, что последние два дня она жила только этой болью, его болью? Что не могла ни есть, ни спать, постоянно возвращаясь мыслями к той минуте, когда он произнёс слова, после которых она просто ушла, оставив его с этой жестокой правдой один на один? Он медленно поднял глаза. В них не было ярости или обвинения — только усталость, бесконечная и мучительная. — Я не ждал от тебя ответа, Грейнджер, — тихо произнёс он. — И не надеялся на понимание. Она стиснула зубы, почувствовав, как слова болезненно отзываются внутри. — Я должна была… — её голос сорвался на шёпот, полный отчаяния и вины. — Просто я не могла… я не знала, как реагировать, услышав такое. Не знала, как… остаться. Он опустил взгляд, лицо снова скрылось в тени. Пальцы его слегка сжали её руку, на этот раз крепче, будто он цеплялся за неё в надежде удержаться. — Я не хотел втягивать тебя в это, — проговорил он серьезным тоном, но за ним сквозило виной. В тишине, что последовала за её словами, было слишком много всего: горечи, вины, взаимного прощения и того чувства, которое оба ещё боялись назвать. И только его взгляд, полный неприкрытой тоски и молчаливой нежности, говорил ей то, на что он никогда не решился бы вслух: Я жалею. Но уже слишком поздно. Он опустил взгляд, и его лицо снова скрылось в тени. Пальцы слегка сжали её запястье — чуть крепче, чем прежде, словно ему сейчас было особенно важно держаться за что-то настоящее. — Поверь, последнее, чего я хотел — сделать тебя частью своего… выбора. Нотт замолчал, словно и эти слова дались ему с трудом, словно каждое из них было слишком откровенным и тяжёлым. Гермиона внимательно смотрела на него, не отводя глаз. В её взгляде не было жалости или страха, лишь тёплое, осторожное беспокойство. Слабый свет лампы отражался в её глазах, подчёркивая серьёзность момента, но не превращая его в драму. — Я уже часть твоего выбора, Тео, — сказала она тихо, спокойно, будто сообщала очевидный факт. — И отказываться от этого я не собираюсь. Он медленно поднял голову и впервые за этот вечер посмотрел на неё прямо — открыто и не пытаясь скрыть то, что читалось в его глазах. В уголке губ мелькнула едва уловимая усмешка, скорее уставшая, чем грустная. — Грейнджер, иногда твоё упрямство граничит с безумием, — тихо проговорил он, чуть покачав головой, но его голос звучал без упрёка, скорее с невольным восхищением. Между ними повисла тишина — напряжённая, плотная, и оба понимали, что эта откровенность им далась непросто. — Поверь, я всё осознаю, и мне страшно, — ответила она тихо, не отводя взгляда. — Но это мой выбор. Как и твой — твой. Он смотрел на неё долго, изучающе, будто пытаясь понять что-то важное, ускользавшее от него раньше. И только потом едва заметно кивнул, принимая её слова — не споря и не возражая. Просто соглашаясь с тем, что уже было не изменить. Она снова перевела взгляд на его раны. Молчание повисло тяжёлым занавесом, который Гермиона аккуратно решила приподнять: — Ты не ответил, —решилась она, стараясь звучать ровно и спокойно, будто речь шла о чём-то вполне обычном. — Откуда эти раны? Он невесело усмехнулся, и в этой усмешке был оттенок чего-то тёмного и холодного, чего она раньше не слышала в его голосе. Он взглянул на неё исподлобья, мрачно и саркастично: — От слишком близкого знакомства с реалиями жизни, Грейнджер. Тебе не понравятся детали. — И всё же? — она аккуратно, но настойчиво не давала ему закрыться окончательно. В такие моменты разговор с Тео казался чем-то вроде балансирования на самом краю — тонким, опасным, напряжённым до предела. Каждое слово могло сорвать равновесие, каждое движение — изменить всё. Он был резким, непредсказуемым, будто держал в себе бурю, которую сдерживал из последних сил. И всё же… Она научилась балансировать. Он вздохнул, слегка покачав головой, словно удивляясь её упорству. Глаза на мгновение блеснули тенью болезненных воспоминаний. — Тогда ты окончательно подтвердишь мою теорию о твоём нездоровом любопытстве, — тихо произнёс он. Слова звучали насмешливо, но без реальной жестокости, лишь с горьким привкусом усталости и обречённости. — Поверь, есть вещи, о которых лучше не знать. Особенно тебе. — Почему особенно мне? — тихо, но твёрдо спросила она, чуть приподняв подбородок, глядя ему в глаза. Его взгляд замер на ней — не уводил, не прятался, просто смотрел. Прямо. Глубоко. Будто что-то внутри него колебалось — дрожало на грани. Как будто он всерьёз задавался вопросом: а стоит ли говорить это вслух? Стоит ли дать ей ключ к тому, что прятал за колючими словами и молчанием? И всё же — он сказал. — Потому что ты единственное светлое, что ещё осталось в моей жизни, — произнёс он неожиданно тихо, почти шёпотом, и в этом признании не было пафоса или театральности. Только грубая, уставшая искренность. — И я не хочу пачкать тебя грязью своей реальности. Она замолчала, не сразу найдя слова, потрясённая тем, как легко и тяжело одновременно он признал это. — А если я не боюсь испачкаться? — наконец тихо спросила она. — Я ведь уже здесь. Теодор поднял на неё тяжёлый взгляд, наполненный чем-то болезненно хрупким и тёмным одновременно. — Тогда, Грейнджер, — тихо произнес, едва заметно улыбнувшись уголком губ, — тебе стоит приготовиться. Потому что дальше будет только хуже. Теодор замолк. В комнате стало слишком тихо. Даже огонёк зачарованной лампы, казалось, дрожал, будто чувствовал: воздух вокруг сгустился до состояния тревоги. Гермиона, словно зачарованная его взглядом, которые в таком освещении казался до безумия притягательным, не двигалась. Он сидел на полу, спиной прислонившись к кровати, полуоборотом к ней, прожигая упрямым взглядом. Её рука всё ещё была в его пальцах, и между их кожей будто пробегал импульс — еле уловимый, но такой живой. Эта связь… она не была отчетливой. Но в темноте, полной хаоса, она светилась. Никто из них не говорил. Как будто слово — малейшее движение — могло спугнуть эту хрупкую точку равновесия, на которой держалось всё. Где-то глубоко, за стенами, бушевал ветер. Или, может быть, это просто магия тьмы стелилась по замку, крадучись в его щели и углы. Она была всюду — снаружи, внутри, в нём. В его глазах. И всё же — Гермиона не отступала. Она сидела с ним рядом, как человек, решивший остаться в центре бури. Когда её кисть дрогнула в его пальцах, Теодор не отпустил. Наоборот — чуть крепче сжал, будто напоминая о себе. А потом, медленно, почти беззвучно, потянулся за своей палочкой, что лежала на краю кровати. Его движения были точными, собранными, но Гермиона почувствовала, как под этой собранностью закипает нечто опасное. Взгляд — острый, сосредоточенный — метнулся к её руке. Что-то снова изменилось в его лице. Тот самый хищный изгиб, напряжённость челюсти. Гермиона на мгновение испугалась, что он сорвётся — встанет, вылетит из комнаты, и пойдёт… К Амбридж. К ней. Прямо сейчас. Сделает что-то непоправимое. Но Тео лишь завёл палочку над её запястьем. С почти болезненным вниманием на кровавом следе. И прошептал — то самое руническое заклинание. То, что он уже однажды использовал. Тогда, в тот раз… Когда спрятал под слоем магии её первую рану от Амбридж. Голос дрогнул. Совсем чуть-чуть — неуверенность не читалась в интонации, но выдавала себя напряжением пальцев, и тем, как медленно, с усилием складывались губы в нужные слоги. Словно заклинание не хотело слушаться. Или он сам боялся — что не сработает. Что не получится снова, ведь в этот раз, Амбридж и впрямь постаралась на славу. Первый раз — ничего. Магия не отозвалась. Он повторил. Тверже. И ещё раз — сдержанно, почти с отчаянием. Только тогда кожа начала тянуться, а над ней, едва заметно, вспыхнули алые руны. Как иллюзия, подчиняющаяся воле того, кто слишком хорошо знает, как прятать боль. Чернила наказания исчезли. На поверхности — ничего. Чистая, будто нетронутая кожа. Но Гермиона знала: боль останется. Конечно останется. Тео смотрел на её руку так, будто видел эту боль даже сквозь магию. Долго. Неприлично долго. И затем — сделал то, чего не позволил себе в прошлый раз. Он медленно потянул её руку ближе. Не спрашивая, не объясняя. И, почти не касаясь — как будто боялся разрушить что-то важное, — наклонился… …и коснулся губами её запястья. Туда, где под иллюзией, сотканной рунами, всё ещё горела рана. Туда, где было больнее всего. Поцелуй был таким невесомым, что показался призрачным. Но от него всё сжалось. Мир, время, боль, напряжение — все ушло на второй план. Он не смотрел на неё, не открывал глаз от места, где минутой ранее во всю алела надпись, выгравированная на бледной коже кровью. Просто замер, всё ещё держа её запястье в ладонях, будто это было не просто рука — а последняя точка опоры в разрушающемся мире. Он был так близко, что она чувствовала его дыхание — тёплое, неровное, его запах — знакомый до дрожи, и… не сдержалась. Медленно наклонилась к нему. Их губы встретились не сразу — едва-едва, будто оба всё ещё боролись с тем, что не имело права случиться. Что не должно было. Никогда. Но случалось — вопреки всему. Из раза в раз. Но когда её губы коснулись его — тишина лопнула, как плёнка на воде. Нежно. Осторожно. Без резкости. Но с таким притяжением, что всё остальное рассыпалось за гранью этого момента. Он замер, будто все еще сопротивлялся всему, взвешивая за и против, а потом — ответил. Не резко, не жадно — почти бережно, словно боялся разрушить в ней что-то важное. Его рука всё ещё лежала на её запястье, вторая теперь скользнула к её щеке, тёплая и напряжённая. Он не прижимал её к себе, все еще давая её возможность отступить. Но она не отступала. Гермиона никогда не отступала. Поцелуй был долгим, тёплым, наполненным всем тем, что нельзя было сказать словами. Ни тогда, ни сейчас. Он знал, что, не заслуживает этого. Что её свет — не для него. Но ничего не мог с собой поделать, потому что не мог отстраниться. Не мог не целовать её. Не мог, ведь это было выше его сил. И она — тоже. Гермиона всё ещё целовала его — мягко, почти несмело, будто проверяя: не исчезнет ли он, если прикоснётся крепче. А он — просто держал её. Не торопил, не тянул. Просто позволял ей быть рядом. Позволял себе быть рядом с ней. Когда её пальцы легли на его плечи, он потянул её к себе, ближе. И она подчинилась. Медленно, плавно, без единого слова, губы касались, замирали, снова находили друг друга — уже не из спешки, а из близости, почти неприлично тихой. Он настойчиво притянул её к себе, и ей не оставалось ничего, кроме как устроиться на нём, на его бёдрах. Он чувствовал её — тонкие линии её тела, её тепло, едва ощутимую дрожь в коленях, прижатых к его бокам. Тео закрыл глаза, растворяясь в этом ощущении. И в этот момент понял: вокруг всё ещё темно. Тусклый свет зачарованной лампы освещал лишь угол комнаты — на столе, где забытая склянка с мазью поблёскивала, как знак чужой боли. Всё остальное — в полутьме. Но в нём сейчас было светлее, чем когда-либо. Она — сверху, тёплая, настоящая, с почти невесомым запахом корицы в волосах и тяжёлым дыханием, сбившимся от напряжения — она была светом. Тем самым, о котором он не говорил. Тем, который так усердно прятал тогда, когда стоял перед Волдемортом. Он чувствовал, как она снова склонилась к нему — теперь уже не просто, чтобы поцеловать, а чтобы быть ближе, прижаться к нему всем телом. Пальцы её провели по его шее, а потом зарылись в волосы на затылке. И всё, что было до этого — метки, кровь, руны, мрак и бессилие — отступило. Словно эта темнота не могла соперничать с тем, что сейчас происходило в нём. Его руки скользнули по её талии, обхватили крепче, почти приобняв. Он не говорил. Не мог. Старался изо всех сил контролировать то, что разгоралось внизу в ответ на каждое её касание. Движения Гермионы стали чуть увереннее, даже смелее — она уже не боялась быть ближе. Он чувствовал, как её бедра мягко скользят по нему, как каждый её вдох отзывается у него под кожей. В ней не было торопливости — только сосредоточенность, внимание, как будто она запоминала каждое мгновение, стараясь сохранить в памяти. Его руки, что лежали на её талии, обвили её медленно, с нежностью, в которой чувствовалась сдерживаемая дрожь. Он поднял взгляд — и встретил её глаза. В них было всё. Всё, чего он боялся, всё, что не мог проговорить, но что она уже знала. Нотт ответил на поцелуй мягко, по её правилам, но пальцы, что сжимали ткань её кардигана на талии, выдавали его с потрохами. Они пробрались под ткань и скользнули по её спине, чувствуя, как она выгибается навстречу, как подрагивает от мурашек. Всё происходящее было почти тишиной — только их дыхание, только приглушённый свет, только два тела, сливающихся в этом темном, тихом пространстве. Другой рукой он провел по её щеке, потом по шее, как будто проверяя, не растворится ли она. Не грезит ли он. Не грежу. Теодор затаил дыхание, когда почувствовал, как её ладони скользнули под край его майки, как приятная прохлада её рук охладила горячую кожу. Она касалась мягко, чтобы не причинить боль, ведь на нем было слишком много ссадин и синяков. Он не остановил её. Только закрыл глаза, поддаваясь её медленной игре. Быстрее. А Гермиона, продолжала скользить по нему, не разрывая поцелуй. Она давно, почти сразу, почувствовала, как у него в брюках проступило возбуждение. И ей безумно хотелось сейчас быть ближе, еще ближе к нему. А лучше, раствориться в нем полностью. Будто считав её мысли, что в прочем составляло труда, ведь она уже тёрлась о его пах не скрывая своего намерения, Тео усмехнулся в поцелуй и приподнял её за талию. Она удивленно вздохнула, что он принял за комплимент своей силе, и усмехнулся, заглянув в её глаза. Румянец, заливающий щеки гриффиндорки, был заметен даже в тусклом освещении лампы. Как же я люблю, когда ты краснеешь, — пронеслось в мыслях. Когда ты стесняешься. Когда тебе стыдно. Теодор провел языком по губам, и его глаза блеснули азартом и чем-то… хищным. Он расстегнул пуговицу брюк, все еще удерживая Гермиону на весу, и стянул из вместе с бельем настолько, насколько мог в таком положении, и посадил её обратно. Шумный выдох сорвался с губ Гермионы, когда через колготки почувствовала его крепкое возбуждение под собой. Он хотел её. Господи, как он хотел её, как желал её. Каждой клеткой, каждым невысказанным словом, каждым разом, когда пытался вытеснить её из мыслей — и терпел поражение. Все эти дни она возвращалась в его сознание, словно заклинание, не поддающееся забвению. Мысли о ней выскальзывали из той ментальной клетки, куда он раз за разом пытался их запереть, запереть прочно, надёжно — в самый тёмный, недоступный угол своего подсознания. Но ничто не сдерживало их. Не было в состоянии удержать. Она была повсюду — в тишине, в огне камина, в запахе корицы, в собственном дыхании. И чем сильнее он старался не чувствовать, тем ярче становилось желание. Тео на секунду потерялся в собственных мыслях — настолько, что не сразу осознал, как она, все еще сидя на его бедрах, возится с колготками, неуклюже пытаясь стянуть их вниз. Выглядело это… забавно. Почти невинно. И совершенно безуспешно, разумеется. На его губах появилась усмешка и он хмыкнул. Он потянулся в сторону, нащупал на полу палочку и, почти беззвучно, произнёс короткое заклинание. В следующее мгновение колготки — вместе с тонким хлопком в голубую крапинку — исчезли. Осталась только задранная до бедра школьная юбка, контрастно чуждая всей этой близости… и отчего-то именно это ощущалось особенно опасно. Особенно возбуждающе. Она дернулась от неожиданности и он выругался, стиснув зубы. Барьер в виде ткани между ними исчез и теперь она касалась его самой разгоряченной и влажной частью своего тела. Гермиона, смутившись, опустила взгляд, но он перехватил её, приподняв за подбородок и заставив посмотреть ему в глаза. До чего ты соблазнительна, когда так… Блядь, лишь бы продержаться. И в следующий миг, он приподнял ее за талию, и смотря в глаза, медленно опустил, стараясь усадить её прямо на член. После пары секунд направлений, головка таки скользнула по губам, раздвинув их и настойчиво вошла в неё, сорвав в губ тихий стон. Тогда Теодор мягко насадил Гермиону и не давая возможности среагировать ни себе ни ей, вовлек в поцелуй. Член пульсировал внутри неё, и они оба ощущали этот пульс. Тео целовал Гермиону так, словно безответно желал её несколько столетий, и она отвечала ему на поцелуй, боясь разорвать его даже на секунду. Было так томительно сладко ощущать его внутри себя, чувствовать это сладостное чувство наполненности. Хотелось большего, прямо сейчас. И она качнула бёдрами, но он тут же остановил её. Сжав талию и прижав её к себе так, чтобы она не могла двинуться под его хваткой. Теодор продолжал целовать её, покусывал и оттягивал нижнюю губу, наслаждался ею, а Гермиона буквально изнывала от желания, которое уже настойчиво, пульсировало внутри неё. Еще одна попытка, небольшой толчок — был перехвачен им. — Прошу… — тихо простонала гриффиндорка, предприняв очередную попытку привстать, но он лишь крепче сдержал её, не позволяя двигаться и играючи цокнул языком. — Терпение, — тихо проговорил Тео, опаляя горячим дыханием её влажные губы. Он игрался. Томил её, заставляя желать его бесконечно сильно. Не позволяя двигаться, заставляя испытывать сладкую распирающую и зудящую боль, внутри неё, которая начинала разливаться по всему телу. — Тео, прошу тебя… — почти захныкала от желания Гермиона, и в её голосе была слышна мольба, что заставила его хмыкнуть. Её нетерпение приносило ему лишь больше удовольствия. — Тщщ, терпение, — прошептал Теодор ей на ухо и мурашки пробежали по всему телу. Он медленно, с ленцой, подступился влажными губами к её шее и мягко коснулся её, прочерчивая линию поцелуев вдоль тонкой шеи. Она закусила подрагивающую губу, пульсация внутри, полностью заполнившая её собой, сводила с ума. Казалось, еще немного, и она кончит от перевозбуждения раньше, чем он даже начнет движение. А горячие губы всё ласкали шею, оставляли влажный след поцелуев на светлой шее. Горячее дыхание, опалило кожу где-то за ухом, разнося по телу очередную дрожь. — Умница. Гермиона не успела разобрать суть его слов, ведь в этот момент, он одним плавным рывком поднял ее выше, ровно настолько, чтобы головка оставалась внутри, и с шлепком насадил её на член до конца. Громкий стон, так красноречиво сорвавшийся с губ, заполнил собой комнату, разорвав тишину. И Теодор повторил своё действие, крепко держа её за талию. Он управлял тактом, движениями, ею. Приподнимал и насаживал на свой член так, как ему вздумается, не давая возможности ни отстраниться ни застонать, перехватывая её стоны поцелуями. Он пленил её губы, пока резко вбивался бедрами в нее, разрывая тишину бесстыжим звуком шлепков. «До чего стыдно», — пронеслось бы у неё в голове, но он буквально не давал ей времени, чтобы задуматься об этом, выбивая из нее все мысли очередными шлепками. У неё кружилась голова. Она буквально не могла вдохнуть от возбуждения, что накрыло её с головой. Он так крепко держал её, что ей хотелось врасти в него, стать единым целом, лишь бы никогда не прерываться. В этот раз не было того нежного Теодора, не было медленного такта и осторожных касаний. Была страсть, было желание, что так долго томилось внутри них. Было безумие, что они разделяли. Теодор в темпе насаживал её раз за разом заглушая рвущиеся стоны поцелуями. — Тише, тише, — шептал он, но в противовес своим словам входил еще резче, от чего у неё срывало крышу. И в одном из таких толчков, что-то внутри невыносимо сладко зазудело и уже в следующий миг сладостно растеклось с такой силой, что она случайно прикусила его нижнюю губу, не сдержавшись. Оргазм накрыл её с головой и она продолжала дрожать у него в руках еще пару секунд, пока Теодор входил в неё на всю длину, не сбавляя такт ни на миг, не давая ей прийти в себя. Почувствовав, как обильная теплая смазка красноречиво стекает по его мошонке все ниже и ниже, брызгая мелкими капельками от каждого его шлепка, он не выдержал и с протяжным рыком кончил в неё, прижав Гермиону к себе так сильно, насколько мог. Они оба дышали часто, почти в унисон, как будто сами стали частью одного дыхания. Её тело едва заметно дрожало, слишком остро реагируя на каждый его выдох, на каждый миг, когда он всё ещё был с ней — не рядом, а глубже. В ней. Теодор заглянул ей в глаза. Долго, изучающе. Слишком внимательно. Как будто искал сомнение — сигнал, что зашёл слишком далеко в своих несдержанности. Но там, в её взгляде, отражались лишь страсть и желание. Он выдохнул — тяжело, как будто только что выбрался из глубины, где не мог вдохнуть, и заключил её в объятия, крепко, почти благодарно. Будто именно в этом касании он возвращал себе разум. А может, терял его окончательно. Они всё ещё оставались там — в полумраке, среди тишины, нарушаемой лишь их редкими, медленными вдохами. Тепло тел и тяжёлый воздух комнаты сливались в нечто почти вне времени. Гермиона всё ещё лежала на нём, щекой прижавшись к его ключице, улавливая глухой, уже почти спокойный ритм его сердца. Пальцы её медленно двигались у него на груди, будто невидимыми чернилами писали что-то важное, только им двоим понятное. Теодор не шевелился, не торопил — он будто растворился в этом моменте, давая ей полную свободу. И только когда её ладонь скользнула ниже и осторожно коснулась фиолетового синяка под его рёбрами, он едва заметно вздрогнул. Но не от боли — от того, что она коснулась не только тела, но и того, что он прятал глубже. — Расскажи мне, — прошептала она, не поднимая головы. — Откуда это? Повисла пауза. Глубокая. Напряжённая. Та, в которой обычно прячут правду. Теодор долго молчал. Она чувствовала, как его грудная клетка под ней чуть напряглась, а потом — как он втянул воздух, будто собираясь не сказать, а вырезать ответ. — Великаны, — сказал он наконец хрипло. Она приподняла голову, с ужасом заглянув ему в глаза и явно желая что-то сказать, но он мягко притянул её за голову обратно к себе, заставляя лечь как до этого. — На севере, ближе к горам. В глуши. Их не много, но они… — он замолчал, будто подбирая слово, — …неподконтрольные. — Его голос стал тише. — Я был послан тем, кому они нужны на своей стороне. Я должен убедить их присоединиться к нему. Он не произнёс имени, и Гермиона не спросила. Она чувствовала, что за этим «тем» скрыто больше, чем он готов сказать. Не потому что не доверяет — наоборот. Именно потому, что доверяет. И потому не хочет впутывать её. — Не лезь в это, Грейнджер, — добавил он чуть жестче, словно напоминая себе о границах. Но потом, немного тише, как уступка: — Просто знай, я не врал, когда сказал, что не среди них. Пока. Последнее слово снова повисло, будто подвешенное между их телами. — А ссадины и синяки… — Он выдохнул, чуть усмехнувшись, но как-то слабо, без веселья. — Это язык общения великанов. Она не ответила. Только пальцами чуть сильнее прижалась к его коже — в том месте, где под её рукой стучало сердце. Он заметил. Но задержал дыхание на долю секунды — будто то, как она коснулась его сердца, было опаснее любого великана. — У меня свои задачи. Свое бремя. И своя кровь на руках будет — рано или поздно. Пауза. Он посмотрел в сторону, словно искал тени, в которых можно спрятать то, что ещё не решился сказать. — Я не хочу, чтобы ты увидела всё, во что мне придётся влезть. Она тоже не сразу заговорила. Словно искала нужную интонацию, чтобы не вспугнуть хрупкую нить, натянутую между ними. — Как тебе удалось вернуться без метки? — тихо спросила она, и в её голосе не было допроса. Только искреннее непонимание. И тревога. Та самая, что возникает, когда что-то не складывается. Он отпустил её руку, чтобы вытянуться на полу, опираясь на локоть. Тень скользнула по его лицу, когда он заговорил снова — медленно, с хриплой усмешкой: — Думаешь, он не понял, что я сомневаюсь? — Но… — Он дал выбор, — перебил Тео, взгляд скользнул мимо её глаз. — Он дал мне время. И в этом… его единственная ошибка. Гермиона замерла, почувствовав, словно эти слова отозвались внутри неё взрывом без звука. Словно что-то холодное и острое пронзило её грудную клетку, растеклось под рёбрами тупой, давящей болью. Нет. Нет, нет, нет… Он играет с ним. Он бросает вызов. А Тео считает, что может выиграть — и он ошибается. Он сильный. Да. Умный — безусловно. Но он не понимает, не до конца. Он не должен проверять, на что способен Волдеморт, когда ему перечит тот, кого он считает своей собственностью. Гермиона знала. Видела своими глазами то, что он сделал с Седриком Диггори в конце прошлого года. Слушала, не моргая, что рассказывал Гарри. Если Тео оступится — если он даст хоть тень сомнения — Волдеморт не будет объяснять. Он не будет слушать. Он просто… убьёт. Просто. И хладнокровно. Как вытирают чернильную кляксу с бумаги. Убьёт. Тео. И эта мысль ударила её с такой силой, что на миг ей показалось — сердце пропустило удар. Паника, горячая, вязкая, разлилась под кожей, лишив воздуха, заставив задохнуться от ужаса. Будто его сердце уже стояло на прицеле, и каждое сказанное им слово — шаг к обрыву, шаг ближе к пустоте, из которой нет возврата. — Это опасно. Не играй с этим, Тео, — выдохнула она, стараясь звучать уверенно, хотя голос предательски сорвался, выдавая отчаяние. Она смотрела куда-то в темноту, словно пытаясь найти там хоть что-то — какую-то подсказку, хоть малейшую опору. Но там была лишь пустота. И в следующую секунду её губы предали её собственный разум, произнеся то, чего она боялась даже думать: — Ты… прими метку. Собственный голос, полный безнадежного страха, показался ей чужим. Слова прозвучали так тихо, почти шёпотом, но в тишине комнаты они прозвенели оглушающе, как треск ломающегося льда, как выстрел в упор, после которого не остаётся надежды. Тео резко вскинул голову — его лицо исказилось удивлением, неверием, каким-то болезненным, жестоким потрясением. Через секунду он рассмеялся — резко, зло, мрачно, почти безумно, будто её слова выбили из него всё, что ещё держало его на ногах. — Прости, я не ослышался? — Это ты сейчас серьёзно? Ты, — голос Тео хрипло сорвался, — ты, золотая девочка, гриффиндорка до мозга костей, надежда Хогвартса и олицетворение всего правильного и чистого, — он издевательски выгнул бровь, хотя губы дрогнули, — Ты предлагаешь мне стать… Пожирателем? Она выдержала его взгляд. Только раз вдохнула, будто готовилась нырнуть на глубину, и выдохнула тихо, отчаянно: — Да. Одно слово. Всего одно. И больше не осталось ничего. Оно упало между ними, словно лезвие, бесшумно и неотвратимо, разрезав то хрупкое, живое, что они строили так долго. Теодор замер, словно его действительно ударили, оттолкнули, выбили воздух из лёгких. Его глаза расширились от шока и боли, которую он даже не пытался скрыть. — Гермио— — Потому что тогда я хотя бы буду знать, что ты жив, — перебила она резко, почти отчаянно, не давая ему сбежать в иронию, закрыться от неё насмешкой и колкостью. — Что он не уничтожит тебя за то, что ты колеблешься. Что ты не исчезнешь, не растворишься в никуда, как все те, кто был недостаточно твёрд. Что ты ещё дышишь, ещё здесь. Пусть с меткой, пусть на его стороне, пусть хоть во тьме — но живой. Последние слова прозвучали надрывно, сдавленно, словно вырванные из самой глубины её существа. Тишина между ними снова стала тяжёлой и болезненной, а взгляд Теодора, ошарашенный, потерянный и полный горького, почти детского непонимания, заставил её осознать, что обратного пути больше нет. Теперь все линии были перечёркнуты, и единственное, что осталось — это стоять на краю, глядя в бездну, в которую они сами себя толкнули. Он замолчал. И впервые в жизни — по-настоящему — не знал, что сказать. Теодор Нотт, у которого ответы были заготовлены на десять раундов вперед, не знал что сказать. Сарказм растворился. А между ними осталась только обнажённая до нерва боль — и страх, вывернутый наружу. Тео прижал её к себе, как будто мог уберечь от всего, что надвигалось. Одна рука теперь касалась её волос с такой осторожностью, словно перебирала последние струны чего-то, что вот-вот оборвётся. Слова, что она сказала, всё ещё вибрировали в нём — медленно, разрушающе. Как трещина, что разошлась в самом центре грудной клетки. И из этой трещины… веяло пеплом. Тишиной. Приглушённым страхом за то, что ещё не случилось, но неизбежно надвигалось. Её дыхание било ему в шею — сбивчивое, рваное, будто у раненого зверя. Она плачет. Почувствовал, как теплая слеза скатилась по коже, и всё, что он мог сделать — это крепче прижать её к себе. Как будто сила объятий могла хоть на мгновение остановить разложение этого чёртового мира. Ебаный мир, почему все всегда так?! Почему блядь! Он не утешал. Не заговорил. Только гладил её по волосам, медленно, почти ритуально. Как будто прощался. С ней. С собой. С тем, кем мог бы быть, если бы родился по другую сторону войны. А в голове, как шрам, снова звучал её голос: «Прими метку. Чтобы я знала, что ты жив.» Не просьба. Не приказ. Отчаяние. А внутри него — пустота. Густая, как сажа. Холодная, как металл кольца на пальце, которое он не снимая проносил последние два дня. И сейчас, сидя на холодном полу своей тёмной комнаты, прижимая к себе упрямую гриффиндорку, которая, несмотря на всё, всё ещё лила слёзы за него — беззвучно, стараясь сдержать себя, Теодор понял с пугающей ясностью: страх смерти никогда не держал его за горло. Он жил с ней рядом. Дышал с ней рядом. Привык к ней, как к фону . Смерть была где-то позади, неизбежной, но не страшной. До этого момента. До момента, когда он впервые по-настоящему испугался умереть. Потому что, впервые за всю свою изломанную жизнь кто-то дрожал за его жизнь сильнее, чем он сам. И это чувство — не магия, не проклятие, не тьма, а тёплая, страшная привязанность — было опаснее любого заклинания. Больше метки. Больше Круцио. Больше собственного отца. Потому что в этом была уязвимость. Не физическая — душевная. Живая. Та, к которой он никогда не готов был привыкнуть. Та, которую нужно оберегать и прятать сильнее собственной жизни. Они сидели так, полулёжа. Она — в его руках, тёплая, притихшая. Голова покоилась у него на груди, дыхание ровное, но не совсем спокойное. Он — полусидя, с одной рукой на её спине, другой — в её волосах. Пальцы скользили по мягким кудрям неторопливо, почти задумчиво, будто это был не жест — а мысль, пульсирующая в кончиках пальцев. И молчание между ними не разделяло — а соединяло. Не глушило, а вплеталось в их дыхание. Каждый думал о своём, но это «своё» удивительным образом вело к одному и тому же. Словно мысли шли по параллельным тропам, всегда рядом, всегда в одном направлении. Гермиона осторожно приподнялась и мягко отстранилась. Теодор не удерживал, только проследил взглядом за её действием. Она вытерла щеку тыльной стороной ладони, стирая подсохшие соленые дорожки, и слабо улыбнулась ему. — Нужно подлатать тебя, — сказала она, голос всё ещё чуть дрожал, но уже был похож на прежний. — А то ты распадаешься на части быстрее, чем я успеваю их склеивать. Он взглянул — устало, но с той особой тишиной, в которой можно было услышать больше, чем в любом ответе. И всё же уголок губ чуть дрогнул, мягко, почти нежно. — Кажется, у тебя появилось новое хобби, — пробормотал он, разминая затекшие плечи. — Смотри, не брось чтение ради ремесла по сборке второсортных слизеринцев. Гермиона не ответила, только тихо усмехнулась и потянулась за склянкой с бадьяновой мазью, что укатилась чуть дальше, от их недавних действий. Крышечка щёлкнула, когда она открыла её, и в воздухе разлился пряный, травяной запах. — Будет щипать, — предупредила она спокойно, пододвигаясь ближе. — На фоне всего остального, что со мной происходит, — усмехнулся он, чуть скосив на неё глаза, — почти чувственное удовольствие. — Помолчи, — отозвалась она, но без укола, улыбнувшись в ответ и принялась обрабатывать раны. Вблизи всё выглядело иначе. Когда она сидела на нём в темноте — там, где дыхание сбивалось, вытесняя мысли, Гермиона почти не замечала деталей. Оставалось лишь тепло его кожи, напряжение мышц под ладонями и вкус его губ. Ссадины казались всего лишь тенями, синяки — призраками из какой-то далёкой, чужой реальности. Но теперь, при свете зачарованной лампы, когда воздух в комнате застыл, тяжёлый и густой от запаха мази, всё стало пугающе, болезненно реальным. Каждая рана. Каждый след чужих ударов. Фиолетово-красные пятна, тянущиеся вдоль рёбер, подсохшая трещинка на ключице, отёк, проступающая вдоль линии подбородка — всё это обрело вес и форму, словно жестокое свидетельство того, что между ними и неумолимо наступающей войной уже нет безопасного расстояния. — Ты пошёл туда один? — негромко спросила Гермиона, осторожно касаясь влажной ватой раны сбоку, там, где кровь ещё не успела окончательно свернуться. — Да, — коротко подтвердил он, и в голосе не было ни бравады, ни жалобы. Просто факт. — Но… как ты с ними говорил? Они ведь не понимают общий язык, — нахмурилась она, поднимая на него взгляд. — Или ты выучил великанский в свободное от уроков время? Тео коротко фыркнул, уголок губ дрогнул в слабой усмешке. — Конечно. Просиживал ночами в башне над разговорником «Как убедить трёхметрового ебаната не оторвать тебе голову». Специальный раздел: практика. Он медленно повернул голову, взглянув ей прямо в глаза, и уже серьёзнее, почти устало добавил: — У них не слова. У них действия. Позиции. Удары. Если стоишь ровно, если не отворачиваешься и не дёргаешься, когда они заносят кулак — это говорит громче любых слов. Гермиона чуть прикусила губу, явно борясь с желанием задать ещё тысячу вопросов. Он почувствовал это. — А Малфой…? — вопрос сам вылетел из уст и она подняла на него взгляд, кусочек ваты застыл над раной на ключице. Он медленно повернул к ней голову. Взгляд — острый, тёмный, уставший. Но без злости. Только жёсткая граница, которую не стоит переступать. — Гермиона, — проговорил он тихо, почти спокойно, но голос был натянут, как проволока под напряжением. — Мы не будем обсуждать буднично, между мазью и сарказмом, то, что происходит там за закрытыми дверями, — он кивнул куда-то за пределы комнаты, за грань света. — Это не безобидный разговор, не сплетни. Это информация. Та, за которую расплачиваются не синяками, а жизнями. Теодор замолчал, и в этой паузе в нём что-то изменилось — почти незаметно, но Гермиона почувствовала. Что-то блеснуло в его глазах. Он замолчал, и в этой паузе что-то едва уловимо изменилось — словно Тео внезапно осознал что-то важное, неизбежное и болезненное. Взгляд его задержался на ней чуть дольше обычного, впитывая её лицо, черты, тепло, словно стараясь запомнить навсегда то, что никогда по праву не будет принадлежать ему. В его глазах блеснуло нечто болезненно-острое — отчаянная, тихая надежда человека, который каждый раз ждёт другого конца, но всегда остаётся с тем же самым. А потом взгляд медленно скользнул в сторону — не отстранённо, а так, будто смотреть на неё в этот момент — было почти больно. Он выдохнул. И произнёс: — …а мы по обе стороны неизбежного. Слова прозвучали, как приговор, обёрнутый в шелк. Тихо. Не жестоко. С той самой безнадёжной ясностью, после которой не остаётся даже надежды на бунт. Он смотрел прямо на неё — спокойно, страшно спокойно. Будто принял это прежде, чем она осознала смысл. Он был прав. Геомиона не сразу поняла, что дрожит. Тело казалось совершенно неподвижным, но внутри всё уже начинало срываться в неконтролируемое, глухое оцепенение. Она молчала. И не потому, что не знала, что сказать — а потому что в голове уже развернулся целый, точный, мучительный анализ происходящего. Так было всегда. Гермиона привыкла просчитывать на шаг вперёд. Готовиться заранее. Создавать план и четко следовать ему, располагая еще парочкой про запас. Её разум лихорадочно работал, перебирая варианты, цепляясь за любую возможность сохранить иллюзию контроля. Но впервые за все годы её логика не спасала, а наоборот — загоняла в угол. О войне Гермиона начала думать давно — ещё в тот день, когда среди растерянной толпы и недоумённых аплодисментов лежал бездыханный Седрик Диггори. Именно тогда она впервые осознала: всё, о чём предупреждали, всё, что казалось далёким и невозможным, вдруг оказалось жестокой, неотвратимой реальностью. И она, разумеется, заранее решила, какой будет её выбор: Гарри, Рон, Орден. Правильная сторона, сторона света. Разве могло быть иначе? Она представляла, как присоединится к Ордену Феникса, как будет бороться против Пожирателей, защищать то, во что верила, плечом к плечу с теми, кого считала своей семьёй. Тогда всё казалось простым и понятным — словно задача из учебника. Свет против тьмы. Добро против зла. Решения принимались быстро, легко и уверенно. Гермиона Грейнджер всегда была уверена. Она не допускала, что может оказаться в такой ситуации. Не думала, что когда-нибудь выбор будет таким болезненным, сложным и таким личным. Она привыкла доверять разуму и не учитывать чувства, считая их чем-то иррациональным и опасным. Тем, что может завести в ловушку. И вот она попалась. Потому что теперь абстрактная тьма приобрела конкретное лицо с маленькой родинкой н левой скуле, знакомые черты, тихий голос, запах ночи перед грозой и бергамота, тепло ладоней. Имя. Теодор. Тео. Она никогда не была к этому готова. Ни одна схема в голове не включала Теодора Нотта как переменную. С ним всё стало не по учебнику. Не по чёрному и белому. А между. В зоне, где логика теряет вес, и остаётся только горькое, жестокое понимание: даже если ты на стороне света — может случиться так, что самый тёмный из всех — это тот, кого ты больше всего не хочешь терять. И это ломало. Он ещё не был Пожирателем, но уже шёл по пути, на котором это становилось неизбежностью. С каждым днём, с каждым выбором он погружался глубже. И если начнётся война — когда начнётся война — они окажутся по разные стороны баррикад. Не на словах, не в теориях — а в самом буквальном, страшном смысле. Между ними проляжет линия фронта, и в один ужасный момент она может поднять палочку против него, а он, возможно, — в ответ. Эта мысль сжимала её горло сильнее любого проклятия. Она всегда была готова к сложностям. Всегда знала, как поступить правильно, даже если правильно — не значит легко. Но сейчас Гермиона впервые столкнулась с тем, к чему невозможно было подготовиться. Потому что любой выбор приводил к безысходности. Если она выберет остаться рядом — это будет предательством всего, во что она верила, всего, за что боролась. Но если уйдёт, то потеряет что-то такое, о чём никогда не писали в книгах, что-то, чего нельзя понять, пока не почувствуешь на себе. Она не была наивной, не верила в сказки о спасении и любви, что побеждает всё. Но рядом с ним ей впервые казалось, что важнее этой боли и страха — просто знать, что он жив. И страшно ей было не за себя — ей было страшно за него. Потому что Гермиона слишком хорошо понимала, к чему всё идёт. Тео не доживёт до конца этой войны — он стоял слишком близко к той границе, за которой нет возврата. А самым ужасным было даже не это. Самое страшное было то, что в один день она, возможно, будет стоять там, после победы, на светлой стороне, вместе с Гарри и Роном, целая и правильная, выполнившая свой долг. А его рядом уже не будет. И ни одна победа не сотрёт из неё эту потерю. Никогда. Эта мысль заставила её остановиться. Она замерла, сжимая влажный кусочек ваты так сильно, что капли мази стекали между пальцев, оставляя липкие дорожки на коже. Гермиона глубоко вдохнула, пытаясь вернуть самообладание и сдержать непрошеные слезы, что уже стояли пеленой. Их глаза встретились, и на несколько долгих секунд в комнате повисла тишина, пропитанная тяжестью всего того, что не было сказано вслух. Взгляд Тео был осторожным — напряжённым, настороженным, но каким-то непривычно открытым. Словно он тоже думал о том же самом, только не позволял себе произнести это вслух. И всё, что Гермиона могла в этот момент — просто смотреть на него, молча, внимательно, впитывая в себя каждую деталь, каждую черту лица, каждую тень, залегшую под его глазами. Словно могла этим взглядом удержать его здесь, рядом, подальше от тьмы, что уже начинала поглощать их обоих. — Пообещай мне, что ты будешь предельно осторожен, — тихо проговорила она, когда слезинка все-таки скатилась по щеке. Тео едва заметно вздохнул, прерывая эту хрупкую паузу, и чуть склонил голову набок, едва заметно улыбнувшись уголком губ, будто он пытался разрядить слишком напряжённый воздух между ними. — Если ты пообещаешь не плакать больше из-за меня, пока я не умер. Она фыркнула, возвращаясь к обработке раны, хотя его слова эхом отозвались где-то глубоко внутри, больно кольнув: — Это не плач. Это контролируемое выражение глубокой эмоциональной перегрузки. — Ах, вот как это теперь называется, — произнес он не верящим тоном и усмехнулся он, — разумеется. Она лишь сильнее сжала губы, упрямо не поднимая взгляд, будто старалась игнорировать насмешку в его голосе, хотя уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. Гермиона закончила обработку, склонившись над его боком чуть дольше, чем было нужно. Последнее касание ваткой — осторожное, как будто не к ране, а к чему-то хрупкому между ними — и убрала флакон и вату в сторону. Она медленно поднялась, машинально поправляя юбку, и ощутила, как щёки предательски вспыхнули, стоило ей вспомнить, что бельё так и осталось где-то на полу. Он почувствовал её смущение. Конечно, ведь— он сам лишил её белья одним взмахом палочки. От этой мысли внизу живота снова разлилось упрямое тепло. Гермиона сглотнула, едва переводя дыхание, и тихо произнесла: — Уже почти час. Мне, наверное, пора… Она не договорила, слова словно застряли в горле. Хотелось остаться. До боли хотелось остаться — лечь рядом с ним, укрыться его дыханием, его теплом, почувствовать, как он обнимает её, засыпая. Ей хотелось забыть хотя бы на одну ночь, что завтра всё снова станет сложнее, опаснее, страшнее. Но в ту же секунду Гермиона понимала — это невозможно. Невозможно, потому что так нельзя. Этот шаг — остаться, лечь рядом, позволить себе эту иллюзию нормальности — казался ей неправильно близким, опасно личным. Для него. Для неё. Для нас обоих. Она всегда умела ставить границы. Чётко. Рационально. Но сейчас эта привычная логика мучительно ломалась о чувства, которых она никогда не ждала и не хотела допускать. Тео не двигался, не просил, не останавливал. Просто смотрел на неё, спокойно, внимательно — и она вдруг осознала, что он понимает всё, даже то, что она не сказала. И разделяет её решение. — Спасибо, — сдержано поблагодарил он. Голос звучал глухо, с лёгкой хрипотцой, которую он не стал скрывать. — За то, что подлатала. Она улыбнулась и все в аптечку, на которую, как Тео догадался, наложено заклинание незримого расширения, сделала шаг к двери, чувствуя, как тело будто сопротивляется каждому движению. И лишь когда пальцы легли на прохладную ручку, за спиной раздалось тихое: — Гермиона. Она не отозвалась сразу, только замерла, чувствуя, как его взгляд на себе. «Я буду осторожен», — так и не сорвалось с его языка, оставшись лишь в мыслях. А в мыслях развернулись настоящие дебаты. —Скажи ей, что будешь осторожен, — прошипел внутренний голос, настойчивый и упрямый. Ну же, Нотт, не будь идиотом. Он вздохнул. Слова застряли в горле, как косточка от вишни, намертво, с удушливой беспомощностью. Тео стиснул зубы так сильно, что едва не хрустнула челюсть. Да скажи ты ей уже, придурок. «Я буду осторожен». Ничего сложного. Не сложнее чем все то, что уже между вами произошло. Осторожность — это же твоё второе имя, долбень. Прямо после слова «самоуничтожение». И вообще… Предложи ей. Предложи остаться, ты ведь хочешь чтобы она осталась. Просто скажи это. Вы итак давно уже переступили черту нормальности, уже не сыкотно, ну? Гермиона медленно обернулась, и он поймал её взгляд: вопросительный, чуть напряжённый, слишком открытый, чтобы он мог выдержать. И он знал, что сейчас — именно сейчас — последний шанс что-то изменить. Просто попросить её остаться. — Да? — тихо спросила она, и это «да» стало последней каплей в его шаткой решимости. Ну же, скажи. «Останься». «Я буду осторожен». «Я хочу, чтобы ты была здесь». Теодор вздохнул, медленно моргнул и с убийственной, абсолютно идиотской иронией, на которую был способен только он, произнёс: — Не забудь принять противозачаточное. Тишина, рухнувшая на них после этих слов, была громче, чем если бы он вслух признался ей в любви. Даже в полумраке комнаты Тео прекрасно видел, как её глаза расширились от потрясения, а лицо мгновенно залилось алым — с такой скоростью, словно кто-то щёлкнул пальцами и поджёг её изнутри. Ну долбаеб… Просто превосходно, Теодор. Очередной великолепный ход. Как вообще возможно быть настолько клиническим идиотом? — Спокойной ночи, Грейнджер, — проговорил он тихо, раздражённо проведя рукой по волосам и едва сдерживаясь от желания дать себе по лицу за эту непростительную глупость. Гермиона поспешно кивнула и молча вышла, мягко закрыв за собой дверь. Тео остался один, в гулкой, удушающей тишине. Он глубоко вдохнул, отчётливо осознавая, что никогда ещё не чувствовал себя таким жалким, таким беспомощным перед собственными эмоциями. Каждый нерв кричал о том, что надо было либо просто молчать, либо сказать что-то важное, настоящее. Но нет — его рот снова существовал отдельно от мозга, и он безнадёжно, бесповоротно всё испортил. — Кретин, — прошипел он себе под нос, уже не понимая, относилось ли это к сложившейся ситуации или лично к нему. К тебе, придурок, к тебе. Блестящая работа. Он устало выдохнул, с раздражением потерев глаза тыльной частью руки. Но даже в глубине этой удушающей неловкости, среди руин собственной гордости, вдруг дрогнула какая-то странная, болезненная надежда. Может, его нелепая попытка защититься, его идиотизм и абсолютная неспособность говорить о чувствах и были той самой причиной, по которой она вообще смотрела именно на него. В конце концов, какая разница, насколько ты жалок, если она продолжает выбирать тебя, несмотря ни на что? Он покачал головой и почувствовал, как шея затекла. Тео медленно потянулся, хрустнув позвонками, и поднялся с пола. Проходя мимо зеркала, невольно остановился, бросив взгляд на отражение. Свет от лампы был мягким, тёплым, но даже он не мог скрыть багровые тени на коже. Ссадины больше не кровоточили. Отёки спали. Даже самые глубокие царапины были аккуратно смазаны мазью — кожа натянута, но не воспалена. Ни одного пропущенного участка. Ни одного небрежного движения. Он провёл пальцами по ребру — мазь впиталась, оставив после себя только лёгкий запах бадьяна. Не щипало. Не саднило. Почти не болело. — Десять очков Гриффиндору, — хмыкнул он про себя, и в этом мысленном комментарии было что-то большее, чем просто констатация. Он знал, что она сделает это идеально, и знал, что если бы зависело от него лично, он бы вручал её бесящему факультету все пятьсот очков за её старания. Но всё равно удивился. Или… растерялся от этого чуждого, непривычно тёплого чувства — что о нём кто-то позаботился. Просто потому, что не смогла иначе. Он медленно повернулся и, не раздеваясь, рухнул на кровать, уставший до ломоты в костях. Потолок размывался в полумраке, мысли путались, но одна — отчётливая — застряла в голове, как заноза. Завтра исправлю. Этот идиотский, сраный, нелепый косяк. Он стиснул челюсть, и уголок губ дёрнулся — смесь усталости и решимости.