Часть 27

Коридоры казались бесконечными. Гермиона почти летела вперёд — на автомате, не разбирая лиц и не слыша шагов позади. Всё раздражало. Скрип обуви по камню, перешёптывания первокурсников, даже то, как на мантии сбился шов. Но было не до этого. Сумка болезненно била по бедру при каждом шаге, прядь волос щекотала висок, но она не обращала внимания. Она не могла сейчас думать — иначе разорвёт. Мысли о Теодоре были как оса под кожей: зудели, жгли, взрывались. Она прогнала их — нет, вытолкнула с усилием, словно заталкивала обратно в ту самую точку внутри, где всё уже и так дрожало на грани. Главное сейчас — успеть на урок розовой жабы. Если она опоздает… Ох, лучше даже не представлять. Сердце грохотало, как бешеный метроном. С каждой секундой громче. «Сейчас урок… урок… думай об уроке, Гермиона. Потом — всё остальное. Не сейчас.» Проблем — по горло, и новые не помещаются. А ведь ещё весь урок придётся изображать спокойствие и лихорадочно сочинять — что, чёрт подери, она делала, окликая Малфоя посреди коридора на глазах у половины факультета? Гарри с Роном всё это видели. И половина слизерина, как на грех, тоже. Прекрасно, Гермиона. Просто блестяще. Она коротко усмехнулась, и эта усмешка не имела ни капли веселья — чистая усталость, с оттенком обречённости. «Если бы кто-то мне год назад сказал, что я потеряю голову окончательно из-за Нотта…». Да она бы, наверное, выдала ему лекцию о логике и здравом смысле. Но вот же — несётся по коридору, с бешено колотящимся сердцем, в мантии, развивающейся за спиной похлеще чем у Снега. Пальцы вцепились в ремешок сумки, как в спасательный круг. Мозг лихорадочно пытался придумать — что она скажет Гарри и Рону? Как объяснит, что готова была вцепиться в горло Малфою, лишь бы получить хоть слово о Тео? Скажу, что он староста, и это важно. И что он уже два дня не появляется на собраниях и мне приходится выполнять двойную работу. И… и вообще, кто угодно бы обеспокоился! Она завернула за угол — и почти побежала. Две минуты. У неё ещё есть ровно две минуты, чтобы пересечь этот проклятый порог и не схлопотать очередную выволочку. Она вылетела на повороте, мантия зацепилась за край перил, но Гермиона даже не обернулась. Быстрее. Только бы успеть. Дверь в класс распахнулась с глухим хлопком, вздрогнув от натиска. Гул голосов в кабинете оборвался, как по команде. Все головы обернулись. Словно волна прокатилась по классу — одновременный поворот взглядов, хруст бумаги, шорох перьев. И посреди этой тишины, как на сцене, — Гермиона, запыхавшаяся, с раскрасневшимися щеками и отчаянным блеском в глазах. На мгновение она просто стояла на пороге, цепляясь за дыхание, будто каждый вдох — борьба с собой. Долорес Амбридж медленно подняла глаза от стопки своих аккуратных, педантично выравненных на столе, пергаментов. Перо, кончик которой окрашивалось в розовый, замерло в её пухлой не менее розовой ладони. Голова повернулась к Гермионе с той самой затянутой плавностью, какой движется кошка, прежде чем выпустить когти. — Мисс Грейнджер, — пропела она с ласковой отравой в голосе. — Полагаю, вытренируетесь приходить в мой класс под фанфары и со спецэффектами? Льстит ваша тяга к моему предмету. Гермиона стояла у двери, всё ещё тяжело дыша. Горло пересохло, в висках стучало, как перед взрывом. Про торчащие в разные стороны волосы она решила и вовсе не думать. Гермиона собралась пройти к своему месту, когда тишину вновь разрезал ехидный голос: — Вы опоздали, мисс Грейнджер. — До начала урока ещё две минуты, профессор, — ответила Гермиона, всё так же стоя на месте. — Я не опоздала. Класс все еще молчал, наблюдая за развернувшимся представлением. Особенно весело было слизеринцам, которые так и ждали шоу. Казалось, все ощущали в воздухе электрический заряд, как перед грозой. Амбридж медленно, неестественно плавно для её габаритов, поднялась со своего кресла. Платье в пурпурную клетку хрустнуло от натяжения ткани, когда она вышла из-за стола. Улыбка не сходила с её лица, но в глазах — мерзкий холод, колючий, как ледяные иглы. — Держите язык за зубами, мисс Грейнджер, — её голос стал тише, и от этого только хуже. — Мне не нравится, когда мои слова подвергают сомнению. Гермиона сжала ремешок сумки так сильно, что побелели костяшки пальцев. — А мне не нравится, когда меня унижают прилюдно, — голос сорвался, но не дрогнул. — Особенно — без причины. Вы… придираетесь к тому, чего не было. ЩЕЛЧОК. Ладонь Амбридж с силой опустилась на столешницу. Звук разрезал воздух, как хлыст. У нескольких учеников дёрнулись плечи — кто-то едва слышно ахнул. — Наказание, Грйнджер! — голос её взвился вверх, теряя медовую сладость. — В восемь вечера у меня в кабинете. Без пререканий! На секунду в классе повисла звенящая, удушливая тишина. Гермиона стояла как вкопанная. Дыхание сбилось. В груди что-то металось и не находило выхода. Она пыталась молчать. Действительно пыталась. Но всё было слишком. Слишком. Слишком мало сна. Слишком много мыслей. Слишком много страха, вопросов, лжи, боли, беготни по коридорам и этой бесконечной тревоги, что жгла изнутри, не давая дышать. И вот — ещё это. Удар по самолюбию. По достоинству, по репутации прилежной ученицы, которую она отрабатывала столько лет. На глазах всего класса. Что-то оборвалось. — Мне плевать. — Голос дрогнул, как треснувшее стекло. Но она не отступила. — Если вы теряете контроль настолько, что кричите на ученика за несуществующую провинность… может, наказание нужно вам? Молчание стало почти физическим. Оно гудело в ушах, как после вспышки молнии. Амбридж осталась с улыбкой, которая будто прилипла к её нутру, но по лицу прошла судорога. В углу кто-то прошептал: — Она рехнулась… — Что сейчас будет… — откликнулся кто-то со стороны слизеринцев. Краем глаза Гермиона заметила, как Гарри опустил руку куда-то вниз, где обычно держал палочку. Рон вытаращился так, будто Гермиона только что обратилась в дракона. Пенси в заднем ряду прыснула от смеха. — Какая драма, — хмыкнула она с притворной жалостью. — Грейнджер на грани. Скажите, когда начнётся истерика, я приготовлю платочек. Смех пробежал по рядам — короткий, нервный. Кто-то попытался его сдержать, но уже было поздно. Воздух был натянут, как струна. Гермиона резко повернула голову. Глаза её сверкнули — не слезами, нет. Сталью. — Держи его под рукой, Паркинсон, — тихо бросила она. — Тебе пригодится первой, когда лопнет твой пузырь из дешёвого превосходства. Смех захлебнулся. Пенси побледнела, к своему ужасу услышав усмешку Малфоя. Они стоят друг друга. Амбридж шагнула вперёд. Медленно, угрожающе. Её щеки горели, как сахар перед тем, как вспыхнет. Голос был липким, как патока, но за ним слышался хруст ненависти: — Вон. Из. Класса. Пауза. Один удар сердца. — До конца урока. А потом — двойное наказание. Гермиона не двинулась. Не сразу. Только после того, как Гарри едва заметно качнул головой, а Рон прошептал сжавшимися губами: — Пожалуйста, просто иди… Она сжала кулаки. Медленно, до боли. Затем — развернулась на каблуках и вышла, не сказав больше ни слова. Только спина — прямая, как лезвие. И тишина за ней — оглушающая. Гермиона не ушла далеко. Лишь сделала несколько шагов, будто по инерции — как корабль, выброшенный из шторма, но ещё не осознавший, что штиль уже наступил. Рядом с кабинетом, прямо напротив, в коридоре было большое окно — арочное, почти до пола. Она подошла к нему и уставилась наружу, даже не видя, что там. То ли свет, то ли серость — ей было всё равно. Сердце всё ещё колотилось, как птица, пойманная в клетку. Руки дрожали — не от страха, а от переизбытка: напряжения, бессонницы, тревоги, злости. Особенно злости. На себя. На Амбридж. На Пенси. На Тео. Чёрт возьми, на Тео особенно. Как он мог оставить её с этим всем одной? Губы дрогнули. Щёки пылали от напряжения. Всё, что только что произошло, — сцена, голоса, её собственные слова — эхом отдавались в голове. «Мне плевать». Она действительно это сказала. Чёрт возьми, она действительно так ответила преподавателю. Прямо ей в лицо. Может, и правда слетела с катушек. — И что теперь? — прошептала она одними губами, не отводя взгляда от мутного стекла. Словно в ответ на её беззвучный вопрос, за спиной скрипнула дверь. Гермиона не обернулась — не сразу. Но шаги зазвучали чётко, направленно. — Идём. Голос был низкий, почти ленивый. Она повернула голову, заведомо зная, кому принадлежит голос. Забини. Выражение лица — безукоризненно спокойное. На губах тень усмешки, но глаза оставались холодными. Он не стал дожидаться ответа — просто развернулся и пошёл, не оглядываясь. И Гермиона, сама не зная почему, пошла следом. Они свернули за угол, прошли мимо гобеленов и высокой статуи с кувшином, пока не оказались в полутёмной нише между арками зала трофеев — здесь было тихо, были лишь они. Уроки начались, все ученики сейчас находились в классах. Только ветер за стеклом, да отголоски её собственного сердцебиения. Забини остановился, обернулся к ней. Руки в карманах. Подбородок чуть вздёрнут. Взгляд — оценивающе-скептичный, как у человека, который заранее не одобряет, что бы ты ни сказал. — Знаешь, — протянул он, всё ещё с этой ленивой усмешкой, — я не поощряю весь этот… абсурд, что вы устроили с Теодором. Он, конечно, тот ещё кретин. Спорить не стану. Но ты? Ты же у нас гордость школы, мисс «всё по расписанию». Я ожидал чуть большего, честно. У Гермионы полыхнули щёки. Она резко шагнула вперёд, почти вплотную. — Я не собираюсь выслушивать от тебя Заб… — С ним всё в порядке, — спокойно перебил он, не повышая голоса. Пауза. — Ну… жив. Вернётся. Блейз чуть прищурился, как будто изучая её реакцию, и медленно добавил: — Надеюсь, до того момента ты удержишься от полной истерики и не добьёшься исключения за свой… очаровательный длинный язык? Взгляд его скользнул по ней с ленивым интересом, как по книге, которую читать скучно, но кое-какие главы всё же любопытны и стоят внимания. —А я-то думал, ты железная. Приятно ошибаться, — ухмыльнулся он, — но слегка тревожно. Она молчала. Секунду. Другую. Сердце всё ещё колотилось в груди, словно в такт его словам — неприятным, ехидным, но странно обволакивающим, как дым. — Зачем ты мне это сказал? — выдохнула она наконец. Голос прозвучал тише, чем хотела, но не дрогнул. Блейз усмехнулся. Медленно, лениво — как будто она задала самый глупый вопрос в истории Хогвартса. Уголок губ дернулся в насмешке: — Просто решил предотвратить будущий приступ бешенства Нотта, когда он вернётся и узнает, что ты, пока его не было, решила сыграть героическую трагедию на фоне кабинета Амбридж. Он бросил на неё взгляд сверху вниз, медленно, как будто оценивал: — Так что можешь считать, что я великодушно прикрыл твою… хм, вспышку, пока Тео не здесь. По старой дружбе. С ним, не с тобой, разумеется. Не обольщайся, одолжение разовое. Он уже разворачивался, когда добавил, не глядя на неё: — И, Грейнджер… Если решишь снова сойти с катушек — делай это с меньшим пафосом. А то от этого у слизеринцев… знаешь, мы падки на такое. Он ушёл не спеша, почти грациозно, будто только что окончил светский визит, а не разнёс её по кирпичику. А Гермиона осталась стоять в полутени коридора, сжимая руки в кулак. Глубокий вдох. Медленный выдох. Вы что, сегодня все сговорились? Каждое слово звенело внутри, кололо. Но среди всего прочего одно пробивалось сквозь остальное, цепляло за живое. Он жив. Этого хватило, чтобы ноги не подкосились. Пока — хватило. Большой зал был пуст — и от этого казался ещё более чужим. Ни голосов, ни звона посуды, ни живого тепла, пролитого между столов. Только тишина, такая плотная, что, казалось, звенела в ушах. Гермиона медленно прошла вдоль бесконечного ряда. Лакированное дерево лавок было холодным на ощупь, когда она опустилась на скамью и гриффиндорка поёжилась, укутываясь в мантию. Всё внутри гудело глухой перегрузкой, как перетянутые струны, готовые лопнуть. Как и она лопнула двадцать минут назад. Сердце стучало тяжело и ровно, будто кто-то бил в барабан изнутри, отдаваясь в висках. Гермиона провела ладонью по лицу — устало, как будто пыталась стереть не просто напряжение, а саму себя. Мимику. Мысли. Эмоции. Хотела остаться пустой. Хотя бы на пару минут. Просто… посидеть. Пока никто не трогает. Пока весь мир — где-то далеко. В тот момент, когда тишина вокруг стала почти вязкой, рядом с ней что-то мягко хлопнуло. Она не вздрогнула — уже не осталось сил на рефлексы. Просто повернула голову на звук. Домовой эльф с забавным фартуком стоял перед ней, переминаясь с ноги на ногу. Он осторожно огляделся, словно боялся, что его окрикнут, и склонился к ней, понизив голос до почтительного шепота: — Мисс желает чего-нибудь тёплого? Утешительного… может, чашечку чая? Гермиона чуть приподняла уголки губ — не от радости, не от облегчения, а скорее по инерции. Вежливость оставалась на поверхности, как последняя нить, удерживающая её от полного распада, когда всё остальное внутри давно уже трещало по швам. — Какао, — сказала она тихо. — Если это… не сложно. — Ни капельки, — с серьёзным кивком заверил эльф и исчез почти бесшумно, оставив после себя лёгкий запах гвоздики. Видимо возился с выпечкой. Гермиона снова осталась одна. Наедине с пустым залом, шелестом ветра у окон… и тяжестью внутри, которая не уходила, даже когда снаружи было тихо. Гермиона обхватила себя руками и чуть сильнее втянула плечи, будто хотела стать меньше, раствориться в этой тишине и задержать момент — без людей, без вопросов, без слов. Но мысли не замедлялись. Они шли следом, как рой надоедливых ос, гудели прямо в голове: Что я скажу Гарри и Рону? Её дыхание стало тише, почти неслышным. Они обязательно спросят. Конечно спросят — видели же всё. И утренний срыв, и сцену с Малфоем. Сопоставят с тем, что я потребовала карту Мародёров. Их не обманешь. Правду — она не могла сказать. Не могла сказать, что дни напролёт проверяет его комнату по пять раз за час, в надежде, что он вернулся. Что спит урывками, мечась от кошмаров и тревожных снов. Что… Теодор, который кстати говоря ей никто, возможно, уже по другую сторону, там, где метки на коже и клятвы кровью никак не оправдать хорошим отношением. Нет. Это невозможно. Даже думать страшно. Может сказать, что устала? Что сразу после каникул на неё взвалили работу обоих старост? Она покачала головой. Гарри почувствует, что дело не в этом, Рон — поднажмёт. Слишком хорошо её знают. И если начнут копать… — …тогда что? — прошептала она себе. Щелчок — короткий, мягкий, словно очередной удар сердца в тишине. Перед ней с приглушённым хлопком возник домовик. Тот самый — с носом-крючком, тонкими длинными пальцами и глазами, полными внимательного тепла в глазах. Он даже слегка поклонился, прежде чем протянуть вперёд тоненькую руку с кружкой. — Мисс любит корицу, полагаю? — шепнул он с заговорщической интонацией. — Я добавил щепотку, если мисс не возражает. Гермиона чуть вздрогнула от неожиданности, но кивнула, приподняв уголки губ: — Ох… Большое спасибо… — Она на мгновение запнулась. — Прости, но я не знаю твоего имени? Но тот лишь деловито мотнул головой, как будто это не имело значения, и испарился в воздухе вместе с лёгким ароматом гвоздики и чего-то сладкого, тёплого — как дыхание дома, которого давно нет. Гермиона осталась одна — с собой, с чашкой, от которой шёл пар, и с мыслями, снова наступающими со всех сторон. Она обхватила кружку обеими руками. Тёплый фарфор приятно согревал ладони. Нужно придумать логичную версию. И поскорее. До конца урока оставалось не больше пятнадцати минут. И с каждой секундой ложь казалась всё труднее. Сделала глоток. Горячее какао обожгло губы, но было терпимо — пряное, с лёгкой горечью и тонкой коричной ноткой. В другое время она бы даже улыбнулась — всё было идеально, как будто эльф точно угадал, что ей нужно. Но внутри всё ещё гудело. Гриффиндорка медленно выдохнула — и в этом выдохе было больше усталости, чем воздуха. Потом чуть сдвинула локоть, потянулась к сумке, лежащей рядом на скамье, и, порывшись между двумя тяжёлыми учебниками, нащупала гладкую, потрёпанную временем поверхность. Карта. Вытащила её, привычным жестом развернула на коленях, и, не теряя времени, быстро прошептала: — Торжественно клянусь, что замышляю только шалость. Сердце невольно сжалось, когда чернильные линии ожили под её пальцами. Гермиона скользила взглядом по маршрутам, по точкам, как офицер перед боем. Башня старост — нет. Седьмой этаж, коридор перед Выручай-комнатой — никого. Заброшенная Астрономическая башня — пусто. Гостиная Слизерина… Не вернулся. Пальцы чуть сжались на краю карты. — Шалость удалась, — прошептала она одними губами и медленно сложила её, убрав на место. Карта исчезла обратно в сумке, между страниц учебников. А вместе с ней — и слабая надежда, что он просто… где-то рядом. Гермиона, соберись. Гарри и Рон. Что же мне делать? Как смотреть в глаза и делать вид, будто её разнос не имел ничего общего с Тео? С кольцом, с болью в груди, с этим мучительным ожиданием — ответа, письма, знака. Хоть чего-то. Нет. Не получится, они уже подозревают что-то неладное. Она слишком уязвима. Слишком на грани. И если они спросят в лоб — скорее всего, уже не сможет удержать лицо. Как рассказать, что всё гораздо сложнее, чем они думают? Что это длится уже месяцы.. Что Тео был рядом всё это время, ближе, чем кто-либо… и когда-либо. Что у неё есть чувства, и чт они взаимны… что он стал её первым… Гермиона горько усмехнулась, щеки окрасились как только образы возникли в голове. Рон бы убил его. Не в переносном смысле — буквально. А Гарри?.. Может, он бы и попытался понять. Но… остались бы они рядом, если бы знали? Всё? До конца? Нет. Она не могла проверить это. А если солгать? Может, сказать, что с отцом что-то случилось? Что пришло письмо из дома? Но тогда попросят показать. Начнут волноваться. Не годится. Всё ведёт к новой лжи, к новой петле, туже затягивающейся на шее. Что ты вообще знаешь о лжи, Гермиона? — мысленно усмехнулась она себе. — Ты же всегда играла по правилам. А теперь… Теперь она встала между строк. Между друзьями и… им. Глоток за глотком, мысли становились тише, но не уходили. Она вспомнила лицо Теодора — как в последний раз он смотрел на неё, перед тем как развернуться и уйти. Глубокий, тяжёлый взгляд, будто знал, что уходит надолго. Может быть даже был готов, что это навсегда. Щёки предательски загорелись, когда в сознании вспыхнуло его лицо, когда он был над ней, прижимал её к себе становясь всё ближе и ближе с каждым движением. Если он правда стал Пожирателем — как я это объясню? Как сама объясню себе, что всё равно… Она не договорила мысль даже про себя. Занавеска у высокого окна чуть дрогнула от сквозняка. За стеклом проходила чья-то фигура — профессор, наверное. Голоса в коридоре раздались и стихли. Тишина снова легла на плечи. Может, стоит сказать, что Тео попросил меня не рассказывать? Что он замешан во что-то опасное, но хочет сам всё решить? А я тут причем…? Нет. Гарри взорвётся. А Рон — даже думать страшно. И всё разрушится. Глубоко выдохнув, она сделала ещё один глоток. Горячее какао согрело изнутри — не успокаивая, нет, но будто помогая выровнять дыхание. Опереться на что-то, хотя бы на вкус. Она втянула воздух поглубже, задержала дыхание на миг… и только потом позволила лёгким отпустить. Хватит. Сколько можно сидеть, уткнувшись в мысли, как в лабиринт без выхода? Она распрямилась. Провела пальцами по вискам, как будто этим могла стереть тревогу, что поселилась глубоко внутри её головы. Глупо. Но хоть немного помогло. Надо собраться. Надо придумать, что сказать друзьям. Надо выйти из этой паузы, пока она не проглотила её целиком. Нужна причина. Простая, логичная, сдержанная, что объяснит моё странное поведение. Что-то вроде: «Мне просто тяжело тянуть всё одной. Его нет… а на мне дежурства, планы, патрули, вопросы Амбридж…» Но… этого не мало? Гермиона потерла лоб, как будто могла выжать из черепа одну-единственную чёткую мысль. Раз уж идей нет, выбор у меня один. Звук шагов и топот по каменным плитам раздался как раз вовремя, по её подсчёту — стремительный, торопливый. Двери Большого зала распахнулись почти с грохотом, и в следующую секунду внутрь влетели Гарри и Рон. — Что это, чёрт возьми, было?! — выдохнул Рон, влетая первым и едва не спотыкаясь на ходу. — Гермиона, ты чего?! Подойдя к ней, он резко замер, уставившись на подругу. За ним остановился и Гарри — брови сдвинуты, лицо встревоженное. Его глаза шустро перемещались по её лицу, досконально изучая её, будто он искал глазами подтверждение того, что она хотя бы физически в порядке. Гермиона спокойно сидела за длинным столом. Прямо перед ней, чуть поодаль, стояли три чашки какао — её собственная, уже наполовину пустая, и две свежие — всё ещё парили ароматом, аккуратно выставленные для них. Как будто… она знала, что они придут и ждала. — Садитесь, — сказала она тихо, но с какой-то внутренней стойкостью, которая сразу заставила обоих замедлиться. Не сразу, но они всё же подошли. Гарри опустился на скамью первым, Рон — рядом, бросая на неё всё те же взгляды полного непонимания. Гермиона посмотрела на них. Слишком честно. Слишком ясно. И это только усилило тревогу. — Рон. Гарри. — Её голос был тихим, ровным, почти как у преподавателя, только немногомягче. — Вы… вы мне дороги. Очень. Вы — моя семья, даже если я это не всегда говорю. И я знаю, что вы сейчас взволнованы и считаете, что я сошла с ума. — Ну вообще-то, — начал Рон, — ты круто её отделала. У меня аж мурашки пошли. Никогда не думал, что можно сказать Амбридж «мне плевать» и не превратиться сразу в… — Рон, — прошипел Гарри и локтем ткнул его в бок. — Ай! Гермиона чуть улыбнулась, тонко уголком губ. Но от этой улыбки и правда стало теплее, пусть и на мгновение. — Я понимаю, — продолжила она спокойно, — что причина, которую я вам сейчас назову, может показаться … мелкой. Или недостаточной для того, чтобы взорваться. Может, вы решите, что я скрываю что-то и недоговариваю. И вы, наверное, будете правы. Она отвела взгляд. Кружка снова оказалась в её руках — просто чтобы чем-то занять пальцы, чтобы удержаться за что-то. Прям как Тео, когда он теребит пачку сигарет. — Но я всё же хочу, чтобы вы выслушали. И попытались понять. Секунду никто не говорил. Только лёгкий шум начинал нарастать в коридоре. Ученики возвращались с занятий. Ещё пара минут — и зал снова наполнится голосами, движением, обычной школьной суетой перед уроком. Она посмотрела на них — сначала на Гарри, потом на Рона, чудь задержав взгляд на его лице. Те всё ещё молчали, настороженные, будто боялись спугнуть что-то важное. — Я… — Гермиона глубоко вдохнула и выдохнула, сжимая кружку какао. — Я чувствую, как на меня сваливается всё сразу. Я очень многого от себя жду, подняла себе планку и чувствую, что не справляюсь с ней. Виню себя постоянно за то, что не дотягиваю до собственных ожиданий. Плохо сплю, очень мало для той нагрузки, которую я на себя возложила. А тут еще обязанности старост, Отряд Дамблдора, Амбридж и Министерство, бесконечные проверки, страх за вас обоих… и за то, что миру скоро придет конец, ведь все мы понимаем, что происходит на данный момент, к чему всё идет. — Она чуть сжала пальцы на кружке и совсем тихо продолжила. — И тут ещё Нотт. Его обязанности несколько дней на мне, и я не успеваю со своей подготовкой, потому как старостат — это всё-таки время затратно. Он пропал, а обязанности старосты остались. Всё валится на меня одну. Мне приходится прикрывать, оправдываться, объяснять. За себя, за него, за всех. И это раздражает, выматывает. Особенно когда ещё и Амбридж… — она покачала головой. — Всё это копилось. А потом — просто щелкнуло. Она подняла на них взгляд, чуть влажный от сдерживаемых эмоций: — Это не самая героическая причина. И, может, не такая уж серьёзная. Но она настоящая. Просто… мне сейчас тяжело. И я не могу вам всего рассказать. Пока. Но вы должны знать: я не схожу с ума. Просто… держусь из последних сил, на последней нервно​клеточке. И снова повисла тишина. Рон пододвинулся ближе и криво усмехнулся, разглядывая пар над кружкой с какао. — Слушай, Гермиона… если бы я таскал на себе хотя бы половину всего, что ты тянешь каждый день, я бы давно сбежал в Запретный лес и жил с кентаврами. Или с жевунами. Или с кем угодно, где нет расписаний. Он поднял глаза. И пусть обычно его слова спотыкались о собственную неловкость, сейчас они прозвучали просто и правильно: — Мы же не хотим, чтобы ты была непобедимой, знаешь? Мы хотим, чтобы ты была… ну, живой. Как раньше и … — он запнулся и снова опустив взгляд на кружку — с нами. Гарри тоже чуть наклонился вперёд. Заговорил спокойно, но в голосе было что-то, от чего у Гермионы слегка защипало в горле: — Ты всегда нас спасала, Гермиона. Всегда. Даже когда мы этого не заслуживали. Но это не значит, что ты обязана тащить всё одна. Он замолчал на пару секунд, потом добавил почти шёпотом: — Если не можешь рассказать всё — ничего. Просто знай, мы здесь, и когда ты будешь готова поделиться, мы всё еще будем рядом. Рон фыркнул, почесал затылок, и с его лица исчезла серьёзность: — Даже если придётся таскать эти проклятые списки смен дежурств или… ну, прикрывать твои гениальные срывы перед Амбридж. Только, может, без разборок на весь зал в следующий раз? А то у меня чуть сердце не выскочило от волнения и… восхищения. Он усмехнулся уголком губ, и Гермиона залюбовалась тем, как мило сочетается его улыбка с веснушками, что покрывали всё его лицо. Она осознала, что совсем давно не смотрела на него так, сидя рядом, как раньше. Либо просто всегда была в своих мыслях и не замечала деталей. Она опустила взгляд в кружку. Пар уже не поднимался, да и какао почти не осталось. Но тепло от него, и от их слов, и от их кривых, искренних улыбок… медленно размораживало что-то внутри. Она ответила не сразу, только чуть кивнула — едва заметно. Но они поняли. И впервые за долгое, слишком долгое время ей стало чуть легче, хоть она и умолчала про самое важное. — Может, тебе всё-таки поговорить с МакГонагалл? — осторожно предложил Гарри, когда Гермиона немного пришла в себя. — Ну… если кто-то и может надавить на Амбридж — то это она. — Или просто… ну, извинись, — подал голос Рон, пожав плечами. — Типа «ой, я сорвалась, больше так не буду», может, прокатит? Он тут же поймал на себе её взгляд и сделал вид, что потягивал какао и молчал. — Извиниться? — повторила она, хрипло усмехнувшись. — Перед женщиной, которая превратила уроки в фарс, мучает студентов, довела Гарри до наказаний с кровью, а теперь обвиняет меня, что я смею… думать? Да, Гарри, я в курсе. Гарри лишь успел открыть и закрыть рот, во все глаза уставившись на Гермиону, но она покачала головой, медленно, с усталой решимостью в голосе продолжила: — Пусть будет наказание. Плевать. Хоть три. Гарри и Рон переглянулись, но спорить не стали, по крайней мере не сейчас. В Большой зал начали стекаться ученики. Воздух, только что наполненный тихим эхом шагов и приглушённых голосов, снова наполнился движением — как будто утро окончательно проснулось. Покой рассыпался, как утренний туман под первым солнцем, и на его место пришла знакомая суета: шаги, гомон голосов, шелест мантий. — Нам пора, — негромко сказал Гарри, сверившись с часами. — На травологию. Гермиона лишь кивнула, встала, взяла сумку, и трое двинулись к выходу. Они миновали длинные столы, пока ещё почти пустые, и пересекли солнечное пятно на каменном полу от витражного окна. Но стоило им выйти за дверь зала, как они почти нос к носу столкнулись с группой слизеринцев. Первым шёл, как по сценарию, был Малфой. На лице — самодовольная ухмылка, в глазах — то самое мерзкое веселье, от которого хотелось ударить, а затем вымыть руки. Мантию он небрежно откинул назад, волосы были безупречны, как и всегда, а губы уже были приоткрыты — в ожидании язвительного приветствия. И оно не заставило себя ждать. — Грейнджер, — протянул он, голос его был сладким, как испорченный мед. — Я всегда знал, что в тихом омуте… — Отвали, Малфой, — тут же отрезал Гарри, мимоходом, не глядя на него. — Поищи кого-нибудь попроще, чтобы потренировать своё остроумие. — Я бы предложил тебя, Поттер, — лениво парировал Драко, но взгляд его всё-таки задержался на Гермионе. — Но с Грейнджер стало куда интереснее. Гарри остановился, разворачиваясь: — Катись, Малфой. Тот чуть приподнял бровь, словно собирался кинуть что-то более колкое в ответ, но потом просто отвернулся, всем видом показывая, что ему нет дела. Блейз что-то шепнул ему на ухо, и компания слизеринцев прошла мимо. Гарри, Рон и Гермиона двинулись дальше. Позади, словно по расписанию, посыпались привычные колкости Пэнси — ехидные, пустые, словно эхо из прошлого. И, как ни странно, в этой отравленной язвительности было что-то привычное, от чего стало легче.Она возвращала чувство знакомой реальности. Такой, где всё ещё можно сделать вид, что всё как прежде. Где всё было по-старому. Где не было темных Лордов, присяг и вечного страха. Где они — просто троица друзей, спешащих на урок. Коридор казался бесконечным. Даже портреты на стенах молчали — словно сторонились, не желая вмешиваться. Хогвартс был спокоен, но в этом спокойствии чувствовалась тревога — как в глубоком вдохе перед бурей. Гермиона шагала уверенно, но крепче сжимала края мантии — не от страха, а чтобы держать под контролем дрожь в пальцах. Было чувство, что она идёт не просто в кабинет Амбридж, а на тонкий лёд, под которым всё — страх, злость, вина — вот-вот прорвутся наружу и совершенно не в том месте. — Гермиона, — Гарри догнал её и почти встал перед ней, — ты не обязана туда идти. Он говорил слишком громко для этой части замка. Но в его голосе было не только волнение, но и злость — на ситуацию, на Амбридж, на всё это чёртово Министерство, которое так поднасолило им в этом, и без того сложном, году. — Я знаю, что ты сильная. Но это не просто разговор, это Амбридж. Я знаю, как она «наказывает». Это не выговор, Гермиона, это наказание через боль. Она… Она использует зачарованное перо и… Не делай этого с собой, Гермиона. Рон, ранее шагаввший чуть позади, подтянулся ближе, поддерживая друга: — Гарри прав. Лучше сказать МакГонагалл? Она наш декан, она обязана вмешаться. Или хотя бы… ну, я не знаю, может всё-таки попробуешь просто извиниться. Вдруг… обойдётся? Кто её чёрт возьми знает? Гермиона резко остановилась. Обернулась. Лицо её было на удивление спокойным, только в глазах дрожала смесь переутомления и решимости. — Профессор МакГонагалл и так под прицелом, — тихо произнесла она. — После того, как вмешалась в ситуацию с Трелони, она явно в чёрном списке, и Амбридж не упустит возможности насолить ей. Если я пойду к ней сейчас, это может плохо закончиться — и для неё, и для меня. Она не должна из-за меня рисковать. — А извиняться… — она качнула головой, устало. — Я не жалею ни о едином слове. Я просто хочу, чтобы это уже закончилось. И с этими словами она снова пошла вперёд — шаг твёрдый, почти вызов. Гарри сжал кулаки, но молча двинулся следом. Рон — тоже. Трое в полутёмном коридоре, и только звук шагов эхом отдавался в стенах, будто напоминая — за каждую правду в этом замке приходится платить. Когда они свернули к лестнице, с верхнего пролёта донеслись шаги и приглушённые голоса. Малфой и его свита как раз выходили из её кабинета. — Ах, Грейнджер, — протянула Пэнси, держась под локоть за Малфоя, с видом театрального зрителя. — Надеюсь, ты не забыла прихватить подушку — говорят, у Амбридж довольно скучные лекции на тему «послушания». — А вы, видимо, сдали ещё одного третьекурсника за то, что у него галстук был не той длины? — парировал Гарри, даже не посмотрев в сторону Пэнси. Его взгляд был прикован к Малфою. — Отличный способ прикрыть свою жалкую задницу. Малфой фыркнул и, проходя мимо, чуть задел Гарри плечом — не сильно, но намеренно. — Отъебись, Поттер, и без того тошно. — Да ты что, — холодно заметил Рон, оборачиваясь ему вслед. — А выглядишь как самодовольная принцесса. Гойл хмыкнул, как будто не понял, зачем, но хмыкнул. Пэнси надула губы, но промолчала, посмотрев в их сторону. — И всё? Уж больно он кислый, — пробормотал Рон, глядя вслед уходящей компании. — Похоже, день у принцессы Слизерина не задался. Гермиона не сказала ни слова, лишь задумалась над его словами. Она стояла чуть позади, за Гарри, подбородок высоко, лицо — сосредоточенное, будто у неё внутри был только один вектор. Без слов, она мягко коснулась плеча друга и обойдя его, шагнула к двери кабинета Амбридж. Гарри и Рон только переглянулись — и остались стоять в коридоре. Ждать. Воспоминания хлынули, как прорвавшаяся плотина. Последний раз она выходила из этого кабинета, сжимая руку, покрытую кровавой надписью, — кожу жгло от вырезанных слов, оставленных зачарованым пером Амбридж. Тогда она думала, что не забудет этой боли. И действительно — не забыла. Теодор тогда сидя на парапете на Астрономической башне, коснулся её запястья — легко, будто боялся навредить ещё больше — и почти неввесомо провел большим пальцем по запястью. Не дав опправиться от непривычно личного момента, он произнес заклянание и руны вспыкнули над ей рукой. Тонкие, изящные, но при жтом мощные. Слишком сильные для неё — но не для него. Он не сказал ничего лишнего. Хотя нет, было кое что. «Нет, не будешь». Именно эти слова всплыли ввоспоминанием в ее голове, момент, когда он посмотрел на надпись, высеченную на её коже кровью, что гласила «Я буду послушна». Это было почти извращением — стоять здесь, посреди этой кукольной пародии на уют, среди розовых кружев, фарфоровых чашек и мяукающих с портретов котят… и при этом тонуть в воспоминаниях, таких тёплых и таких болезненных. Он. Его пальцы — они не просто касались, они будто оставляли на коже след, как руну, вырезанную по живому. Губы, что знали её дыхание. Ресницы, дрожащие в тени. Взгляд, за которым — целая буря. Лес, укрытый дождём. Ладони на её спине. Поцелуи — неровные, сбивчивые, как дыхание в ту ночь. Один. Второй. Жадный. Осторожный. Почти… прощальный. И потом — ночь. Выручай-комната, затопленная полутенью. Его руки, путающиеся в её волосах, обнимающие ее так, будто боятся отпустить. Голос, срывающийся в горячий шёпот, звучащий в ушах даже сейчас. — ГРЕЙНДЖЕР! — пронзительный визг врезался в уши, как удар по хрупкому стеклу. Гермиона дёрнулась. Амбридж уже стояла в шаге от неё, раскрасневшаяся, как переспелая роза, губы вытянуты в тонкую, ядовитую линию. — Я уже минуту как обращаюсь к вам! — визг в голосе стал ещё звонче, пронзая воздух, как раскалённая игла. — Вы что себе позволяете?! Наказание — это не чаепитие в башне, мисс Грейнджер! Гермиона молча моргнула. Внутри — обрывки мыслей. Образы. Ощущения. Всё спуталось, как узел, и тянуло вниз, туда, где уже не различить: боль это или тоска. Но она подняла глаза. — Я задам вопрос ещё раз, — с ядовитой улыбкой произнесла Амбридж, подходя ближе. — Вы понимаете, за что вы здесь? Гермиона выпрямилась. Голос внутри дрожал, но внешне она была камнем. — Да, профессор. За то, что сказала вслух то, что думаю. Амбридж прищурилась, будто только что услышала откровенное кощунство. — Ах, как замечательно! Итак… — она развернулась, направляясь к своему столу, — коль скоро вы так уверены в себе, я полагаю, старый способ наказания вам подойдёт. Старая добрая практика. И надеюсь, без лишнего драматизма в этот раз, мисс Грейнджер. Амбридж откинулась в кресле, сцепив пухленькие пальцы на розовой бумажной папке иглядя на Гермиону с натянутой улыбкой — той самой, что предшествует капле яда. — Но сначала, — произнесла она приторно, — я хотела бы знать, как вам удалось в прошлый раз замаскировать правду? — Простите? — Гермиона чуть нахмурилась. — Правду, — с нажимом повторила Амбридж, и в этом слове зазвенел металл. — Ту, что была выведена на вашей руке. Та, что должна была остаться там для урока. У Гермионы всё внутри сжалось. Слово «правда» вдруг стало чем-то липким и мерзким, будто паутина на коже. Она опустила взгляд, но тут же подняла его снова — с тем же упрямым блеском. — Я не понимаю, о чём вы. — Прекрасно понимаете, мисс Грейнджер, — отрезала Амбридж, и её улыбка превратилась в линию. — Надпись исчезла. Мое зачарованное перо не поддаётся школьным заклинаниям. А ваша кожа теперь чистая. В отличии от вашей крови. Кто вам помог? Повисла тишина. Гермиона чувствовала, как дрожь ползёт под рёбра, как ярость подбирается всё ближе, но сдержалась. Дыши. — Никто. — Она произнесла отчётливо. — Я сама. — Ах, сама, — передразнила Амбридж, клацнув языком. — Тогда, полагаю, вы не будете возражать, если я задам вам один-два вопроса о продвинутой рунной магии и техниках магического маскирования? Долорес потянулась за блокнотом в ящике, пристально наблюдая за реакцией. Гермиона ничего не ответила. Только сжала пальцы в кулак под столом. — Вот что я вам скажу, мисс Грейнджер, — продолжила Амбридж уже ледяным тоном, — ложь — это очень скользкая дорожка. Особенно когда вы, как вы выразились, «говорите вслух то, что думаете». Мне будет… крайне любопытно выяснить, насколько далеко вы готовы зайти, защищая своих друзей. Она сделала театральную паузу, глядя Гермионе прямо в глаза. — Ну а пока… Начнём с наказания. Надеюсь, у вас хорошая память, мисс Грейнджер. Потому что сегодня вы будете писать долго. Очень долго. Ящик стола со скрипом открылся. Зачарованное перо лежало внутри — точно так же, как и в тот день. Как приговор. Гермиона вышла из кабинета Амбридж спустя полтора часа. Полтора. Часа. И всё это время — без перерыва, почти не отрываясь — она выводила одну-единственную фразу: «Я не должна лгать.» Раз за разом. Снова. И снова. Словно кнут, эта фраза вгрызалась не только в кожу — в кость, в нервы, в самое нутро. Было больно. Гораздо больнее, чем в прошлый раз. Тогда — десять минут. Сейчас — пытка. И всё это — под внимательным взглядом Амбридж, за её чайной улыбкой и мерзко побрякивающим браслетом на пухлом запястье. Гермиона старалась не выдать ни звука, ни тени боли. Сидела с прямой спиной, ровно, будто на экзамене, будто на неё смотрит нечто гораздо более страшное, чем профессор. Но физиология, как оказалось, не знала дисциплины. Глаза предательски налились, и к концу наказания горели красным. Она почти не моргала — иначе потекли бы слёзы. А она не могла позволить себе этого. Не там. Когда дверь кабинета наконец захлопнулась за спиной, она выдохнула — не громко, но с облегчением, почти резким. Слезы градом хлынули по щекам, и на поспешно смахнула их рукавами мантии. Половина десятого. Коридоры уже начали пустеть, воздух стал прохладнее, даже факелы казались тусклее. Подойдя к повороту, Гермиона с замиранием сердца огляделась — друзей не было. Ни Гарри, ни Рона. Может, их разогнали старосты. Или они сами решили, что будет лучше подождать у гостиной старост. Что ж, туда она и направится. Но сначала — замести следы. Гермиона остановилась в одной из боковых ниш и, дрожащими пальцами, достала из сумки маленькую стеклянную баночку с вязкой мазью — тёмно-зелёной, с характерным запахом бадьяна и лаванды. Она всегда носила её с собой на всякий случай. Когда-то мазала пальцы после ожогов от зельеварения. Сейчас — после ожогов от слов. Рука дрожала. Пальцы аккуратно обвели надпись, стараясь не надавливать и она зашипела от боли. «Я не должна лгать» уже не просто краснела, как прошлая надпись на жтом же месте, онабудто светилась изнутри, алым, живым. Мазь немного приглушила жжение и немного убрало красноту, расползшуюся по всей руке. Но это было всё, чем она могла помочь. Гермиона дошла до ближайшей уборной, умылась холодной водой, стиснув зубы от боли, когда пара капель сбежали под мантию, коснувшись свежих ран. Посмотрела на себя в зеркало. Глаза — красные, но уже не выглядят заплаканными. Щёки чуть бледнее обычного. Хорошо. Она вытерла лицо и… пошла. К башне старост. К тем, кто, возможно, всё ещё ждал. К тем, кому всё равно придётся лгать. На лестнице перед башней старост их силуэты едва подсвечивались синим отблеском от витражей, освещаемыых лунным светом. Гарри стоял, нервно переступая с ноги на ногу, Рон — сидел на подоконнике, сгорбившись, уставившись в темноту коридора. Когда завернула в коридор, оба обернулись резко — как по команде. Гермиона шла медленно. Плечи чуть ниже обычного, левый рукав мантии она явно оттягивала ниже правого. Лицо было бледным, но покраснение под глазами всё выдавало. — Гермиона?! — Рон подлетел гнул к ней первым, спрыгнув с подоконника, за ним метнулся и Гарри. — Что она сделала? — почти кричал Гарри на эмоциях. — Полтора часа?! — одновременно вопрошал Рон. Они подлетели к ней вплотную, и оба потянулись к её руке, а Гермиона машинально спрятала её за спину. — Гермиона, — мягко начал Рон, но Гарри молча подошел вплотную и взял её за руку, мягко, но настоячиво. Рон же успел подцепить мантию и приподнять. — Сука, — выдохнул он. — Она… сколько раз она заставила тебя писать это, Гермиона? Она молчала, взгляд её оставался цепко сосредоточенным где-то между их лицами — будто цеплялась за равновесие. Гарри откинул свою мантию, задрав рукав почти по локоть. На его руке всё ещё виднелись старые шрамы. «Я не должен лгать». Даже иронично, но у Гарри была та же фраза. Рон недоуменно вытаращился на руку Гермионы, все еще не в силах оторвать глаз. — Блядь, это же. она сумашедшая! Отбитая, нахрен… — не сдержался Рон, но замолчал, подняв взгляд на её глаза. Гарри тоже смотрел на её руку снова — и лицо его исказилось. Ужас. Злость. Бессилие. — У тебя… хуже. Намного хуже. Это же… — Он резко отвернулся, стиснув кулаки. — Я сейчас пойду и… — Нет, — быстро, почти слишком быстро, проговорила Гермиона, перехватывая его за локоть. — Нет, Гарри. Не сейчас. Не так. — Она издевается! — Рон сжал кулаки так, что побелели костяшки. — Мы не можем это просто так оставить. Да я бы… — Послушайте, — перебила она резко, но тихо, зватая Рона за руку, — мы обязательно отомстим. Обязательно, слыышите? Только не сейчас. Не когда всё против нас. Она только этого и ждёт — скандала, вспышки, ошибки. — Мне плевать, Гермиона, она… —осекся Рон. Гермиона перебила, мягко сжимая его руку, понизив голос: — Мы… мы должны быть умнее. Повисла тишина. Гулкая, давящая. И вдруг — над лестницей, словно прорезав саму ткань тьмы, вспыхнул холодный серебристый свет. Патронус. Феникс. Сияющий, полупрозрачный, как из света и воздуха. Он возник внезапно — стремительно расправил крылья, и мягкое свечение, пульсируя, окутало каменные стены. Лучи скользнули по каменному полу, пробежали по лицам, остановились в зрачках. Он не просто летел — он плыл, величественно, будто не касаясь пространства, словно само время затаило дыхание. Мир замер. И на этой невидимой грани между светом и тенью, тишину прорезал голос: — Гарри Поттер. Прошу тебя… поднимись ко мне в кабинет. Сейчас. Голос был спокоен, но в нём звенела срочность. Свет феникса дрогнул — и исчез. И стало темнее, чем прежде. Площадка погрузилась в глухую тишину — настолько плотную, что слышно было, как у Гарри перехватило дыхание. Он стоял, уставившись в ту точку, где только что был феникс, будто пытаясь удержать свет, ушедший слишком быстро. — Это… это был он, — пробормотал Гарри. — Его Патронус. — Да ну, а мы думали, кто тут огненной птицей фейерверк устраивает, — выдохнул Рон, но в голосе его слышалась не ирония, а тревога. — Он звал тебя, Гарри. — Спустя почти пол года… — тихо сказал Гарри, и в его голосе проступила звонкая, почти осязаемая обида. — Значит, что-то случилось. Гарри, ты должен идти. Гарри повернулся к ней — глаза в полутени, но губы сжаты, как перед боем. — Но ты… — Он снова посмотрел на её запястье, и злость вспыхнула в глазах, как сухая спичка. — Она… Я пойду к Амбридж и… — Гарри, — перебила его Гермиона быстро, почти в полушёпоте, будто боялась, что стены услышат. — Не сейчас. Прошу. Всё в своё время, нам нельзя совершать необдуманные поступки, мы итак в меньшинстве. — Она издевается над учениками, — прошипел он в ярости. — Над тобой. Над нами всеми. И я просто… должен сидеть и… — Мы отомстим, — с нажимом проговорила Гермиона. — Я обещаю. Но если ты сейчас не пойдёшь к Дамблдору — мы можем упустить шанс. Это точно не просто «привет, как дела». Ты сам знаешь, каким должен быть повод, чтобы Дамблдор прислал за тобой патронус. Гарри молчал, но взгляд его был тяжёлым, как буря. Гермиона медленно кивнула, будто стараясь поддержать его этим. — Ты должен идти, Гарри. Гарри сжал кулаки, но всё же отступил на шаг. — Хорошо. — Его голос был ровным, но в нём что-то дрожало. Он развернулся и быстро зашагал по лестнице, тень от мантии скользнула по стене. — Расскажешь потом, — кинул Рон вслед другу. — Я справлюсь, Рон. — Она выпрямилась, несмотря на боль, и впервые за вечер в её лице появилось подобие улыбки. — Спасибо, что вы проводили и ждали и… Рон сделал шаг ближе. Он остановился совсем рядом, переминаясь с ноги на ногу, будто собирался с духом. Потом шумно выдохнул и вдруг заговорил, непривычно тихо. — Гермиона… Я знаю, я не самый тонкий человек на планете. Я… я тоже не железный, понимаешь? — Голос его задрожал. — Мне… хреново от мысли, что тебе пришлось пережить в кабинете этой твари и теперь ты стоишь тут, вот с этим на руке, а я, я… даже не знаю, чем могу помочь. Чувствую себя полным придурком, потому что ты мне… ты мне правда дорога, Гермиона. И я, чёрт возьми, ненавижу себя за то, что ничего не могу сделать. Он опустил взгляд, словно не решаясь посмотреть на неё. Но через секунду, Рон аккуратно, с осторожностью, он протянул руку и мягко отодвинул её запястье с покрасневшей надписью, прежде чем заключить Гермиону в объятия. Это были не неловкие объятия мальчишки, а крепкие, уверенные, как у человека, который хочет утешить и скрыть тебя от всех невзгод и опасностей. И Гермиона… остановилась как вкопанная, ведь от этих объятий ей, на удивление, полегчало. Она позволила себе вжаться в него лбом, позволила себе секунду слабости, затаив дыхание. Рон гладил её по голове, мягко прижимая к своей широкой груди. Они стояли так, молча, в тишине коридора, в свете ускользнувшего Патронуса и эхе исчезающих шагов Гарри. И в этой тишине, полной тёпла и покоя, стало вдруг чуть легче дышать. Рон держал её крепко, но не сжимал — просто был рядом, как якорь, как тепло в самый промозглый вечер. На короткий миг всё исчезло — Амбридж, надписи на коже, страх, утомление. Остался только момент — Рон с его сбивчивым дыханием, с неловкой заботой, с тёплым сердцем, которое сейчас разделяло с ней боль. И это чувство — не громкое, не героическое — а тихое, как кружка чая, оставленная на подоконнике в самую нужную минуту. Было по-настоящему. Было… бесконечно важно. Было тем самым добром, которое приходит, когда ты уже почти перестал надеяться.

***

Днем ранее. Воздух в Малфой-мэноре был тяжёлым, словно пропитанный дыханием смерти. Густая тьма окутала старинные стены особняка, словно пытаясь проникнуть внутрь, растворяясь в блеске старинного серебра и мутной поверхности зеркал. Теодор чувствовал, как каждый шаг отдаётся глухим эхом в мраморном полу, разносится по высоким потолкам и исчезает где-то в бесконечности. Драко встретил Теодора возле входных врат и теперь шёл рядом, сопровождая. Его лицо было холодным, словно вытесанным из бледного мрамора, лишь тонкая жилка пульсировала на виске, выдавая нервозность. Он не проронил ни слова с момента, как они пересекли порог особняка. Его взгляд был упрямо направлен вперёд, словно он боялся встретиться глазами с кем-то или с чем-то, прячущимся в тени коридора. Он бывал здесь прежде. И когда-то — давно, теперь казалось, что это было в другой жизни — Малфой-мэнор поразил его: изяществом архитектуры, точной симметрией, благородной сдержанностью убранства. Всё здесь казалось выверенным до мелочей — темный мрамор, картины в старинныых рамах, позолота — как будто само здание было гордым напоминанием о чистоте крови и древности рода. Теперь же всё выглядело иначе. Гостиная, некогда блиставшая своим безупречным вкусом, казалась задушенной. Потолок нависал низко, светлый простор сменился тёммной давящей тусклость, а стены словно впитали чужие шёпоты и приказы, отдавая их обратно гнетущей тишиной. Расставленные по углам канделябры отбрасывали болезненные тени — длинные, искривлённые, подрагивающие тени, как будто сами боялись касаться лиц присутствующих. Те, кто сидел за столом, напоминали восковую армию мёртвых — безмолвных, оцепеневших, подчинённых одному дыханию, одному взгляду. И этот взгляд исходил с торца стола — от фигуры, восседающей во мраке, будто в самом его сердце. Волдеморт. Теодору не нужно было поднимать глаза, чтобы ощутить его присутствие. Оно пронизывало всё, словно яд, затуманивая чувства и мысли, лишая пространства тепла, движения, времени. Это место уже не было домом. Это было святилище тьмы. И Тео чувствовал — даже стены знали, кому теперь принадлежат. Теодору было отведено место подле отца — по левую руку Волдеморта, и он медленно направился туда. Заняв свое место, он тут же почувствовал, как сердце ускорило ритм. Теодор выпрямился, подавляя инстинктивный страх. Пространство застывшей гостиной внезапно стало гуще, как сгущающийся яд, — воздух словно задрожал от тишины, которая накрыла всех присутствующих, как чёрный саван. Лорд Волдеморт медленно поднялся, не делая ни единого резкого движения, но всё в его фигуре отзывалось опасностью. Казалось, будто сама темнота вокруг подчинилась ему. — Сегодня, — произнёс он, тихо, как сквозь шёлк, — среди нас будет… гостья. Что-то зашевелилось в глубине комнаты. С потолка, прямо над длинным столом, медленно опустилась женская фигура — связанная, перекрученная магическими верёвками, будто её затягивали в петлю неведомые силы. Она висела, головой вниз, руки вывернуты под неестественными углами, тело изогнуто — как у сломанной куклы. Одежда её была порвана, волосы спутаны и слиплись от пота, крови или, возможно, и того, и другого. Тео смотрел на неё с равнодушием, привычным щитом, которым он покрывал всё, что не хотел чувствовать, но признаться, сейчас это окказалось гораздо сложнее, чем обычно. Было в её лице что-то знакомое. Слишком знакомое. Он прищурился, вглядываясь, словно через плотную вуаль. Лоб… линия подбородка… морщинки у глаз… Но воспоминание ускользало, будто имя, вертящееся на кончике языка. Он почти узнал её — почти. Волдеморт не заставил себя ждать. — Прошу, поприветствуем, — его голос разнёсся по комнате, как шелест змеиных колец. — Мадам Эльзу Маршбэнк? У Тео внутри будто щёлкнул замок. Маршбэнк. Он вспомнил. Она заменяла Макгонагалл… на втором курсе. Седой пучок, резкий почерк, аккуратная мантия и особая манера держать палочку — остро и почти театрально. Он тогда был всего лишь мальчишкой. Она показалась ему скучной, но справедливой и даже доброй. А теперь… Она висела над столом, как сломанная марионетка. Её рот был раскрыт, неестественно, как у человека, пытающегося закричать… но не издающего ни звука. Из уголка рта текла тонкая нить крови. Лицо её исказилось в немом ужасе, глаза дёргались из стороны в сторону, полные мольбы и боли. — Печально, — протянул Волдеморт, ни к кому конкретно не обращаясь, — как низко может пасть ведьма, обучающая будущих магов. Он встал с места и беззвучно подошёл ближе. Тени дрожали на его лице, искажая черты в нечто совсем нечеловеческое. — Эльза Маршбэнк… — проговорил он с ледяной усмешкой, — …осквернительница чистокровных волшебников. Она вступила в сношения с магглом. Не раз. И не только вступила, но и защищала это перед Советом. Говорила о праве на… любовь. — Его губы скривились, будто само слово жгло язык. Любовь. Он обвёл взглядом зал. Все молчали. — Она учила ваших детей, — тихо, почти ласково добавил Лорд. — Своей грязной, предательской рукой. Тео не мог оторвать от неё взгляд, чувствуя как холод скребётся под кожей. Будто в нём самом что-то омертвело. Он не чувствовал к ней ни особой привязанности, ни благодарности… Но это было неправильно. Всё это. Это было непозволительно неправильно. Она не должна была висеть здесь вот так. Её убьют. И он не должен был стоять в этом кругу. Молчать. Смотреть. Дышать. Её убьют. Но он делал всё это. Потому что выбора не было. Она дышала. Всё ещё дышала. И это пугало сильнее, чем если бы она была мертва. Потому что, глядя на неё, он понял: смерть была бы для неё милосердием. — Полукровка, — с отвращением бросил кто-то слева. — Или маггловская шлюха, — шепнул другой, что сидел в маске пожирателя. Но Волдеморт, уже сидел на своем месте и лишь смотрел. Не моргая, затаив дыхание. Как будто смаковал её страдание. Как будто оно пело для него. Тео вдруг ощутил, как под рёбрами сжалось что-то тёплое и мерзкое — не страх. Отвращение. К ним. К себе. К тому, что не сделал ничего, просто стоял, глядя. Он не отвёл взгляда. Потому что знал — если отведёт, это не останется не замеченным. — Драко, — голос Волдеморта был тихим, но в нём ощущалась такая ледяная тяжесть, что даже воздух, казалось, сжался, заскрипел между каменными стенами. Он не повысил тон — и всё же его слова прозвучали громче, чем любой крик. Теодор повернул голову. Малфой сидел за столом, словно изваяние — белый, как воск. Но Тео увидел, как по его горлу прошел сухой глоток. Под столом его мать, Нарцисса, почти незаметно коснулась его колена — её жест был быстрым, как вспышка. Успокаивающий. Или прощальный. Драко поднялся, будто что-то тянуло его вверх за позвоночник. Шёл вперёд, как в тумане, будто ступал не по полу, а по хрупкому льду, готовому треснуть под каждым шагом. Он был здесь дома. И именно это делало его путь самым страшным. Десятки глаз впились в него, пока он приближался к столу, к тени, восседавшей в самом центре зала, на троне из собственного ужаса. Драко остановился, поклонился — точно, выверено. Ни на градус больше. Ни на градус меньше. — Я ждал тебя, — голос Лорда обволакивал, как змея. — Твой отец… питал ко мне верность. Но не один раз подвёл меня, Драко. Теодор вздрогнул. В голосе Волдеморта не было ни гнева, ни раздражения. Только что-то странное… Он говорил, как будто вспоминал приятную мелочь из прошлого, но это никак не стыковалось со значением сказанных им слов — Я даже подумывал его убить, — добавил он, медленно обернувшись в сторону Люциуса. — Но твоя мать… — пауза — убедила меня в обратном. Лёгкая усмешка дрогнула на его лице. Но смеха в глазах не было. Была пустота. — Трудно найти верность, Драко, — продолжил он, чуть склонив голову, будто препарируя каждое слово. — Истинную. Без страха. Без условий. Без… семьи. Тишина стала удушающей. Теодор почувствовал, как ему стало трудно дышать. Он мельком взглянул на Нарциссу. Её лицо было безупречно спокойным — но пальцы, белеющие от напряжения, сжимали край стола с такой силой, будто это был единственный якорь, не дающий ей закричать. — Скажи мне, Драко, — Волдеморт встал. Его движение было медленным, как развернувшийся узор заклятия. — Ты готов служить мне лучше своего отца? Драко не ответил сразу. Он стоял, как на лезвии ножа. Казалось, не дышал. Даже комната замерла — свечи не дрожали, пыль не шевелилась, как и время. — Да, мой Лорд, — наконец произнёс он. Голос хрипел. Слишком тихо. Слишком по-настоящему. — Хорошо… — Волдеморт протянул руку — не к нему, а в сторону. И в тот же миг женщина в воздухе задвигалась. Заклятие крепче затянуло магические верёвки, и хриплый, оборванный звук сорвался с её губ. Это был не крик. Это было дыхание — умирающее, рваное, живое. — Тогда докажи. Руки Теодора невольно дёрнулись. Он не верил, что понял правильно. Он хотел отвести взгляд — но не смог, всё еще уставившись на лицо школьного друга, который стал белее пергамента. Драко не пошевелился. Ни на дюйм. Он смотрел на женщину, и в его глазах стояло всё — страх, отвращение, вина, пустота. — Только не Ав… — прошептала Нарцисса — почти неслышно. Но Волдеморт услышал. Он всегда слышал. — Нет, Нарцисса, — медленно повернувшись к ней, произнёс он. — Он должен научиться. Семья не даёт права на слабость. Мне нужна верность. Он подал Драко палочку. И в эту секунду Тео понял, что их детство закончилось. И никто из них — ни Малфой, ни он — больше не выберется отсюда прежним. Палочка лежала на ладони Волдеморта, будто затаившаяся змея. Тонкая, чёрная, безымянная — как сама тьма. Драко не шевелился. Секунды растягивались, как вязкая смола. Всё вокруг будто погрузилось под воду: звук исчез, свечи тускнели. Тео ощущал, как внутри гудит паника, хотя лицо его оставалось непроницаемым — слизеринская привычка выживать, не показывая, как в тебе всё сжимается в ком. — Возьми, — повторил Волдеморт. Спокойно. Без нажима. И именно в этом спокойствии — была суть ужаса. Драко потянулся, и пальцы коснулись рукояти. Почти тут же он отдёрнул руку — будто палочка обожгла кожу. Но не от боли. От того, что она значила. Потому что сейчас он не просто принимал оружие. Он принимал присягу. Молчаливую. Без слов. Без хода назад. Нарцисса слегка повернула голову. Она не плакала. Её лицо было каменным, как будто она знала, что слёзы — это роскошь, за которую здесь наказывают. Драко лишь мельком посмотрел на мать и в следующий миг — взял палочку дрожащими пальцами. Волдеморт не двинулся. Он только наблюдал. Словно хищник, затаившийся перед прыжком. Словно он знал, что самое интересное — сейчас. Женщина в воздухе слабо застонала. Не осознанно, скорее. Её грудь тяжело вздымалась, рот всё ещё был приоткрыт в мучительном молчании. Она всё ещё дышала. К сожалению. — Она работала в Хогвартсе, — проговорил Лорд, делая шаг в сторону. — Её голосом давались вам оценки. Её палочкой исправлялись ваши ошибки. Её взгляду вы верили, когда ещё были слишком глупы, чтобы понимать, кто ваш враг. Он повернулся к Драко. — Так исправь это, Драко. Или ты — не больше, чем слабость своего отца. Комната дышала в унисон с его словами. Медленно. Глубоко. Страшно. Драко стоял, сжав зубы, так сильно, что на шее проступили жилы. Он поднял палочку — и на долю секунды его рука дрогнула. Он смотрел на женщину. Не как на врага. Как на человека. — Драко, долго еще ждать? — играюче произнес Волдеморт. — Авада Кедавра, — и яркая вспышка пересекла комнату попав точно в цель. Проклятие вылетело откуда-то справа. Зелёная вспышка — слишком быстрая, чтобы её остановить. Женщина дёрнулась. Потом замерла. Как будто что-то вырвало душу — одним движением, одним жестом. Тишина упала на комнату, как обвал. Волдеморт повернул голову. — Беллатрисса, — сказал он, и в голосе впервые мелькнуло раздражение. — Я просил не тебя. Тео перевёл взгляд. Тётка Малфоя — глаза сверкают, дыхание сбито, как после танца. Улыбка почти до ушей, и это было жутко. — Он бы не смог, мой Лорд, — ответила она, ласково. — А я… не могла больше заставлять вас ждать. Волдеморт смотрел на неё несколько секунд. Почти безмолвно. Тени от свечей дрожали на его лице, словно сама тьма не решалась коснуться его до конца. Потом… Подобие губ растянулось в змееобразной улыбке. Медленно. Неестественно. И от этой улыбки у Тео заледенело всё внутри. Сердце пропустило удар. В теле будто что-то сжалось до боли. — Значит, сегодня у нас двое, кто не подчиняется приказу, — прошептал Волдеморт почти ласково, как будто беседовал с ребёнком. — Интересно… Он не поднял палочку. Он даже не пошевелился. Но в следующий миг Беллатрисса закричала. Не как ведьма — как животное, которому вгрызлись в нервы. Она скорчилась, упала на колени, выгнулась судорожно, будто через позвоночник прогнали ток. Её пальцы вцепились в пол, ногти скрежетнули по камню. — М…Ммой Лорд! П-пожалуйста! — выдохнула она, брызгая слюной, пока дёргалась в агонии. Но он молчал. Заклятие было невербальным. Изощрённым. Долгим. Он не отпускал её. Не сразу. Он дозировал боль. Как яд. Тео чувствовал, как по позвоночнику сползает холодный пот. Никто не двигался. Никто не встал. Даже Нарцисса — только отвела взгляд. Крик Лестрейндж стих так же резко, как начался. Она рухнула на бок, трясущаяся, в луже собственных слёз, слюны и боли. Дышала обрывисто, хрипло. Как поломанная кукла. Волдеморт шагнул к ней и присев, поднял её голову за подбородок, заставив смотреть прямо ему в глаза. — Я просил его, Белла, — сказал он тихо, почти ласково, глядя на неё. — Ты любишь кровь, но забываешь — я люблю порядок. Он отпустил её подбородок — голова рухнула на бок, как у тряпичной куклы. Поднялся. Обернулся к залу. — И дисциплину. Пауза. Холодная. Давящая. Потом — взгляд переместился. На Драко. Он всё ещё стоял, сжимая чужую палочку, как тонущая рука — последний канат. Белый, как мрамор. Плечи зажаты. Рот тонкой линией. На лбу — капля пота, на виске — дрожащая вена. — Малфой-младший, — протянул Волдеморт. — Сын своей крови. Такой… благовоспитанный. Осторожный. И такой… — он прищурился, сделал несколько шагов к нему — медленно, размеренно. — Знаешь, в чём был всегда талантлив твой отец, Драко? В том, чтобы выглядеть преданным. И отводить глаза в сторону в нужный момент. Почти… искусство, достойное Слизерина. Мягкая, тонкая усмешка. Нарцисса замерла. Люциус не поднял головы. — Но я верю, что ты можешь быть лучше. Я верю… в потенциал. Он остановился перед юношей. — Ты молчал, но ты не убежал. Ты не сделал — но не отказался. Это… любопытно. Пауза. Тишина впивалась в уши. — Как бы то ни было, — продолжил Волдеморт, теперь уже обращаясь будто ко всем в комнате, — твоя семья остаётся одной из немногих, кто… — он сделал вдох, — …по-настоящему чтит традиции. Чистоту крови. Структуру. Уважение. Он повернул голову, скользнув взглядом по Нарциссе, затем по Люциусу. — И я должен признать — мне чрезвычайно… комфортно… находиться в Малфой-мэноре. При этих словах Тео машинально перевёл взгляд на родителей Драко. Люциус застыл, как статуя, но в напряжении его плеч читалась ненависть, слишком старая, чтобы скрываться. Нарцисса… наклонила голову. Не поклон, не согласие — скорее, смирение с уготовленной судьбой. Она смотрела прямо перед собой, как в пустоту. А потом Волдеморт вновь посмотрел на Драко. — И всё же… — произнёс он, — принадлежность нужно доказывать не словами. Не улыбками. А делом. Он вынул собственную палочку. — Подай руку, Драко. Тео едва заметно выдохнул. Это был приговор. Драко колебался — долю секунды. Потом вытянул левую руку, медленно задрав рукав черной рубашки. Медленно. Пальцы дрожали. Волдеморт опустил палочку к его коже — чуть выше запястья. Тонкое серебро — и чёрная точка. А потом — огонь. Без пламени, без дыма. Просто… огненная боль. Словно палочка выжигала не просто кожу — плоть, волю, имя. Драко не закричал. Но его спина выгнулась дугой, колени подогнулись, и он едва не рухнул — удержался. Только зубы стиснуты до скрежета. Тео увидел, как вены на руке вздулись, будто внутри неё теперь пульсировало само проклятие. И вот… На коже — чернеющий, как копоть, знак. Череп. И змей, выскальзывающий из его рта. Волдеморт отступил, и как будто удовлетворённо вдохнул. — Добро пожаловать, Драко. Он улыбнулся. — Теперь ты — не просто кровь. Ты — продолжение. А Драко… Просто стоял. Не дрожал, что похвально. Он слишком хорошо знал, что за слабость здесь не прощают. Голова опущена, взгляд в пол, будто если смотреть только в камень — не сорвёшься. Рука прижата к груди, сжав свежую метку так крепко, словно пытался вдавить боль обратно под кожу. Как будто мог удержать внутри то, что уже безвозвратно прорвало плоть. Он ничего не сказал. И это молчание звучало громче крика. Потому что в нём не было даже гнева. Только пустота. Смирение. Или его маска. Всё равно. Разницы уже не было. Тео вдруг осознал, что сидит, стиснув кулаки под столом так сильно, что ногти впились в ладони. Кровь пульсировала в висках — рвано, сбивчиво. Ненависть. К кому — он не знал. Ко всему, наверное. Это было крещение. Не заклятием. Не болью. Бессилием. Он смотрел на Драко — и впервые в жизни не завидовал ему ни на грамм. Не потому, что тот был сломлен. А потому, что Тео понимал — теперь у него ничего не осталось, кроме этой метки. Никакого «после». Никакого «вдруг потом». Просто пепел. И горький страх в глазах Нарциссы. И омертвевшее лицо Люциуса. А Волдеморт… Он стоял, как скульптор, что закончил своё творение. И теперь любовался им. Словно воткнул флаг — не в дом Малфоев, а в саму их кровь. Тео сглотнул. Звук прозвучал почти оскорбительно громко в мёртвой тишине. Он это заметил. Взгляд Волдеморта медленно переместился на него. Без резких движений. Гладко, как ртуть, скатывающаяся с лезвия. Холодная. Неумолимая. — Теодор Нотт, — произнёс он, и в его голосе не было вопроса. Только намерение. Тео встал, но не двинулся. Не отвёл взгляд. Он знал: сейчас нельзя быть ни слишком смелым, ни слишком покорным. Нельзя стать интересным. — Удивительно, — продолжил Волдеморт, будто рассуждал вслух, — как молчаливы становятся те, кто привык прятаться за фамилиями. Он шагнул ближе. Один. Потом второй. Мантия шуршала по полу, как шелест сухих змеиных шкур. — Нотт… Старый род. Верный род. Твой отец, Теодор, он… — пауза, — удобен. И предельно верен, в отличии от Люциуса, — скорчив гримасу проговорил он и остановился на шаг ближе, чем нужно. Тео чувствовал его дыхание — тихое, холодное, как воздух в склепе. — Но ты… ты мне не ясен. Пауза затянулась. Потолок будто опустился ближе, давя и следя, чем он ответит. — Лорд Волдеморт… — начал Теодор, но не успел закончить. Волдеморт вскинул взгляд. — Мой Лорд, — прошипел он, мягко, но в этом шепоте звенело ледяное раздражение. — Ты должен называть меня «Мой Лорд», если не хочешь показаться… непреданным. Слова повисли в воздухе, как капли яда на краю клыка. Тео почувствовал, как в горле на мгновение пересохло. Он склонил голову, почти незаметно. — Мой Лорд, — повторил он, чуть тише. — Я здесь, потому что верю в порядок, который вы несёте. Я не претендую ни на героизм, ни на показную преданность. Я учусь. Наблюдаю. Чтобы действовать правильно, а не… шумно. Тео проговорил ровно, тщательно выстраивая каждое слово, будто выбирал камни для моста над пропастью. Волдеморт всматривался, словно изучал его. Долго. Молча. Глаза его не мигали. И в этом взгляде было нечто… он словно вскрывал его — медленно, скальпелем, по слоям. И чем дольше длилось это молчание, тем отчётливее Тео понимал: Волдеморт не слушает слова. Он ищет трещины. И вдруг — на миг, всего на один удар сердца — в сознание Тео прокрался страх. Холодный. Вонзающийся. А вдруг он копается в мыслях прямо сейчас? Вдруг он уже там — в самых уязвимых местах, среди недосказанных страхов и… ? По спине пробежали мурашки, очень ощутимо и очень мерзко. Я даже не замечу, если это правда. Он может проникать в разум без звука, без предупреждения. Как яд, которого не слышишь, пока не поздно. Эта мысль почти пробила броню. Почти. Но Тео — собрался. Быстро. Жёстко. Откинул прочь. Отсек. Словно вытолкнул из себя. Ведь ему было что защищать. И продолжил смотреть прямо. Выдерживая всё ту же маску: спокойную, сдержанную, ровную. Словно в нём ничего не шевелилось. Ни страха. Ни колебаний. Только холодная, слизеринская невозмутимость. Тебе не за что зацепиться, мысленно бросил он. Ты не найдёшь, там чего нет. Он не знал, слышит ли Лорд эти мысли, и применил ли вообще легилеменцию. Но если и слышал — то пускай. Пускай слышит это. — Ты очень… аккуратен, Теодор, — наконец сказал Том. — Это может быть достоинством. А может — маской. Спрятаться — не значит выжить, ты должен понимать. Взгляд его метнулся к Драко, всё ещё стоявшего немного в стороне, с опущенной рукой и меткой, тлеющей под кожей, которую немного прикрывал соскользнувший манжет рубашки. — Малфой тоже был аккуратен. А потом пришло время действовать — и оказалось, что аккуратность… — он усмехнулся, бледные губы растянулись в улыбку, — …не мешает дрожать. Но он, по крайней мере, сделал выбор, — продолжил Лорд, не глядя больше на Драко. — Ты — ещё нет. Тео не сдвинулся. Но внутри броня треснула громче. Он чувствовал, как слова Волдеморта медленно прокладывают путь к самому уязвимому. Как змея, что ищет, куда впиться. Волдеморт снова взглянул на него. Но в этот раз — не в лицо. Он скользнул глазами чуть ниже. И на долю секунды — замер. Кольцо. Тео ощутил, как воздух стал влажным. Тяжёлым. Как будто сама его рука, на которой покоился фамильный перстень рода Ноттов, начала медленно гореть. Пауза. Он будто ждал реакции. Проверял. Не дрогни. Не отвечай. Не дыши. Он ощущал, что всё ещё балансирует — не на краю, а уже над бездной. На тончайшей нитке. — Метку я тебе сегодня не дам, оставим вопрос открытым, — медленно произнёс Волдеморт. Но в голосе зазвучало что-то новое. Что-то… весёлое. Он сделал шаг назад. Потом ещё один. И уже когда почти отвернулся — как будто вспомнив — лениво добавил: — Ах да… Он вновь обернулся, будто вспоминая мелочь. Но глаза его — горели. — Раз ты так любишь наблюдать… Будешь моими глазами. И языком. В земле, где не говорят словами. Тишина упала, как обвал. — Ты сегодня же отправишься к великанам. Попробуешь убедить тех, кто ломает горы, преклониться перед мной. Он говорил не громко. Но каждое слово — как шаг по ступеням эшафота. — Если погибнешь — я ничего не потеряю. Если нет — возможно, мы вернёмся к разговору о Метке. И пока я не решу, кто ты — наблюдатель или слепец — ты останешься… в ожидании. Он бросил взгляд через плечо. — А ожидание, Тео… — усмехнулся он, — может оказаться самым мучительным из всех наказаний. Тео стоял, будто врос в пол. Он знал: на этот раз он выжил. Но это не было избавлением. Это было отсрочкой. В зале воцарилась такая тишина, будто сама ночь, сгустившаяся за стенами Малфой-мэнора, просочилась внутрь — липкая, чёрная, бесшумная. Окна дрожали от ветра, но звук не проходил сквозь стены. Всё внутри было запечатано, как гробница. Волдеморт подошёл к своему месту — не спеша, не глядя по сторонам, и всё же каждый, кто сидел за столом, чувствовал, как его присутствие будто оттесняет воздух. Мантия, в очередной раз, беззвучно скользнула по мрамору, как пелена дыма после сожжённого тела. Он не просто сел — Он воссел. Как тень, обретшая форму. Как проклятие, вернувшееся на своё законное место. Это был ритуал власти, и он — ядро всего. — Говорите, — бросил он, не обращаясь ни к кому конкретно. — Но… без имён. Он скользнул взглядом по залу, коротко — но этого хватило, чтобы каждый ощутил, как будто на секунду вокруг его горла сомкнулось что-то ледяное. — Я ещё не уверен, что все присутствующие имеют право слышать их. Тео уловил это сразу. Это касалось и его. Но не только. Первым заговорил один из Пожирателей — в маске, с голосом хриплым, но уверенным. Он словно отчитался: — Наш человек в Министерстве продвигается. Вышел на внутренний круг. Вскоре будет доступ к отделу тайн. — Хорошо, Селвин, — почти без эмоций кивнул Волдеморт. Другой поднялся, колеблясь. Его голос был мягким, чуть сбивчивым, будто сам язык отказывался произносить то, что он знал. — Мой Лорд… сведения из Албании. — Он осмотрелся, будто хотел убедиться, что не ошибся, что ещё жив. — Они… согласны на ваши условия, Мой Лорд. Они преклонят колено. Ненадолго в зале проскользнул шелест одобрения — взгляд Волдеморта остановил его прежде, чем он успел родиться. Но стоявший всё же замер. Он знал, что хорошие новости не спасают, если за ними — плохие. Глаза его чуть сузились. Пальцы, лежащие на подлокотнике, сжались в паукоподобную складку. Молчание разорвал новый голос. Низкий. Осторожный. — Мой Лорд… разрешите. Волдеморт лишь небрежно махнул рукой в его сторону, позволяя продолжить. — Мы… всё ещё не нашли Селвина. Это имя упало в зал, как капля крови на снег. — Он исчез после последнего рейда. Мы послали двоих, но след обрывается. Нет тела. Нет сигнала. Нет… даже слухов. И он… — Он запнулся. — Мой Лорд. Вы говорили, что он должен… Волдеморт встал. Достаточно резко. Как будто воздух в зале содрогнулся от невидимого толчка. Он не произнёс ни слова. Просто стоял. Потом… медленно, почти спокойно, опустил руку на стол. Хрусть. Дерево треснуло. Палочка, до того сжатая в его бледной руке, треснула пополам — без вспышки, без дыма. Только жесткий, звонкий звук, как хруст костей. Никто не осмелился выдохнуть. Даже пламя свечей, казалось, отпрянуло. Волдеморт стоял, глядя на обломки палочки в своей ладони. Несколько секунд — беззвучных. Опасных. А затем — поднял глаза. — Кто из вас, — проговорил он медленно, — любит меня достаточно, чтобы отдать свою палочку? Вопрос не был вопросом. Он был ловушкой. Тео почувствовал, как его сердце будто вывернулось внутри грудной клетки. По комнате пополз холод. Как будто сама магия сделала шаг назад. Волдеморт пошёл вдоль стола. Шаг. Шаг. И каждый из присутствующих стал меньше. Ниже. Немощнее. — Кто из вас не боится… остаться безоружным передо мной? — Кто из вас понимает, что я — сила, и мне не нужно дерево, чтобы её применить? Волдеморт шагал вдоль стола, сжав в руке обломки своей палочки, как ножницы, которыми он выбирает, кого отрезать первым. Он шёл медленно — с таким изяществом, будто бы прогуливался по саду, а не среди коленопреклонённых. И всё же каждый, на кого он останавливал взгляд, чувствовал, как магия в комнате замирала, будто боялась быть замеченной. — Роули? — голос его был почти насмешлив. — Уж не ты ли мечтал когда-то сражаться рядом со мной? Торфин Роули, крупный, с запавшими глазами, прикусил губу. Его пальцы сжались на подлокотнике стула. — Мой Лорд… конечно… если вы… — Нет, — отрезал Волдеморт. — Ты — слишком груб, мне нужна точность. Он пошёл дальше, Тео услышал как Роули выдохнул. — Руквуд, — прошептал он, остановившись у плеча Августуса. — Ты слишком долго работал в Министерстве. Стал слишком… осторожен. Ты мне там нужен. Августус Руквуд слегка побледнел, но склонил голову ниже, скрывая дрожь в пальцах. — Малсибер? Ты был бы рад оказать мне такую честь, не так ли? Шаг мимо Малсибера, который склонился протянув свою палочку. Ещё один. И наконец — Люциус. Он не смотрел, опустил взгляд. Просто сидел, будто знал, что конец подкрался давно, и теперь только вытягивает когтистые пальцы. — Люциус… — почти ласково произнёс Лорд. — Я помню тебя иным. Уверенным. Гордым. Говорящим громче, чем следовало. Голос стал липким, как патока, но в нём скользнула нотка презрения. Он склонился чуть ближе, не мигая. — Но теперь у тебя нет ни имени, которое звучит с уважением… ни власти… ни сына, который тобой гордился бы. Всё, что у тебя осталось — это… палочка. Пауза. — Отдай её мне. Люциус медлил. Пальцы его сжались в кулак, словно последние остатки личности прятались в дереве, которое он держал. Но он знал. Отказ — смерть. Согласие — конец. Он поднял руку. Медленно. Как будто ломал себя изнутри. Волдеморт принял палочку, как король — подношение от слуги, которого презирает. Повернул её в пальцах. Сделал пробный взмах. Из темноты потолка сорвался вихрь — дым, закрученный в спираль, и в его центре на миг вспыхнуло кричащее лицо, прежде чем исчезнуть. — Хм, — выдохнул он. — Может быть, она окажется… более послушной. Он улыбнулся. Но это не была улыбка. Это было предупреждение. — Ты больше не заслуживаешь её, — добавил он, глядя на Люциуса. — И не надейся получить её обратно. Он прошёл дальше. А Люциус остался сидеть. Без палочки. Без слов. Без лица. И Тео, наблюдая за ним, понял: Вот она — настоящая смерть. Медленная. Без крови. Но необратимая. Собрание подошло к концу. Лорд не попрощался. Не обернулся. Он просто исчез — растворился в воздухе, как будто его тут и не было. Трансгрессия без звука, без вспышки. И всё же тень от его присутствия всё ещё ползала по стенам, стелилась по полу, будто ждала — кого схватить следующим. Один за другим Пожиратели начали подниматься. Кто-то сразу — резко, с облегчением. Кто-то — медленно, будто кости онемели. Но Люциус… Он так и сидел. Не сгорбившись, не упав. Он просто был опустошённым. Как пепел после пламени. И никто не подошёл к нему. Даже Нарцисса. Тео встал. Чувствуя движение рядом, скользнул взглядом вбок — его отец, Аргус Нотт, уже поднимался, тяжело, как человек, не способный больше носить своё имя. Он, похоже, не в зоне риска… — пронеслось у Тео в голове. Видимо, умеет пресмыкаться перед Лордом достаточно изящно, чтобы оставаться вне его прицела. Как старый змей, который знает, когда затаиться, когда шипеть, а когда просто лежать неподвижно, притворяясь частью пола. Да, похоже на отца. Они вышли из гостиной, когда-то блиставшей элегантностью, теперь — мёртвой, как тело без души. Вместе, но не рядом. Как двое, связанных кровью, но разделённых всем остальным. Как две стороны одного фамильного проклятия, вечно идущие рядом, но в противоположные стороны. Дверь захлопнулась за ними глухо — как крышка гроба, которую больше никто не откроет. На миг пространство застыло. Будто сама ночь затаила дыхание. Но только на миг. Потом — всё снова двинулось. И пришло время говорить то, что режет сильнее заклятий. — Ты снова показал себя недостойным. Голос Аргуса был тихим, но в этой тишине — остриё ножа, входящего между рёбер. Тео не ответил. — Он смотрел на тебя с пренебрежением, и я видел это. Он не поверил тебе и не поверит.Потому что ты никак не проявил себя. Ты даже дышал, как слабак. Он развернулся к сыну. Глаза — тусклые, но взгляд — хищный. — И Малфой, жалкий сопляк с глазами загнанной крысы, оказался выше тебя. Ты это понимаешь? Тот, кто всегда прятался за мантией отца, теперь стал кем-то. А ты — всё ещё никто. Тео не отвечал, но кольцо на пальце — потяжелело. Будто оно тоже… слышало. — Оно тебя не признаёт, — прошипел Аргус, кивая на перстень. Заметил. — Потому что в тебе нет силы. Только размышления. Только эти твои… бесполезные ухищрения. Он шагнул ближе. — Мне стыдно, сын. Ты — ошибка, носящая мою фамилию. Если хочешь доказать обратное — выживи. Приведи великанов. Или сгинь. Но не возвращайся, пока не станешь достойным кольца. Тео медленно поднял голову, заглянув в глаза Нотту-старшему. — Знаешь, отец… — голос его был низким, тихим, но сдерживаемым, как натянутый лук.— Ты называешь себя достойным? Он сделал шаг ближе, взглядом разрывая остатки авторитета, за которым тот прятался годами. — Ты всю жизнь цеплялся за титул, потому что внутри — пуст. Жалкий, дрожащий слуга, умеющий только склонять голову и унижать тех, кто слабее. Ты выжил не потому, что силён — а потому, что незаметен. Молчаливый червь, затерявшийся в тени чужого имени. Аргус вздрогнул. Лицо дёрнулось, будто в живот ударили. В глазах — трещина. Почти боль. Почти… ответ. Он поднял руку — резко, вслепую, как всегда. Старая привычка. Но Тео уже не был мальчиком. Он молниеносно перехватил запястье. Сталью. Без усилия — но с точкой. — Мне больше не двенадцать, отец, — тихо сказал он. Глаза его были ледяными. Ни ярости. Ни страха. Только усталое отвращение. Он отпустил руку — не резко, а презрительно мягко. Как человек, который больше не боится укуса сломанного зверя. Развернулся. И пошёл прочь. Не торопясь. Не оборачиваясь. И каждый шаг звучал, как выдох фамильного проклятия, оставленного позади.