Часть 30

Он стоял на коленях в круге из рун — пульсирующих, будто живых. Камень под ним дышал жаром, а линии, выжженные огнём, вспыхивали то кроваво-алым, то мертвенно-белым, сливаясь в узор, напоминающий разбитую пентаграмму. Воздух трещал, пропитывался гарью и чем-то древним, тяжелым, будто сама магия сопротивлялась происходящему. Из трещин выползали цепи — ржавые, обугленные, живые. Они тянулись из тьмы и впивались в запястья, в шею, в грудь. Металл жёг, прожигая кожу до костей, вбивая в тело слова, которых он никогда не хотел слышать. — Ты никогда не вырвешься, Теодор, — голос отца прозвучал, как удар хлыстом. Сухо, хладнокровно. Безапелляционный приговор. Голос человека, для которого сын — не кровь, а инструмент. Тео рванулся вперёд, пытаясь сорвать цепи, но они только сильнее врезались в плоть, противно звякнув. Огонь взметнулся выше, лизнул лицо, и в груди разлился ледяной ужас: этот круг был клеткой, из которой не было выхода. Истошный крик бессилия заполнил все вокруг и… …и мир оборвался. Он распахнул глаза, будто вынырнул из-под воды. Грудь вздымалась рывками. На висках — пот. Кожу на запястьях всё ещё жгло кожу от цепей, которых никогда и не было. Тишина вокруг была вязкой и хрупкой, как после грозы. Но где-то глубоко внутри пепел ещё шептал: «Ты не вырвался, Теодор. Ты просто проснулся». Ночь. Лес. Воздух обжёг лёгкие — резкий, сырой, будто сама земля пыталась вытянуть из него остатки сна. Но сердце ещё билось так, будто цепи всё ещё держали его. Он сидел, привалившись к стволу поваленного дерева, ладони вспотели, кожа на пальцах побелела от напряжения. Фамильное кольцо поблёскивало в лунном свете — холодно, бездушно, словно насмехалось над ним. В его блеске было что-то живое, хищное — металл будто чувствовал страх хозяина и питался им. Ветер взвыл где-то меж деревьев, унося с собой обрывки дыма погасшего костра и тишины. Снег жалобно скрипнул под подошвой — старый ботинок, промокший и потрёпанный, едва державшийся после нескольких часов дороги. Тео опустил взгляд, разглядывая потрескавшуюся кожу с новой дырой сбоку, и позволил себе короткий, безрадостный смешок. — Великолепно. На войну — в рваных ботинках. Истиный наследник рода Ноттов. Рюкзак валялся у самого бревна, чуть припорошенный инеем. Тео на миг только посмотрел на него, словно взвешивая — стоит ли тратить силы, — и всё же потянулся. Желудок скрутило пустотой, внутри заурчало так громко, что даже в тишине леса это прозвучало раздражающе. Он нащупал внутри что-то знакомое — гладкие края бумажной обертки. Вытащил, сдул пыль и крошки с приятной на ощупь бумаги. Кислячки. Обертка чуть размокла, запах сахара перебивал сырость, и это показалось нелепым — сладость в таком месте. Тео вертел конфету в пальцах, как драгоценность и как насмешку одновременно. На губах появилась короткая, едкая усмешка, в которой не было ни радости, ни голода — только память. Раньше он сыпал эти конфеты в рот горстями, не задумываясь — словно ребёнок, которому плевать на мир. Теперь каждая кислячка отзывалась её голосом. Грейнджер. Её ворчание раздалось в голове как нарекание: «Носить сладости в карманах мантии — верх антисанитарии». Её морщинка на переносице, когда он демонстративно доедал очередной пакет, купленный ею же в Сладком Королевстве. Он закинул конфету в рот и тут же поморщился. Яркий кислый вкус взорвался на языке, но вместо удовольствия оставил лишь горечь — слишком резкую, слишком настоящую. Парень запрокинул голову, глядя в темное небо, где рассвету ещё только предстояло пробиваться сквозь чёрные облака. Его путь тоже был долгим. Впереди великаны. Позади — обряд, Грейнджер, Волдеморт. «Не в такой последовательности», — мысленно поправил себя Теодор, раскусив кислячку и водя языком по её осколкам во рту. Он встал и оттряхнул свои штаны с многочисленными карманами от опавшей листвы. И всё это неумолимо сводилось в одно: он идёт туда, откуда может уже не вернуться.

***

Утро выдалось беспокойным. Сон так и не пришёл по-настоящему — он тянулся клочками, обрывался тревожными мыслями и всё время возвращал её к одному и тому же. Усталость давила, но стоило закрыть глаза, как разум снова принимался разбирать по косточкам то, о чём лучше было бы не думать. Она села на кровати и потянулась, разминая затёкшие плечи. Решив, что раз уж уснуть всё равно не получится, лучше встать раньше, Гермиона натянула шерстяные носки и, поёжившись, отбросила с себя одеяло. Январь держал замок в ледяных объятиях: в щели окон просачивался морозный воздух, а заколдованные печи, казалось, уже не справлялись, или же ей только чудилось — ведь и сам Хогвартс с недавних пор перестал быть таким уютным. Атмосфера давно стала настороженной, словно стены теперь не грели, а прислушивались. Ночью все её мысли занял, на удивление, не Нотт, а Дамблдор. Сотни раз она перебирала возможные намёки, слова, осторожные формулировки, которыми могла бы поделиться с ним правдой. Но каждый раз выходило одно и то же: любая ниточка вела к Теодору. Подставлять его в глазах директора, как и в глазах других, она не могла. Стягивая с себя теплую пижаму, Гермиона представила, как отреагировал бы Гарри, если бы узнал, что она в курсе метки Малфоя и всё это время молчала. Совесть болезненно кольнула где-то под рёбрами. Она уже взяла форму в руки, как вдруг вспомнила, что Теодора всё ещё не было. В груди снова кольнуло — коротко, остро, как иглой. Гермиона задумчиво перекинула её через спинку стула, будто боялась потревожить молчание комнаты. Взяла только полотенце, решив, что больше ей сейчас ничего не нужно и направилась в ванную старост. В этой тревожной тишине даже шаги мягких тапок по каменному полу отдавались слишком громко. Горячая вода обожгла кожу, и она, прикрыв глаза, позволила себе на миг расслабиться, согреться. Запах сухого эвкалипта, подвешенного прямо под струёй душа, быстро разошёлся по комнате, наполняя её терпкой свежестью. Тёплый пар смягчил резкие ноты аромата, и воздух стал похож на целебное зелье, успокаивающее и тихо убаюкивающее. Гермиона глубже вдохнула, позволив этой свежести пройтись по лёгким, и плечи невольно расслабились. Она любила этот запах. В нём было что-то одновременно бодрящее и умиротворяющее, словно сама природа протягивала руку сквозь каменные стены Хогвартса. Вода струилась по коже горячими потоками, унося остатки ночной тревоги, и, закрыв глаза, Гермиона позволила себе редкую роскошь — просто стоять и ни о чём не думать. Высушив волосы быстрым заклинанием, Гермиона вышла из ванной, обмотанная полотенцем, щеки её горели после горячей воды, словно в них вернулось давно забытое тепло. Влажный пар всё ещё тянулся за ней лёгкой дымкой. Уже у кровати она принялась собираться, неторопливо и основательно, будто в этом ритуале было больше спокойствия, чем в предстоящем дне. Волосы она собрала в высокий хвост, туго перехватив их у основания, но оставила несколько вьющихся прядей у лица. Они мягко обрамляли её щёки, придавая взгляду живость и упрямство одновременно. Зеркало у комода отразило её образ — собранный, решительный. Но в глазах всё равно таилась тревога, которую не скроют ни идеально натянутый хвост, ни аккуратная школьная форма. Сегодня первой была Трансфигурация — и в этом она находила утешение. Один из немногих предметов, наряду с рунами, который мог захватить её настолько, чтобы вытеснить из головы тревогу. Хотя бы на время. Поправив серые тёплые гольфы, Гермиона метнула взгляд к часам. Четверть восьмого. Целых сорок минут до начала урока — более чем достаточно, чтобы успеть и позавтракать, и заскочить кое-куда. Накинув мантию, она решительно вышла из спальни. Ноги сами повели её не в Большой зал, а в библиотеку. Туда, где сейчас ещё царила сонная тишина, нарушаемая лишь скрипом пера и мягким шелестом страниц. Библиотекарь — мадам Пинс встретила её сонным взглядом, что-то промямлив в ответ на «доброе утро». Гермиона юркнула в нужный ряд шкафов, точно зная, куда направляется. Секция с продвинутыми рунами. Всего через пять минут она уже складывала на стол два учебника — массивных, пахнущих пылью и сухими чернилами. Конечно, она знала, что сейчас рановато браться за материал такого уровня. Да и впереди и так хватало забот. Но всякий раз, когда в памяти всплывал Теодор — его взгляд, уверенность, то, как легко он разбирался в формулах, — её самооценка болезненно сжималась. Гермиона Грейнджер не привыкла позволять себе быть «хуже». Даже если это значило ворочать ещё более толстые книги до глубокой ночи. Все равно со сном беда. Оформив учебники на свое имя и бережно прижав их к груди, она вышла из библиотеки. В коридорах уже слышался унылый утренний гул и Гермиона ускорила шаг. Вскоре перед ней открылись высокие двери, ведущие к утренней встрече с друзьями. Она пришла первой и устроилась на своё привычное место. На длинных столах уже начали появляться блюда — тосты, каши, тыквенный сок в высоких глиняных кувшинах, — но Гермиона даже не протянула руку. Она лишь скользила взглядом по дверям, следя за входящими учениками. Первыми, как всегда, шли когтевранцы — собранные, подтянутые, будто даже утро у них начиналось с дисциплины. За ними медленно потягивались остальные, сонные, с слегка растрёпанными волосами. Гермиона не переводила взгляд на стол Слизерина, в этом не было смысла. Она чувствовала — его там нет. И всё же каждый раз, когда мысли касались Теодора, а в последнее время они касались его слишком часто, пальцы сами находили браслет с крошечной изумрудной каплей под манжетой рубашки. Это движение стало почти непроизвольным — как дыхание. Она не искала его глазами в коридорах, не ловила случайных взглядов, но почему-то знала, когда он рядом. Не видела — ощущала. Будто где-то глубоко под кожей их связывало нечто странное и тонкое, другого вида магия. Иногда это пугало. Чаще всего — согревало. И Гермиона уже не была уверена, где проходит грань между этими двумя ощущениями. Двери скрипнули, и вскоре в зал ввалились Гарри и Рон, вывив её из раздумий. Они заметили её почти сразу и обменялись быстрыми взглядами. — Ты что, снова решила стать жаворонком? — Рон уселся рядом и с сомнением посмотрел на неё. — А то я уже привык, что ты прибегаешь за десять минут до урока, влетая, как комета. — Очень смешно, — спокойно отозвалась Гермиона, но уголки губ всё же дрогнули. Гарри молча сел по другую сторону стола. Он слушал Рона вполуха, больше оглядывая зал, чем участвовал в разговоре. Гермиона заметила это сразу: привычка — видеть, что он отвлекается. Его взгляд скользил по длинным столам, пока не остановился на когтевранском. Там уже сидела Чжоу. Гарри улыбнулся и едва заметно кивнул ей, на что она вяло кивнула в ответ. Гермиона нахмурилась. Чжоу выглядела странно — не просто усталой, а будто вымотанной до предела. Лицо бледное, взгляд отстранённый, словно она присутствовала здесь телом, но мысли её блуждали где-то далеко за пределами Большого Зала. — Забавно, — пробормотал Рон, заметив обмен взглядами, выкладывая себе в тарелку два тоста с индейкой. — Обычно девушки светятся после того, как Гарри им улыбнётся. А Чжоу выглядит так, будто её только что отчитала Амбридж. Совсем не похоже на то, что я видел вчера на тренировке. — А что было вчера? — Гарри поднял брови, и в его голосе звучало искреннее недоумение. — Да она буквально висела на тебе, — невозмутимо продолжил Рон. — Я уж подумал, вечер продолжится за дверьми Выручай-комнаты. — Рональд! — возмутилась Гермиона, резко повернувшись к нему так, что тот едва не выронил тост. Рон пожал плечами, но на его лице читалась невинная наглость. Гарри же нахмурился, но промолчал. — Ты даже не представляешь, через что она проходит! — в голосе Гермионы дрогнула сталь, и оба мальчишки тут же замолкли, выжидающе уставившись на неё. Она перевела взгляд на Чжоу, всё ещё сидевшую отрешённо, и тихо продолжила: — Ей сейчас очень тяжело. Давление Амбридж, постоянный страх, проверки… Отряд. А ещё — она до сих пор не оправилась после смерти Седрика. Но ей нравится Гарри, и от этого она чувствует вину перед Седриком. Воцарилась тишина. Оба неловко смотрели на Гермиону, явно не зная как продолжить, но Рон оклемался первым: — Невозможно чувствовать столько всего сразу, — наконец пробормотал Рон, разламывая тост пополам. — Свихнуться можно. Она сжала губы и отчеканила, как выстрелом: — Это у тебя эмоциональный диапазон, как у зубочистки. Рон оскорблённо вскинул голову, Гарри не удержался и хмыкнул. Ещё миг — и все трое прыснули, сдерживая смех, который прозвучал особенно неуместно на фоне нарастающего утреннего гула в зале. Через несколько минут в зал вошли Джинни и Падма. Рыжие волосы Джинни заметно выделялись в толпе учеников, и Гермиона, едва увидев подругу, радостно подняла руку. Та махнула в ответ и, подойдя, уселась рядом, отодвинув на край стола чужую тарелку с кашей. — Если бы ты видела лицо старосты Пуффендуя, когда я завернула за угол! — она зажмурилась от воспоминания и театрально всплеснула руками. — — Да ну! — ошарашено проговорила Гермиона, повернувшись к подруге. Джинни, воодушевлённая её реакцией, пустилась в подробности: как ей пришлось прятаться за доспехами, как какой-то портрет пытался выдать её ворчливым кашлем, и как она в итоге, в темноте, проскользнула в свою башню, чувствуя себя героиней шпионского романа. Так в разговорах и смехе время пролетело незаметно. Гермиона поднялась вместе с друзьями и уже на выходе из Большого зала на миг задержала шаг. Взгляд сам собой скользнул к столу Слизерина — скорее по привычке, чем из интереса, и остановился на чужой неподвижности. Драко Малфой сидел чуть в стороне, локтем опершись о край стола и подложив ладонь под подбородок. Его глаза были устремлены куда-то сквозь стол, словно он смотрел не на наполненные блюда перед собой, а в какую-то невидимую точку, далёкую и недосягаемую, существующую лишь в его воображении. Сегодня его бледное лицо казалось ещё резче на фоне зелёного шёлка галстука, а тарелка перед ним так и осталась нетронутой. Его образ плотно засел у неё голове. Урок трансфигурации в потоке с Пуффендуем оказался на удивление увлекательным. Профессор МакГонагал объявила начало полугодовой лабораторной работы, и Гермиона, работая в паре с Ханной Аббот, с головой ушла в детали первого этапа. На какое-то время тревожные мысли отступили: она обсуждала ход преображения живого в неодушевленное, внимательно чертила преобразования на пергаменте, комментируя действия Ханны, и даже позволила себе улыбнуться, когда неожиданно удачно вышло заклинание, с которым до этого возникали трудности. Но под конец урока, дверь кабинета с грохотом распахнулась, будто сама не выдержала того напора самодовольства, что появилось вместе с приходом Амбридж. Вся в розовом, с аккуратно уложенным на груди бантиком и той самой фальшивой улыбкой, от которой хотелось съёжиться, Долорес пропела: — Минерва… дорогая. Пришло время вашей квалификационной проверки, — голос звучал так сладко, что можно было перепутать с патокой. — Вы ведь, надеюсь, не забыли? Класс притих. Гермиона видела, как дёрнулся уголок рта у профессора МакГонагал, как опасно блеснули глаза из-под строгих очков. Но ответ прозвучал ровно, сухо, почти отрывисто — как удар хлыста: — Разумеется, не забыла, — произнесла она, и от стальных нот в голосе стало прохладнее в аудитории. Минерва медленно оглядела учеников, и взгляд её был таким твёрдым, что ни у кого не возникло мысли усмехнуться. Гермиона знала, что больше всего на свете профессор не любила, когда её отрывают от дел. — Урок окончен, — отчеканила она с присущей ей выдержкой. — Можете быть свободны, сегодня на десять минут раньше. Ученики удивленно переглянулись, явно не ожидая таких слов от Минервы МакГонагалл, а потом поспешили выйти из класса. Гермиона, оборачиваясь, видела, как профессор стояла у своего стола, неподвижная, будто статуя, но в её напряжённой осанке читалась ярость. А в перед самым выходом… Её встретила улыбка Амбридж. Та самая — чрезмерно весёлая, до ужаса фальшивая, от которой по спине пробежал неприятный холодок, а надпись на руке, скрытая рунами Теодора, больно кольнула, снова напомнив о себе. Гермиона едва удержалась, чтобы не передёрнуть плечами, но сердце неприятно сжалось.

После уроков Гермиона вернулась в гостиную старост и снова убедилась в том, что Теодор всё еще не вернулся. Она предполагала, что так скоро он не вернется. В груди кольнуло острее, чем она хотела себе признаться, от непрошеных беспокойных мыслей, которые тут же полезли в голову. Но стоило ей пройти вглубь комнаты, к дивану с журнальным столиком, как они тут же сменились на раздражение. Нотт, конечно, мастер исчезать, но сегодня — их очередь патрулировать, и его очередь заполнять недельный отчет, что обычно занимает около сорока минут, и успеть занести декану. И теперь все его обязанности легли на неё. Мог бы предупредить… Стиснув зубы, Гермиона опустилась на диван, который теперь казался не уютным, а каким-то жёстким и холодным. Не раздумывая, развернула свитки и потянулась за пером. Лучше разобраться с отчётами сейчас, пока ещё не переоделась и не пригрелась, быстрее покончить с обязанностями и потом позволить себе хоть немного отдыха перед вечерним обходом. Она сдула прядь, что попадала в глаза, и принялась писать.

***

Коридоры тонули в зимнем полумраке, и лишь редкие факелы отбрасывали дрожащие языки света на каменные стены. Холодные сквозняки пробирались под мантию, и сердце билось гулко, будто отзывалось не только на раздражение, но и на ту тревогу, что давно поселилась внутри. Кабинет профессора встретил её сухим запахом пергамента и напряжением в воздухе. МакГонагал сидела за столом, утопая в кипах бумаг; лицо её, будто выточенное из камня, казалось ещё суровее в тусклом свете ламп. Но даже сквозь эту маску просвечивала усталость: поджатые губы, усталые глаза, пальцы, что нервно постукивали по краю пергамента. В воздухе висел ядовитый привкус — словно сама комната ещё не избавилась от следа присутствия Амбридж. — Мисс Грейнджер? — МакГонагал подняла голову, в голосе так и сквозила усталость. — Простите, профессор, — быстро заговорила Гермиона, шагнув вперёд, направляясь к рабочему столу декана Гриффиндора. — Я пришла отдать отчёты забрать новые бланки для патрулирования на следующую неделю. Т-т… Нотт, он… он сегодня на дополнительных по рунам и попросил меня забрать их вместо него. Слова сорвались с губ слишком легко. Слишком гладко, будто она повторяла их уже сотни раз. И именно эта лёгкость обожгла изнутри, ведь в ней чувствовалась чужая, горькая фальшь, застрявшая под рёбрами. — Н-да, мисс Грейнджер, врете декану… мне придётся серьёзно подумать над вашим наказанием, — голос Нотта будто прокатился по её мыслям, и сердце отозвалось глухим, стыдливым ударом. МакГонагал молча перебрала стопку листков, что покоились на краю учительского стола, и протянула бланки. Но взгляд её задержался — пронзительный, тот самый, от которого не спрячешься ни за одной отговоркой. — Интересно, — устало заметила она, скользнув глазами по Гермионе, из-под очков. — Странно, что мистер Нотт не счёл нужным известить меня лично. — Бровь медленно поползла вверх, будто ставила знак вопроса там, где Гермиона меньше всего хотела его видеть. Гермиона судорожно прижала бумаги к груди и поспешила добавить, нарочито раздражённым тоном: — Мне самой это показалось крайне неудобным, профессор. Но, раз уж он вежливо попросил, я заполнила отчеты за него. — Она шумно выдохнула, словно показывая, как её возмущает чужая безответственность. — Понятно, — откликнулась МакГонагал. На мгновение повисла тишина. Гермиона стояла, крепко прижимая к груди бланки, и вдруг профессор заговорила первой — неожиданно тихо, почти незнакомым голосом: — Иногда я едва узнаю этот замок, — призналась МакГонагал, и в её словах прозвучала усталость, которую она обычно так искусно скрывала. — Хогвартс всегда был домом. А теперь… теперь он словно потерял дыхание, — она оборвала себя, будто каждое слово могло стать лишним. Сделала короткую паузу и добавила, чуть тише: — Нам остаётся только держаться. Хоть за остатки того, что у нас ещё есть. Гермиона стиснула бумаги так крепко, что пергамент жалобно зашуршал, будто готов был разорваться в её пальцах. В горле поднимался ком — слова, которые просились наружу, обжигали изнутри. Она знала слишком много. Знала, что где-то там, за пределами этих стен, Волдеморт собирает приспешников, клеймирует молодых чистокровных волшебников и зазывает великанов. Что все давно уже переросло с «возможно» на «факт» и что они находятся под угрозой. Сердце колотилось мучительно неровно, будто само пыталось вытолкнуть слова наружу: скажи, предупреди, раскрой всё, что знаешь, пока не стало совсем поздно. А вдруг именно она могла бы стать той, кто остановит надвигающееся? В голову закралась другая мысль: А что, если Дамблдор, перегруженный бесконечными проверками Министерства, что-то упустил? Может быть, её знание оказалось бы решающим — тем самым недостающим звеном, способным предотвратить непоправимое. Но горло сжималось, как в тисках. Я не могу. Каждое невысказанное слово камнем оседало в груди, превращаясь в глухой, невыносимый груз. Совесть жгла, словно клеймо: предательница. Она видела перед глазами друзей, доверяющих ей без остатка, и понимала — молчание может стоить им слишком дорого. И всё же она продолжала хранить чужую тайну, выбирая его, одного, вместо всех остальных. И от этой мысли становилось так тесно в собственной коже, что хотелось закричать. Я предаю их. Предаю Гарри, Рона, Дамблдора, МакГонагал, Джинни, Фреда, Полумну, Джорджа, Молли… всех, кто доверяет мне. Но истина, что рвалась наружу, не принадлежала ей одной. Она хранила чужую тайну, и этот чужой стал для неё слишком близким. Губы дрогнули, готовые сорваться с признанием. Но истина, что рвалась наружу, не принадлежала ей одной. Она хранила чужую тайну, и этот чужой стал для неё слишком близким. — Профессор, я должна… — начала она. МакГонагал вскинула взгляд, и в её глазах мелькнула неожиданная мягкость — доверие, готовность выслушать. И это доверие било в самое сердце Гермионы, потому что за ним стояла истина, которую она не могла сказать. Теодор. Его лицо всплыло в памяти слишком явственно, будто он стоял здесь, рядом, в полумраке кабинета. Слишком живое, слишком близкое. Он слишком долго держал стены, слишком долго жил в темноте и недоверии, прежде чем позволил ей подойти ближе. Каждое слово, сказанное им тогда, было выстрадано, будто вырвано у самого себя. И теперь — если она проговорится, если допустит даже тень намёка в его сторону, — всё это рухнет. Она перечеркнёт не только доверие, но и то хрупкое равновесие, к которому он шёл через боль и страх. Предаст его там, где предательство было хуже любого заклятия. Где он… не ожидал. Теодор, чьё сердце всегда скрывалось под слоями холодного сарказма, вдруг стал для неё ближе и важнее всех. Слишком важным, чтобы бросить его под удар — даже ради правды. Даже ради спасения других, — с ужасом осознания пронеслось в голове. — Я… я хотела сказать… — голос дрогнул, и Гермиона, покраснев, резко оборвала. — Что это, конечно, тяжёлое время. Но мы справимся, нам… нам нужно справиться. Слова прозвучали неловко и странно, будто были сказаны совершенно не к месту. Но МакГонагал лишь устало кивнула и опустила глаза обратно к бумагам. Гермиона почувствовала, как сердце бьётся в горле, как ладони становятся липкими от напряжения. Она стояла ещё секунду — лишнюю, долгую, мучительную секунду. Потом коротко кивнула и, почти сбежав, вышла из кабинета. Дверь кабинета мягко захлопнулась за её спиной, и мгновенно мир будто сменил декорации. Коридор встретил её ледяным воздухом, от которого приятно защипало кожу на раскрасневшихся щеках. Гермиона на миг прикрыла глаза, будто позволяя этому холоду смыть жар и тяжесть слов, что так и не были произнесены. Она прислонилась к гладкой, равнодушно-холодной каменной стене и задержала дыхание, стараясь хоть немного прийти в себя. Несколько секунд — только тишина, слабые блики факелов и её собственное сердце, гулко отдающееся где-то в груди. Теодор оказался для меня важнее всех остальных. Осознание ударило внезапно, как заклинание, от которого она не успела поставить защиту. Простое, отчётливое, до боли ясное осознание. И всё же — невыносимо чужое её собственной природе. Гермиона не могла с ним согласиться. Не могла примириться. Но сердце уже знало. Оно приняло решение раньше разума — и именно это пугало до онемения. Каждый шаг по холодным каменным плитам отдавался эхом, будто замок нарочно подчёркивал её внутренний разлад. Сердце билось слишком громко, слишком настойчиво, и в этом бешеном ритме слышалось одно: она выбрала сторону. И от этого становилось ещё тяжелее. Потому что именно эта мысль была страшнее всего. Страшнее войны, страшнее Амбридж, страшнее Волдеморта. Страшнее было признать: для неё безопасность одного человека оказалась дороже, чем целый мир. Этой ночью Гермиона долго не могла уснуть.

***

Он шёл всю ночь — упрямо, молча, сжав зубы. Потом настало утро, серое, промозглое, без единого проблеска тепла. Половину пути он преодолел на метле, пока ветер не стал таким порывистым, что каждый взмах казался борьбой с самим небом. Дальше пришлось идти пешком. Уже четвёртый час ночи тянулись вперёд, спотыкаясь о замёрзшие корни и гулко скользя по ледяным камням. Ботинки были промокшими, грязь въелась в ткань пальто, а в груди нарастала глухая ярость — на холод, на лес, на поручение, на себя. На всё. Запретный лес остался позади, и теперь он поднимался по каменной тропе, петлявшей меж отвесных скал. Ветер здесь выл, как живое существо, злое и обиженное. Иногда казалось, будто кто-то шепчет из трещин, будто сама гора наблюдает за ним. Впереди, за хребтом, глухо ухнуло — земля под ногами дрогнула, откуда-то посыпался мелкий камень. Теодор остановился, поднял взгляд и усмехнулся уголком губ. — Отлично, — сказал он себе тихо. — Похоже, иду в правильном направлении. Все дальше от здравого смысла. Он пошёл дальше, обхватив себя руками от холода. Несмотря на то что это был уже второй его поход сюда за месяц, дорога казалась иной. Ничто не стояло на месте — камни будто сместились, тропа стала уже, а ветер напевал другие мотивы. Снег под ногами давно перестал быть белым — теперь он был серым, слежавшимся и исполосованным тяжёлыми следами, размерами превосходящими человеческие следы. Теодор присел, провёл пальцами по глубокому отпечатку — края которого ещё не успели обледенеть. От прикосновения к коже прильнул хрупкий иней. Он поднял взгляд — в тишине над горами дрожал дым. Воздух здесь пах гарью, железом и чем-то звериным, древним. Казалось, сам мир застыл в ожидании. Тео выпрямился и отряхнул пальцы. — Прекрасно, — пробормотал он себе под нос, поёживаясь и плотнее утягивая воротник плаща, пытаясь хоть как-то согреть обледеневший нос. — Просто восхитительное место, чтобы подохнуть. Кольцо на пальце едва ощутимо дрогнуло, будто насмешливо подтверждая его мысли. Теодор раздражённо выругался сквозь зубы, сжал кулак до хруста и сунул руку глубже в карман. Металл был холодным, как сама зима, и всё же — мерзко живым, будто пульсировал в такт сердцу. — Замолчи, — бросил он вполголоса, будто кольцо могло его слышать. Он уже тысячу раз пожалел, что не оставил проклятую вещь в Хогвартсе. Но нет — по замыслу Лорда, артефакт должен был «усилить впечатление», внушить великанам уважение к древней крови. Тео усмехнулся, криво и зло. Да, конечно. Эти ходячие горы с интеллектом каменной плиты наверняка падут ниц при виде блестяшки на пальце. Прямо начнут восхищённо реветь: «О, благородный потомок древнего рода, прими в дар нашу коллективную тупость». «Потомок древнего рода» раздраженно выдохнул, поднял воротник практически до ушей, втянув шею в плечи, и пошёл вперёд, чувствуя, как пылающее внутри раздражение согревает лучше любого костра. Ещё через полчаса изматывающей дороги с множеством подъёмов и спуском, Нотт выбрался на узкий каменный уступ — и мир под ним раскрылся внезапно, как развернутая карта. От увиденного перехватило дыхание даже у него. Внизу, среди обугленных деревьев и серых развалин, шевелились тени — тяжёлые, живые. Великаны. Они казались частью самого ландшафта, словно горы решили сойти с мест и обрели плоть. Одни сидели у гигантских костров, где пламя поднималось выше человеческого роста; другие громогласно спорили, их голоса гудели, как отголоски землетрясений. Один из них, особенно огромный, схватил валун и с лёгкостью, достойной кошки, метнул его в собрата. Камень с гулом врезался в его плечо, осыпав великана снегом и пеплом. Воздух задрожал, и Теодор невольно задержал дыхание — не от страха, а от того дикого, первобытного чувства, что человек здесь — всего лишь случайность. И снова здравствуйте. В этот раз вас заметно больше. Тео спускался медленно, цепляясь за тени скал и редеющих стволов деревьев, как за единственную броню. Скользкий от снега камень крошился под подошвами, ветер упрямо проникал под пальто, а пальцы сами нашли рукоять палочки — привычный жест, от которого чуть выравнивалось дыхание. Он чувствовал себя песчинкой среди богов, которым давно перестали быть интересны людские просьбы и уговоры. Движение — смазанное, не вписывающееся. Что-то не так. Тео замер на крутом спуске, перенеся вес на вторую ногу. За первым костром, где языки пламени лизали закопчённую, по всей видимости оленью тушку, обозначился массивный силуэт: меховое пальто, плечи шире дверного проёма, кудрявая борода, в которой мог бы зимовать целый выводок бунгарианских крохоборок. А ты что тут забыл? Сердце коротко сбилось с ритма, как у птицы, ударившейся о стекло. Значит, слухи про «чужака» у великанов были не пустым шёпотом. Лорд упоминал лишнего на переговорах — Тео списал на паранойю. Браво, Нотт. Всегда приятно ошибаться в пользу худшего. Он задумчиво втянул холодный воздух, спустился на пару шагов ниже и тихо устроился в расщелине между валунами — идеальный наблюдательный «пост»: чуть выше лагеря, с обзором на кострище и поляну. Снизу доносился гул — не звук даже, а вибрация, от которой подрагивали камни. Хагрид разговаривал с великаном, не кланяясь и не повышая голос — странная, почти детская уверенность в каждом жесте. Он показывал куда-то на север, разводил руками, будто обещал что-то принести. Великан слушал так, будто не слушал вовсе. — Ага, пошёл первый акт дипломатии, — усмехнулся Тео. Эмоции у них менялись, как порывы ветра — внезапно и без предупреждения. Хагрид чуть отступил чтобы не попасть под случайный удар, когда гигант махнул ладонью размером с крышу. — Ну вот, контакт установлен. Великан что-то проревел — низко, протяжно, будто сама гора решила пожаловаться на погоду. Здоровяк, конечно, кивнул с таким пониманием, словно прекрасно владел их диалектом «удар по воздуху и рев на выдохе». — Блестяще, — хмыкнул Тео. — Не удивлюсь, если он стоит и умиляется великану как и другим своим любимым тварям. Хагрид поднял руки, показывая что-то вроде дружеского жеста. Великан наклонился — земля под ногами Тео едва заметно дрогнула. — Отлично, — пробормотал он, — пожмём руки и половина Британии уйдёт под воду. Хагрид снова начал махать руками — теперь энергичнее, с выражением отчаянного оптимизма. Великан нахмурился, словно решал, съесть его или просто хлопнуть, чтобы стало тише. — Ну давай, — с ленивым интересом протянул Тео, вытягивая пачку сигарет из кармана, — сделай мой вечер. Ещё одно неверное слово — и у меня будет шоу с элементами трагедии и фейерверками из костей. Он достал сигарету, медленно покатал её между пальцами, будто выбирал момент, когда трагедия действительно заслужит антураж. Щелчок — короткий, сухой — и на кончиках пальцев вспыхнуло пламя. Огонь отразился в глазах, на миг сделав их янтарными — как у хищника, которому лень преследовать добычу, но интересно наблюдать, куда она побежит. Тео прикурил, медленно втянул дым и тихо выдохнул в сторону. Серый след потянулся вниз, быстро растворяясь в холодном воздухе, словно издевательский аплодисменты этой нелепой сцене. Он откинулся на камень, глядя вниз сквозь листву. Пока Хагрид тщетно пытался договориться, Теодор отметил расстановку лагеря: у основного костра — пятеро, двое спорят, один наблюдает с пригорка, ещё один ломает обугленное дерево пополам. Как соломинку. От молодняка тянет озорной жестокостью — от старших, тяжёлой скукой. Дипломатия уровня «у кого камень больше». Прекрасная аудитория для демонстрации фамильного кольца. Он машинально сжал кулак и сдержал порыв скривиться от ощущения кольца на пальце. Последние два раза, он носил кольцо почти весь день, и в обоих случаях ощущения были другими — не просто тяжесть, а что-то гораздо более изощрённое. Не боль в привычном смысле, а проникновение — липкое, вкрадчивое, настойчивое. Как будто чужая ладонь скользнула под кожу, дотронулась до самой сути его мыслей, раздвигая их, примеряясь, насколько далеко может зайти, прежде чем он не выдержит. А бывало — в самый тихий момент, когда он оставался один, — ему чудилось, будто кольцо едва слышно шепчет. Не слова, а ритм, дрожь в глубине сознания, как пульс. Оно не приказывало. Оно настраивало — как инструмент, доводя струны его воли до едва ощутимого дребезга. И чем дольше он носил его, тем чаще возвращалось это ощущение чужого дыхания у затылка — как будто кто-то невидимый склонился слишком близко. Мысли начинали темнеть, становились резче, будто окрашивались металлом. Он ненавидел это. Но всё же, Теодор надевал кольцо не только по приказу Лорда — скорее, из упрямого, почти саморазрушительного стремления испытать себя. Для него это стало своеобразной тренировкой — рискованной, изматывающей, но жизненно необходимой. Он заставлял себя сопротивляться воздействию кольца, отгораживал разум, стараясь удержать границы. Словно бесконечный урок окклюменции, где любая ошибка стоила бы разума. В этом был свой извращённый смысл: кольцо постоянно пыталось проникнуть глубже, и, отражая эти вторжения, Теодор закалялся. Чувствовал, как разум учится быть непроницаемым — как стены внутри его сознания становятся плотнее, холоднее, выше. Но за это приходилось платить. Ближе к вечеру, когда он наконец снимал кольцо, всё тело отзывалось усталостью. Мир будто терял резкость, а под рёбрами тянуло глухим свинцом. Сняв его, он ощущал не облегчение, а опустошение — как будто исчерпал себя до последней капли, исчерпал всё, что могло сопротивляться. Виски сдавливало тупой, настойчивой болью; казалось, ещё немного и череп треснет. Иногда он сидел так, с закрытыми глазами, позволяя этой боли течь по венам, будто это и была цена за ясность, за контроль, за то, чтобы остаться собой ещё один день. Он задумчиво моргнул, прежде чем мысли вернулись к поляне, раскинувшейся внизу. Оп-а, Хагрид, походу, закончил. Великан отмахнулся — не враждебно, лениво. Профессор ещё миг постоял у огня, будто решая, продолжить или отступить. И через пару секунд, наконец, двинулся прочь, растворяясь в дымном мареве у кромки лагеря. «Сначала пусть свой ход делает Дамблдоров пёс. Потом — ты.» Он не торопясь стряхнул пепел. Тлеющие частицы скользнули вниз, касаясь камня и гасли, оставляя за собой тонкий дымный след, который тут же рассеивался под натиском ветра. Пламя сигареты вспыхнуло и мягко отразилось в его глазах — усталых, сосредоточенных, выжидающих. Хагрид стоял чуть поодаль, громоздкая фигура в мехах вырисовывалась на фоне костра, словно вырезанная из глыбы тьмы. Свет дрожал на его плечах, и казалось, что даже лес затаил дыхание, ожидая. Теодор не отводил взгляда. Дым быстро растворялся в сыром воздухе, а мысли, напротив, медленно стекали вниз, тяжелые, вязкие. Ещё одна затяжка. Глубокая, долгая. Огонёк тлел прямо у его губ, отбрасывая на них слабое рыжеватое свечение. С каждым выдохом Теодор становился холоднее, более собранным. «Потом — ты.» Его очередь приближалась. Он всмотрелся, высчитывая дистанцию до костров и прикидывая, кто из гигантов — вожак, кто — хвост, где подойти, чтобы тебя сначала услышали, а не раздавили. Ну что ж, лопаты в руки, господа. Пора копать себе политическую могилу. Нотт кинул окурок на землю, примяв его носком ботинка. Достал из-под полы чёрный свёрток, аккуратно развернув его. В ладонь лёг обсидиановый шар — холодный, несмотря на то, что в его глубине клубилось пламя, не отражение, а сама чёрная ненависть, свернувшаяся в ядро. Багровые искры плясали внутри, как сердцебиение бездны, и свет от них не освещал — он пожирал. Внутри клубилось пламя, чёрное и багровое, как дыхание бездны. Не отражение. Не свет. Настоящий огонь, пойманный и сведённый с ума в своем заточении. «Дар Лорда», — подумал он и нервно усмехнулся. Скорее его месть. «Если не согласятся, — прошипел Волдеморт, — пустишь его в ход. Ни к чему отдавать их». Этот шар был не угрозой. Он был уроком в действии. Бросок — и лагерь накроет чёрное пламя: те, кому удастся убежать — счастливчики; остальные сгорят в адском пламени, лишённом жалости. Демонстрация власти — ясная, молчаливая и окончательная. Демонстрация силы. Волдеморт не торговался. Он вырезал сомнения вместе с жизнями. Снизу раздался смех — низкий, первобытный, как землетрясение. Один из великанов развлекался. — Радуйся, пока можешь, дружище, — пробормотал парень. Он поднёс артефакт ближе к лицу: пламя отразилось в глазах, зацепилось за зрачки и будто не хотело отпускать. — Ну что, Нотт, — выдохнул он, — идём смотреть, кто сгорит ярче. Слизеринец осторожно завернул шар обратно в ткань и убрал в карман пальто. Он выждал ещё с минуту, явно собираясь с мыслями, и лишь потом стал спускаться к поляне, где пару минут назад, «боги переговоров» вели свою беседу.

***

Гермиона шагала размеренно, проверяя этаж за этажом. Ровно час, как и положено. Лишь один нарушитель, и тот был странным заикой из Когтеврана, который так и не смог объяснить, зачем ему понадоблюсь стоять в пустом коридоре после отбоя. С наступлением холода никому уже не приходит в голову бродить по ночам. Признаться честно, Гермиона уже скучала по тому отчаянному бедолаге, решившему потренироваться полетам на метле под потолком коридора в западном крыле. Помнится, они с Теодором не раз ловили его и слизеринец тогда очень забавно его выгораживал перед нотациями Гермионы. Она усмехнулась при мысли об этом, но улыбка быстро угасла. Внутри было беспокойство — вязкое, неотвязное. Всё утро и весь вечер мысли то и дело возвращались к Теодору. Где же ты? Каждый раз, когда молния на миг выхватывала из тьмы заснеженные башни и мокрые зубцы замка, сердце Гермионы сжималось — будто само знало то, чего разум не мог признать. Теодор мог быть где угодно. И в каждом «где» таилась опасность. Она остановилась у окна. Ветер бился в стекло, гоняя по небу рваные облака. За ними — лишь ночь, плотная, глухая, как тайна. Гермиона прижала ладонь к холодной раме и всмотрелась в темноту, будто могла различить там хоть какой-то силуэт. Гермиона попыталась представить — жив ли он, ранен, бежит ли где-то по снегу или уже стоит перед кем-то, кому нельзя смотреть в глаза. Грудь сдавило от одной этой мысли. Слишком многое в нём было непонятно, слишком многое — неправильно, и всё же… беспокойство жгло сильнее любого страха. Теодор не из тех, кто делится планами и не из тех, кто просит помощи. Надеюсь с тобой все хорошо… Мелькнула мысль — подняться к Выручай-комнате. Проверить. Убедиться, что он хотя бы здесь, за стенами, в пределах досягаемости. Но интуиция — та самая, которой она еще не привыкла доверять, — шептала другое. Он не в Хогвартсе. Воздух был пуст без него, как если бы кто-то вынул из замка тень, оставив после себя тихий след тревоги. И все же… И все же. Оставалось чуть меньше десяти минут до конца обхода, и Гермиона свернула в коридор, откуда было ближе всего попасть в северную часть замка, чтобы подняться по лестнице на седьмой этаж. Воздух здесь был плотнее, пах пылью и камнем. Где-то капала вода, звук отдавался эхом. Гермиона уже подходила к гобелену с Троллями, как вдруг заметила движение впереди — тень, скользнувшая у стены. Она напряглась, резко вскинула палочку. Свет осветил знакомый профиль в нескольких шагах от девушки. — Малфой? — голос прозвучал тише, чем ей хотелось. Он обернулся медленно, с тем ленивым изяществом, которое всегда казалось вызовом. Его взгляд скользнул по ней снизу вверх — оценивающе, с той самой надменной брезгливостью, что умел превращать слова в оскорбления ещё до того, как они были произнесены. — Конечно, — процедил он, будто выплюнул яд. — Кто же ещё ночью шляется по коридорам, как привидение девственницы, страдающее от собственной добродетели? — Я патрулирую, — ответила она раздраженно, скрестив руки на груди. — Патрулирую, — передразнил он тихо, почти шепотом, и сделал шаг ближе. — Какая трогательная преданность правилам… особенно в замке, где они больше ничего не значат. Свет её «Люмоса» дрогнул, будто сам ощутил напряжение между ними. Малфой стоял всего в нескольких шагах — бледный, с заострёнными чертами лица, глаза сверкали в тусклом свете, как осколки льда. Показалось, или он выглядит… изнеможённым? Скулы стали отчетливее, либо все дело в освещении? — Ты поздно, Малфой, — произнесла она, заставляя голос звучать ровно. — Был отбой, я вычту баллы с твоего факультета. Его, казалось, это лишь развеселило. Он усмехнулся — тихо, почти устало, но в этой усмешке была опасность. — Смешно, Грейнджер. Всё ещё цепляешься за свои очки, будто они способны спасти вас. — Он склонил голову чуть набок, губы изогнулись в холодной улыбке. — Лучше бы ты следила за своими подругами, а не за мной. Он сунул руки в карманы и отвернулся, двинулся вперёд с той ленивой самоуверенностью, что всегда раздражала её до дрожи. Гермиона нахмурилась. — Минус двадцать очков, Малфой, — повторила она твёрдо, будто это могло вернуть контроль над ситуацией. Слизеринец остановился, но оборачиваться не стал. В коридоре повисла мёртвая тишина. — Плевать, — произнёс он наконец, не оборачиваясь. Голос звучал низко, но было в нем что-то, от чего стало не по себе. — Завтра наверстаю сполна. Он двинулся дальше, и шаги затихли, растворяясь в темноте пустого коридора. Казалось, сам воздух следом сжался, потянув за ним остаток тепла. Гермиона стояла неподвижно, свет от её палочки качался, отбрасывая тени по стенам. Она смотрела на пустое место, где только что стоял Малфой, и впервые за долгое время ей стало по-настоящему не по себе. Наверстаю сполна. Что он имел в виду? Эти слова отозвались эхом в груди. Простая фраза — и всё же в ней было что-то тревожное, словно предвестие, произнесённое с таким ледяным спокойствием, что у неё по спине пробежал рой мурашек. Он что-то знает. Он к чему-то готовится. Она опустила палочку, чувствуя, как с каждым вдохом тревога будто пропитывает воздух. Её мысли вернулись к стене напротив. К тому месту, где скрывалась Выручай-комната. Что он здесь забыл? Неужели он знает про Выручай-комнату? Сколько бы она ни просила этим вечером, комната так и оставалась заперта — будто сама тьма за дверью прижимала к губам палец, не позволяя выдать тех, кто был внутри.

***

Гермиона сидела в Большом зале уже добрых двадцать минут. Перед ней громоздились книги по продвинутому курсу древних рун — раскрытые, исписанные мелкими пометками стираемых чернил, словно сама бумага пыталась удержать её внимание. Страницы дрожали — то ли от холодного сквозняка, просачивающегося сквозь витражи, то ли от беспокойных привидений, что сновали над столами, шепча друг другу о чём-то призрачно важном. Она проводила их взглядом: Серый монах скользнул под сводами, а Кровавый барон — мрачный, в цепях, — замер у стены и исчез, будто растворился в воздухе. Даже они сегодня казались странно тревожными, будто чувствовали, что в замке что-то сдвинулось. — И что на них нашло? — пробормотала Гермиона, поправляя растрёпанные волосы и делая вид, что всё ещё читает. Утро тянулось в вязкой тишине. За окнами клубился туман, серый и тусклый, свет едва пробивался сквозь него, рассыпаясь на пыльные лучи. В воздухе висел запах поджаренных тостов и горького кофе, но даже магия кухонь не могла вытянуть из этого утра ощущение тепла. Золотые тарелки неторопливо плыли вдоль стола, отражая холодный свет — будто и они чувствовали, что день начался неправильно. Она услышала шаги ещё до того, как различила голоса друзей. По каменному полу Большого зала шаги отдавались глухим эхом, вплетаясь в утренний гул. Гермиона не сразу подняла голову — взгляд всё ещё скользил по строчкам книги, дочитывая последние слова абзаца, — но краем глаза уловила знакомые силуэты. Гермиона закрыла книгу как раз вовремя, и выпрямила спину. — Вы сегодня поздно, — заметила она спокойно, без укора, просто факт. Рон с глухим вздохом опустился на скамью рядом, тут же потянувшись за поджаренным тостом. — Да, Симус решил занять ванную на весь день, — проворчал он, с аппетитом осматривая еду на столе. Гарри сел напротив ребят, но судя по всему, не был столь голоден, как Рон. Его взгляд то и дело блуждал по залу, скользил между столами, над головами студентов, будто искал кого-то. Гермиона нахмурилась, проследив за ним. — Гарри, всё в порядке? Он не ответил сразу. Только глаза на мгновение остановились на дальнем углу, где за столом Когтеврана сидела Чжоу Чанг — тихо перешептываясь с Падмой Патил. В свете утренних лучей её волосы мерцали, как тёмный шёлк, но лицо осунулось и выглядело уставшим. — Да… всё нормально, — пробормотал он, отворачиваясь и взяв в руки ложку. Гермиона лишь поджала губы, сдерживая комментарий, — бесполезно было пытаться разрядить это утро словами. Воздух в зале словно стал плотнее, тягучее; смех студентов глох под высокими арками, будто сам замок не хотел слушать ничего слишком живого. За окнами серое небо наконец начинало светлеть, но свет выходил бледным и слабым, будто даже день не решался войти внутрь. Гермиона бросила взгляд на соседний стол — пустое место, где обычно сидел Теодор, зияло холодной пустотой. Малфоя тоже не было. Непривычная тишина вокруг их отсутствия почему-то давила сильнее любого шума. Малфой…точно! — Вчера на патрулировании я наткнулась на Малфоя. — Гермиона пододвинулась ближе к Гарри, и понизила голос. — Он был один и ошивался недалеко от Выручай комнаты. — Инспекционная дружина…? — предположил Рон. — Не думаю. Они ходят по несколько человек, и вряд ли Амбридж наказала им патрулировать по ночам, — заметила Гермиона переведя обеспокоенный взгляд на Рона. — Было кое-что еще. Оба посерьезнели, явно не ожидая ничего хорошего после слов подруги. — Он кое-что сказал. Вернее, — она запнулась, стараясь сформулировать свою мысль. На самом деле в словах Малфоя не было ничего открыто угрожающего — ни обещаний, ни проклятий. Но то, как он это сказал — ровно, уверенно, без единого колебания и сомнения, — оставило в душе Гермионы неприятный осадок, будто за его словами скрывалось нечто гораздо большее, чем пустое бахвальство. Она пересказала их короткий ночной разговор Гарри и Рону за завтраком, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Когда закончила, Гарри уже нахмурился — привычная складка легла между бровей. Он молчал, но в глазах его скользнула знакомая тень настороженности. Гарри давно подозревал Малфоя. С тех пор, как тот стал держаться особняком, реже язвить, стал тише, а взгляд — холоднее. Он говорил, что Малфой может быть связан с Волдемортом. Что, возможно, уже присягнул ему. Что ж, в этом он, вероятно, не ошибался. — Да ладно вам, — Рон зевнул, вытягивая ноги под столом и небрежно бросив взгляд через плечо на слизеринский стол. — Хорёк просто любит наводить суету. Старое хобби, ничего нового. — Он что-то задумал, — уверенно сказал Гарри, не отрывая взгляда от пустого места среди зелёно-серебряных мантий. Голос его звучал глухо, как удар по камню. — Что-то он слишком тихий в последнее время. У него вид, будто он знает то, чего мы — нет. Рон хмыкнул, ковыряя вилкой омлет. — А может, он просто понял, что мир жесток к тем, кто тратит всё утро на собственную причёску? Гарри не отреагировал на шутку, глаза оставались прикованы к зелёно-серебряным мантиям. Гермиона проследила за его взглядом друга. — Интересно, куда подевался его дружок, — пробормотал Гарри, не отрывая взгляда от слизеринского стола. — Нотт. Они же обычно вместе таскаются, как тень и отражение. Фамилия прозвучала слишком обыденно, но у Гермионы всё внутри сжалось. Рука дрогнула, когда она потянулась к чашке, и чай едва не расплескался на блюдце. Она быстро отвела взгляд, будто изучала собственный завтрак, но сердце забилось громче, чем хотелось. — Он мне не нравится, — заявил Рон, откидываясь на скамью и глядя в сторону слизеринцев с выражением глубокой неприязни. — Ещё более мутный, чем хорёк. Сидит вечно с каменной рожей, будто заговор строит. — Угу, — кивнул Гарри. — Я тоже замечал. Он… наблюдает. Не так, как Малфой — тому просто нравится позировать. Этот смотрит так, будто что-то взвешивает. Он явно знает больше. — Или решает, кому из нас первым перерезать горло, когда получит метку, — пробубнил Рон с набитым ртом, укусив тост с ветчиной. — Может, он просто… — начала она, но голос предательски сорвался, осев где-то между слов. Два взгляда — Гарри и Рона — мгновенно метнулись к ней. Оба удивлённые, настороженные, будто они услышали не слова, а крамолу. — Просто что? — уточнил Рон, прищурившись, с кусочком ветчины на вилке, застывшим в воздухе. Гарри не улыбался. Он молчал, но смотрел — слишком внимательно, с тем выражением, от которого хотелось отвести глаза. Не обвиняющим, а как будто пытался сложить в голове пазл, которого ему не хватало. — Ничего, — произнесла она быстро, почти шёпотом. — Гермиона, — Рон подавился смешком, но в голосе звучала тревога, — ты ведь не всерьёз? Ты хочешь защищать слизеринца, который, скорее всего, вечерами сидит с будущими Пожирателями и обсуждает, кого из нас первым прикончить? — А может, вечерами он просто патрулирует, а затем приходит в гостиную и читает книги, как и все остальные ученики? Гермиона не сказала ничего лишнего, да и фраза была обыденной. Но в её интонации скользнуло нечто личное, едва уловимое. Не просто защита. И не просто попытка оправдать. Скорее — признание того, что она понимала больше, чем следовало бы. Повисла тишина — вязкая, неловкая, как густой сироп. Гарри откинулся на спинку стула, не сводя с неё взгляда. Рон шумно отпил тыквенный сок, было слышно его раздражение. — Ладно, но ты не можешь и отрицать, что они что-то замышляют, — тихо сказал Гарри, глядя на неё в упор. — Как минимум один из них. Малфой. Он сделал паузу, голос стал твёрже: — И мы должны узнать — что именно. Гермиона кивнула, с трудом выдержав взгляд Гарри. Под столом её пальцы нащупали знакомый холодок металла — тонкий браслет с крошечной каплей изумруда, спрятавшийся под манжетой. Гермиона машинально провела по нему подушечками пальцев, как по талисману, и сжала, едва заметно. Это успокаивало. Металл привычно отозвался мягким теплом, будто запомнил прикосновение. Ей показалось, что вместе с этим теплом сердце наконец стало биться ровнее, дыхание — тише. Плечи расслабились и опустились. Мир снова обрел очертания. Она подняла глаза, сделав вид, что просто задумалась, и подцепила фасоль вилкой, как ни в чём не бывало.

Как и ожидалось, дурное предчувствие не покидало её весь день. Оно тянулось тонкой нитью от самого утра, неразличимое, но настойчивое, как назойливая мелодия, застрявшая в голове. Первым уроком была История магии — несомненно, худший выбор для утра, когда мыслями владеет тревога. Профессор Бинс — стабильно прозрачный и рассеянный, — витал у кафедры и в своей бесконечной манере рассказывал о революции в политике раскопок и извлечений гоблинских реликвий шестнадцатого века. Его голос, ровный и лишённый жизни, растекался по классу монотонной волной, убаюкивающей и пустой, и ученики постепенно погружались в дремотное оцепенение. Сегодня они занимались со Слизерином. Гермиона медленно листала учебник, но мысли постоянно скользили в одну и ту же сторону. Малфой отсутствовал. Ей должны быть безразлично, но после вчерашнего диалога, его отсутствие ощущалось странно — как вырванная нота в знакомой мелодии, оставившая после себя тревожную тишину. Что-то не так. Что-то должно было произойти. Она поймала себя на том, что взгляд всё время возвращается к слизеринцам. Рука, задевающая манжет, лёгкое движение запястья, приглаживание рукава — каждое мельчайшее действие будто тянуло за невидимую нить подозрения, привлекая её внимание. А вдруг у кого-то из них уже есть метка? Не заметила как уже несколько минут внимание было приковано к смуглой руке Забини. Блейз задумчиво потер запястье, и от этого простого, ничем не примечательного жеста по её спине пробежал холод. Тонкая ткань белой рубашки сдвинулась вверх, приоткрывая узкую полосу кожи чуть выше манжета. Всего на секунду — но достаточно, чтобы воображение дорисовало остальное. Гермиона затаила дыхание. Ей казалось, что сейчас, ещё мгновение — и она увидит. Увидит то, к чему, на самом деле, не была готова. Но Забини внезапно остановился. Медленно, без суеты, он повернул голову. Их взгляды встретились. Его глаза — тёмные, глубокие, с ленивым прищуром — не выражали ничего, кроме ледяного любопытства. Ни злости, ни удивления. Только то едва заметное движение бровей, которое не требовало слов: — Что, Грейнджер, увидела что-то интересное? Ткань плавно опустилась, скрывая всё, что Гермиона, возможно, хотела — или боялась — увидеть. На секунду показалось, будто сам воздух дрогнул вместе с ней. Гермиона поспешно отвернулась, чувствуя, как щёки заливает жар. Взгляд упал на перо, неловко дрожавшее в пальцах. Последнее, что она заметила, это смешок на бронзовых губах. Звон колокола прорезал тишину, вернув её в реальность. Комната заполнилась гулом шагов, скрипом стульев; приглушённые голоса слизеринцев, обсуждающих предстоящий экзамен по зельеварению плавно смещался к выходу. Гермиона очистила перо, закрыла чернильницу, сложила в аккуратную стопку книги, убирая в сумку. В полете мыслей, она не сразу ощутила лёгкое, пульсирующее тепло у бедра. Галлеон. Пальцы выудили из кармана мантии золотую монету, что приятно согрела руку и золотая поверхность вспыхнула мягким светом. На галлеоне выгравировались буквы и цифры — знакомый знак, вызывающий едва уловимое волнение. 17:00. Сегодня. Сбор за двадцать минут. Гермиона сжала монету в ладони, и её поверхность быстро остыла. Хорошо. Тренировка. Может быть, хоть час, проведённый с Отрядом Дамблдора, даст ей передышку от всего этого — от пустых мест за слизеринским столом, от тревожных догадок и от неотступной мысли о Теодоре. Где ты сейчас? К вечеру Хогвартс затихал — будто огромный зверь, сворачивающийся в клубок перед ночной стужей. Коридоры темнели быстрее обычного, факелы освещали сумеречные коридоры замка. Они встретились у статуи Одноглазой ведьмы, как и договорились накануне. Джинни, с вечно сбившейся у лица прядью рыжих волос, обвела взглядом коридор и шепнула: — Привет, не видела Филча? Гарри говорил, что он где-то шляется поблизости. — Она заправила прядь за ухо, открыв вид на все еще яркие веснушки на щеке. — Слышала, вчера он тащил к Амбридж пару третьекурсников только за то, что они показались ему подозрительными. В последнее время Филч действительно стал слишком навязчив — появлялся из ниоткуда, словно тень самого замка. Гермиона закатила глаза, поправляя рукав мантии, который стянулся вниз под тяжестью сумки. Джинни приподняла бровь, огляделась на пустой коридор и, понизив голос, заговорщицки наклонилась к ней: — Лучше бы он приглядывал за миссис Норрис. Вдруг ей наконец приглянулся какой-нибудь солидный кот за пределами Хогвартса. Гермиона едва удержала смешок, прикрыв рот ладонью. — Джинни! — Что? — притворно возмутилась та. — Я просто пытаюсь найти позитивное применение его страсти к слежке. Обе прыснули смехом, и, когда они уже спускались по лестнице, Джинни тихо добавила, с хитрой искоркой в голосе: — Как думаешь… он сильно ревнует? Гермиона обернулась на подругу, поняв что немного выпала из диалога. — К кому? — К коту. — Джинни прижала палец к губам, едва скрывая улыбку. — Судя по его взгляду, он бы сжёг половину школы, если бы миссис Норрис мурчала бы для кого-нибудь другого. Девушки переглянулись и одновременно сдержали смешок. Гермиона первая опомнилась и взяла себя в руки: — Ладно, пошли. Нам нельзя опоздать. Они шли быстро, стараясь держаться в тени. Воздух пах жиром и смолой горящих факелов, но несмотря на их пламя, каждый поворот казался чуть темнее, чем должен быть. Девушки двигались осторожно, ловя каждый шорох, пока не добрались до лестницы, ведущей на седьмой этаж. Там было тихо и спокойно. — Чисто, — прошептала Джинни. — Повезло, — ответила Гермиона и, убедившись, что коридор чист, трижды прошла мимо стены напротив гобелена с Барнабисом Бармотом. Найджел стоял у стены, держа в руках развернутую Карту Мародёров, и точно знал, когда и откуда появятся девушки. Увидев их силуэты в конце коридора, он махнул рукой. — Идите, — помахал он, когда они подошли ближе. — Филча и инспекции поблизости нет. Гермиона кивнула и трижды прошла мимо гладкой каменной стены напротив гобелена с Троллями в балетных пачках, мысленно сосредоточившись: «Мне нужно место, где никто нас не найдёт. Безопасное место для тренировки с нашим отрядом.» Уже на первом проходе стена дрогнула. Появилась очертание двери, словно её вычертили из воздуха, и в следующее мгновение она стала вполне реальной — резная, массивная, с бронзовой ручкой в форме феникса. На мгновенье, вспыхнула надежда, что она войдет в комнату Теодора и парень будет там, все также сидя за массивным столом из дуба, закатав рукава белой рубашки, листая длинными пальцами страницы пыльного фолианта. Она быстро окинула взглядом появившуюся комнату. Внутри уже собирались члены Отряда Дамблдора. Круг света от парящих ламп, мягкие подушки, несколько целей для заклинаний, мерцающих от следов прежних тренировок. Почти все уже были здесь: Гарри стоял у зеркала, разговаривая с близнецами, а Рон — взъерошенный и серьёзный — что-то искал в своей сумке. Полумна сидела на полу, задумчиво вертя палочку в пальцах; Парвати и Лаванда спорили о правильной интонации заклинания «Вердимиллиус»; Симус и Дин спорили о чем-то своем.Только два места пустовали. Осмотрев всех, она быстро вычислила отсутствующих. Чжоу и Невилл. Гарри сверился с часами и шагнул в центр зала. Свет парящих ламп ложился на его лицо мягкими бликами, но в движениях чувствовалась привычная собранность. Он прочистил горло, и разговоры стихли. — Добрый вечер всем, — начал он, оглядывая собравшихся. — Прежде чем начнём… никто не говорил с Чжоу или Невиллом? В ответ раздались лишь перешёптывания и пожатия плечами. Никто ничего не знал. Гарри озадаченно взглянул на Гермиону, но Джинни, стоявшая чуть позади, первой нарушила молчание: — Чжоу, наверное, опять застряла на Прорицании, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легко, но раздражение всё же скользнуло в интонации при упоминании девушки. — А Невилл, может быть, в теплице, — послышался тихий голос Полумны. — Он утром упоминал, что у профессора Спраут снова что-то не так с ядовитыми щупальцами мимбулуса. Гарри нахмурился. — Немного странно, я рассчитывал на то, что они бы предупредили. Он повернулся к Найджелу: — Глянь-ка на карте. Так, на всякий случай. Найджел кивнул, поспешно развернул Карту Мародёров и водил по ней пальцем, пока тонкие линии замка не ожили под его пристальным взглядом. Несколько секунд — и он поднял глаза. — Нашёл, — сказал он, тыкнув пальцем в фамилию «Долгопупс». — Они оба… в классе по Защите от темных искусств. С ними ещё трое учеников, кажется из Пуффендуя. Джордж присвистнул и в комнате повисла тягостная пауза. — В кабинете по Защите от тёмных искусств, — медленно повторил Гарри, глубокая морщинка залегла меж бровей. — Должно быть жаба нашла очередную причину провести воспитательные работы, — мрачно подытожил Рон. Гарри глубоко вдохнул, взгляд все еще прикован к карте, и кивнул. — Ладно. Начнём пока без них, они нагонят позже. Осмотрев присутствующих, он продолжил: — Сегодня отрабатываем защиту и концентрацию. Под конец тренировки выделим пятнадцать минут для Патронуса. Комната наполнилась гулом. Воздух дрожал от магии, запаха пыли и света. Первые попытки — неуверенные, распадающиеся серебристые искры. Смех, затем сосредоточенность. Ученики начали по очереди повторять заклинание. По комнате то и дело проносились серебристые вспышки, отражённые сгустки света, запах озона и горячего воздуха. Где-то Парвати слишком резко махнула палочкой, и её Protego отскочило прямо в Фреда — тот лишь рассмеялся и театрально поклонился. — Не маши, будто мух гонишь, — бросил Гарри Симусу, проходя мимо, направляясь к Джинни. — Движение должно быть плавным, вот так. Он поднял палочку и чётко произнес: — Protego! Перед ним вспыхнуло ровное поле, прозрачное с легким оттенком фиолетового свечения, но плотное, как стекло. Симус что-то недовольно буркнул себе под нос, но всё-таки повторил движение за Гарри — на этот раз чётко. Заклинание вспыхнуло и рассыпалось серебристым сиянием. — Ещё немного, и сможешь преподавать вместо меня, — усмехнулся Гарри, поднимая бровь. — Спасибо, но одного педанта на Отряд вполне хватает, — парировал Симус, и, когда Гарри протянул руку, чтобы шутливо хлопнуть его по плечу, ловко увернулся. Смех прокатился по комнате. Гермиона не удержала улыбку — какие бы тяжёлые времена ни стояли за стенами Хогвартса, здесь они всё ещё оставались детьми, упрямо верящими, что можно смеяться в лицо темноте. В дальнем конце комнаты Найджел и Лаванда обменивались тренировочными заклинаниями. Воздух дрожал, как над огнём, вспышки света мелькали, отражаясь в их лицах. Гарри ходил между рядами, поправляя движения, иногда прикасаясь к запястью ученика, направляя. — Не замахивайся так резко, — говорил он. — Магия — это не удар, это дыхание. Когда шум стих, он вернулся в центр комнаты, обвёл всех взглядом. — Отлично. Теперь попробуем связку: щит и контратака. Только аккуратнее, ладно? — он многозначительно посмотрел на Джинни, но та лишь сделала вид, что рассматривает свою обувь. — Нам не нужны визиты в больничное крыло. По комнате пробежал дружный смешок. Магия витала в воздухе, искрилась на кончиках палочек, будто сама ждала, куда её направят. Время летело незаметно. Когда Гарри наконец опустил палочку, дыхание у всех было сбивчивым, но глаза светились. — Хорошая работа, — сказал он, с улыбкой на лице. Было видно, что парень рад проделанной работе. — А теперь… переходим к Патронусу. В зале мгновенно стало тише. Это слово всегда вызывало особое волнение — не страх, а предвкушение, трепет, как перед чем-то священным. Голос Поттера был спокойным, но в нём слышалось то особое твёрдое спокойствие, которое всегда заставляло всех выпрямляться. — Патронус. Заклинание, которое требует не силы, а чувства. Оно не работает на страхе. Только на светлых мыслях, чистейших воспоминаниях. Помним, да? Вопрос оказался риторическим. Не ожидая ответов, Гарри провёл палочкой в воздухе, и вспыхнуло знакомое серебряное свечение — из него вырвался олень, грациозный и гордый, словно символ светлой надежды. Он сделал круг по комнате, вальяжно скользя между ними, и растворился в воздухе, оставив едва ощутимый след сияния и чего-то по-настоящему волшебного. — Главное — подумайте о хорошем, о чём-то, что зажжет вас изнутри, подпитывая ваш свет, — продолжил Гарри. — О чём-то, что сильнее любого ужаса и страха. Загоритесь самым светлым своим воспоминанием. Патронус все еще не поддавался членам отряда Дамблдора, но успехи были. Сначала — лишь искры, светлые росчерки, гаснущие прежде, чем оформились в узнаваемую форму. Падма Патил нервно взмахнула палочкой, у неё все никак не получалось правильное движение руки. Парвати не могла концентрироваться и сияние гасло, так и не успев полноценно разгореться на кончике палочки. Джордж оказался ближе всех к успеху, тельце сороки почти оформилось, когда она взмахнула одним крылом и растеклась серебряным сиянием в бесформенность, вызвал смешок брата. Все старались, делали паузу и повторяли снова, добродушный смех и подбадривания друзей помогали снять напряжение после требующего концентрации заклинания. — Не думайте о неудаче, — сказал Гарри. — помните, это не экзамен. Это защита. До конца тренировки оставалось каких-то пять минут, как вдруг — голос, тихий и спокойный за которым комната озарилась сиянием: — Expecto Patronum. Луна. Она стояла у стены, чуть в стороне от всех, словно не принадлежала к шуму и суете друзей. Её глаза блестели в приглушенном свете Выручай-комнаты, а голос звучал как тихий ветерок. Сначала из конца палочки вырвалась тонкая нить света — дрожащая, но устойчивая. Она разрослась, будто поймала дыхание ветра, и превратилась в мягкое, чистое сияние. Все замерли. Смех стих. Только дыхание — ровное, тихое, будто они боялись спугнуть это чудо. Затем, из мягкого света сложилась вполне отчётливая фигура — стройная, прозрачная, с длинными ушами и плавным движением лап. Серебряный заяц — он возник плавно, как будто всегда был здесь, просто дремал в воздухе, ожидая, когда его позовут. Его контуры мерцали — серебристые, словно сотканные из лунного света и тумана. Заяц Луны легко пробежал над головами учеников, которые завороженно наблюдали за ним не в силах пошевелиться от теплого ощущения, разливающегося внутри, сделал круг вокруг Лавгуд и остановился рядом, сверкая словно из лунного льда. Гарри стоял чуть в стороне, с тем редким выражением на лице, в котором было всё: гордость, облегчение и едва заметная радость. — Луна… — выдохнула Гермиона. — Он… прекрасен. Луна стояла спокойно, чуть опустив палочку, и мягкое свечение её Патронуса играло на волосах, превращая их в чистое серебро. Она улыбалась и казалось, что сейчас её улыбка заискрится тем же серебристым сиянием. Грохот разорвал тишину, как раскат грома. Воздух содрогнулся, стены дрогнули, и с потолка осыпалась пыль, покрыв мантии тонким слоем. Первый удар — короткий, будто кто-то мощно толкнул камень с обратной стороны. Второй — сильнее, с глухим звуком, от которого пол задрожал под ногами. Несколько учеников вскрикнули, кто-то инстинктивно схватил палочку, а Фред и Джордж, не сговариваясь, одним движением потушили весь свет в комнате. Темнота рухнула сразу — плотная, вязкая, тревожная. — Что это было? — выдохнул кто-то в полумраке, и голос прозвучал так близко, что Гермиона вздрогнула от неожиданности. Серебристый заяц, только что кружащий по залу, взмыл вверх — ослепительно яркий миг — и исчез, растворившись в воздухе, оставив за собой след искр. И вместе с ним ушло последнее ощущение безопасности. Все затаились, и раздался еще один мощный толчок, который сотряс всю комнату. Кто-то вскрикнул, почти все попятились назад от стены, откуда доносились голоса. Тишина продержалась лишь секунду. Ещё один удар, сильнее. На этот раз стены задрожали так, что с полок посыпались пергаменты и фолианты. В воздухе повис запах каменной пыли и опасности. — Все назад! — резко скомандовал Гарри, вытягивая руку, но его голос потонул в общем гуле. В дальнем конце комнаты, где каменная стена казалась глухой и неприступной, вдруг послышались приглушённые голоса. Кто-то пытался прорваться во внутрь. Найджел, бледный и напуганный, подбежал ближе, прижимая к груди Карту Мародёров. — Гарри… там… — Найджел, не подходи! — выкрикнула Гермиона, но он уже тянулся к узкому отверстию в стене, где пыль осыпалась с каждым новым толчком. — Бомбарда Максима! — раздалось из-за стены, слащавым торжественным голосом. Следующий взрыв пришёлся точно в тот участок. Гарри рванул вперёд изо всех сил, успев схватить Найджела за плечо и отшвырнуть его в сторону за мгновение до того, как стена взорвалась. Вспышка света, ударная волна — и Выручай-комната вздрогнула, будто ожила. Каменные обломки осыпались, воздух заволокло пылью. Когда пыль рассеялась, в проёме, освещённая ярким светом Люмосов, стояла Амбридж. Щёки налились румянцем, глаза сверкали леденящим триумфом. За её спиной маячили несколько слизеринцев с самодовольными лицами. Кажется Гермиона заметила Гойла и Винсента Гойла. — Ну что ж, — протянула Амбридж, и её голос прозвучал слишком пискляво и высоко, — Попались, мои хорошие. Улыбка на лице розовощёкой ведьмы была приторной, как яд в сахаре. В её глазах не было радости — только хищное торжество. Гермиона не дышала. Сердце колотилось так быстро, что казалось оно сейчас вырвется из груди. И вдруг в проломе, залитом пыльным светом, появилась новая фигура. Тень скользнула вперёд, и все замерли. Малфой. Холодный, безупречно спокойный, с выражением довольного превосходства, будто всё это было лишь частью игры, которую он давно выиграл. Он встал рядом с Амбридж и — демонстративно, почти лениво — притянул вперёд за плечи девушку в школьной мантии. Свет на кончиках палочек задрожал, и только тогда все увидели её лицо. Чжоу. Бледная, испуганная, с заплаканными глазами. Воздух в комнате сгустился, будто сама магия отшатнулась от стен помещения. Никто не произнёс ни слова, молча застыв с бьющимися в горле сердцами. Только шорох оседающей пыли и тяжёлое дыхание Гарри, которое, почему-то, звучало громче всех. Гермиона мерила шагами гостиную, словно загнанный зверь клетку. Каждый поворот — резкий, отмеренный, будто шаги могли заглушить мысли. Воздух в комнате был вязкий, тяжёлый, будто сам замок задержал дыхание. Рон и Джинни сидели на диване — бледные как полотно, застывшие, как будто дементры выкачал из них все эмоции. Рон сжал кулаки так, что побелели костяшки, Джинни молча искусала губу, не сводя взгляда с камина, где догорали угли. Пламя потрескивало глухо, словно боялось потревожить и без того напряженную тишину. На другом конце гостиной за столом сидел Невилл. Обычно добродушный, сейчас он выглядел растерянным и отрешённым. Плечи опущены, взгляд потухший. Он нервно барабанил пальцами по дереву стола — монотонно, как отсчёт времени до чего-то неизбежного. Этот звук действовал на нервы, будто напоминал: всё худшее ещё впереди. Гермиона остановилась, сжала виски до неприятной боли. Я должна была понять. Должна была догадаться. Мысли, одна за другой, пробивали её сознание словно молот. Вчерашние слова Малфоя — спокойные, ровные, но с той ледяной уверенностью, которая пронзала до костей — теперь звучали совсем иначе. «Наверстаю сполна.» Она вспомнила, как он посмотрел на неё тогда. Вспомнила ощущение мурашек, разбегающихся по всему телу. А Чжоу… Чжоу, которую он привёл: виноватый взгляд, заплаканное лицо. Она нас выдала. Гермиона обернулась к окну и встретилась со своим отражением. Бледное отражение смотрело в ответ — глаза непривычно расширены, зрачки стали почти черными, часто вздымающаяся грудь. Даже в теплом свете факелов и камина, ее лицо казалось почти прозрачным, будто страх выжег из него все краски. Она моргнула — и отражение рассеялось, уступив место тому, что было за стеклом. Там простиралась ночь, словно плотная завеса чёрной ткани натянута прямо над лесом. Ни одной звезды, ни полоски света. Даже луна словно отвернулась от них, прячась где-то за облаками. Тьма глядела прямо на неё, где-то на уровне отражения её глаз. Амбридж увела Гарри прямо из Выручай-комнаты — без слов, без шанса оглянуться, прямиком в кабинет директора. С тех пор прошло уже несколько часов, а время так растянулось, что друзья и вовсе потеряли ему счёт. Каждая минута стала мучительно долгой, как струна, натянутая до предела, но всё никак не лопающаяся от немыслимого напряжения. Если Дамблдор не вмешается… если Гарри не выдержит и сорвётся на Амбридж… Тревожные мысли роем кружились в голове. Каждая новая — приглушённый набат, с каждым ударом которого становилось тяжелее. — Всё из-за нас, — раздался шёпот Невилл. Он сидел всё также, не отрывая взгляда от пустого стола. — Мы были недостаточно осторожными. Гермиона почувствовала, как что-то сжалось внутри. Его шёпот, каждый звук — всё сейчас казалось невыносимо отчётливым в этой тишине, даже биение сердца отзывалось глухим ударом в висках. — Не из-за нас, Невилл, — сказала Джинни. Голос дрогнул, но в нём звучала сталь. — У виновного во всём этом есть имя. И все мы его знаем. Она подняла голову, и в её глазах горело что-то опасное, едва сдерживаемое. Тон Джиневры Уизли был ледяным, словно лезвие ножа, и Гермиона невольно обернулась к ней. Рыжие волосы в свете камина казались почти огненными, а взгляд — таким, что мог прожечь камень. — Будь тут Чжоу, —добавила Джинни посмотрев на подругу, — я бы собственноручно пустила в неё Редукто. В её голосе прозвучала такая ярость, что становилось не по себе. Рон поднял голову, будто хотел что-то сказать, но передумал, нервно заиграв желваками. Он волновался за друга, злился, но переживал всё внутри. Огонь в камине вспыхнул, осветив лицо Джинни — бледное, сжатоe, с горящими глазами. Гермиона видела, как заметила её рука, сжимая подлокотник дивана. Не от страха. От того, что внутри закипала ненависть. Джинни, пылающая не огнём, — мелькнуло у Гермионы. Но эта ненависть сейчас была направлена на девочку, которая всего сутки назад стояла бок о бок с ними, и смотрела с надеждой на кончик палочки, из которой струилась серебряная нить несформировавшегося патронуса. — Джинни… — осторожно начала она, но подруга только мотнула головой. — Не защищай её, — прервала она подругу. — Из-за неё Гарри там. Из-за неё всё рухнуло. Гермиона сжала край стола. Она не могла сказать, что Джинни ошибается. Чжоу их предала. Как и ты. Голос в сознании заставил её вздрогнуть и быстро поднять взгляд на подругу. Нельзя поддаваться панике. Не сейчас. Холод поднимался изнутри. Понимание, что всё, чего они так боялись, больше не прячется в тени, вызывало почти тошнотворный страх. Что-то должно произойти. Гермиона выдохнула и потерла ладони, пытаясь вернуть себе привычное ощущение контроля — того хрупкого равновесия, которое держало их всех на плаву. Паника не поможет. Не теперь, когда всё рушится так быстро. Она бросила взгляд на диван — Джинни села, поджав ноги; кулаки сжаты, взгляд устремлён на тлеющие угольки. Рон что-то бессмысленно чертил на подлокотнике пальцем, не произнося ни слова, глубоко погрузившись в себя. Всё вокруг казалось застывшим, мёртвым. Лишь один звук был живой — тихий, повторяющийся: Невилл барабанил пальцами по столу. Гермиона повернулась к другу, он сидел, согнувшись, уронив голову в ладонь второй руки, будто пытался спрятаться. Гермиона подошла медленно. — Невилл, — тихо позвала она, но он не отозвался. Она опустилась на корточки перед ним, осторожно положила ладонь на его предплечье, мягко сжав. — Невилл… посмотри на меня. Он поднял глаза — мутные от тревоги и страха. Гермиона почувствовала, как сжалось сердце. Он был не тем неуклюжим мальчишкой, каким его привыкли видеть. Сейчас перед ней сидел человек, на котором мир держался ничуть не меньше, чем на ней самой. Просто он этого не осознавал. — Дыши, — сказала она мягко. — Всё уже случилось, так? Теперь нам нужно понять — как это остановить. Невилл кивнул, но взгляд всё ещё метался, как у раненого зверя. — Мы… я чувствую себя виноватым, Гермиона, — выдохнул он. — Всё началось так буднично, понимаешь? Амбридж подошла ко мне прямо у теплицы. Сказала, чтобы я зашел к ней после уроков и передал Чжоу, что это касается и её. Мол, «нужно прояснить вопросы дисциплины». Он невольно глухо усмехнулся, покачав головой. — Ну, я подумал — обычное наказание. Посидим, послушаем, как важно следовать «указаниям министерства», почитаем её любимые статьи из правил. Я уже бывал на таком две недели назад. Пальцы его сжались в кулаки, побелели костяшки. — Когда мы вошли… — голос его сорвался. — Крэб и Монтегю уже там были. Стояли у двери, как часовые. И Малфой. Конечно, он. Стоял и мерзко лыбился. Невилл поднял глаза, и в них мелькнуло то, что Гермиона редко видела в нем — злость. Настоящая злость. — Амбридж тогда сказала ему… — он запнулся, будто слова застряли в горле. — Сказала ему проводить Чжоу в свой личный кабинет. Гермиона молча слушала рассказ друга, давая возможность продолжить. — А потом Амбридж повернулась к остальным и велела нам сесть за парты. Он провёл рукой по лицу, медленно, будто хотел стереть с кожи то, что ещё горело под ней. — Она говорила с нами спокойно, — начал он глухо. — Слишком спокойно. Раздала нам копии новых «Указов» — тех самых, что Филч едва успевает прибивать на входе в Большой зал. Один нелепее другого: «Запрещается собираться группами более трёх человек», «Запрещается обсуждать учебную программу без разрешения профессора», «Запрещается сидеть с учениками других факультетов за завтраком». Чушь полная. Но она заставила нас читать. Всех. По очереди. Он замолк, кулаки сжались, на лбу выступили мелкие капли пота. Пламя в камине дернулось, осветив его лицо. — Минут через двадцать дверь распахнулась. Вошёл Малфой. Шёл быстро, уверенно, будто весь замок теперь принадлежал ему. За ним — Филч, запыхавшийся, с этой своей вечной цепочкой ключей, что звенела при каждом шаге. Гермиона нахмурилась, по спине пробежал знакомый холодок, не предвещающий ничего хорошего. — Малфой подошёл прямо к Амбридж и что-то ей шепнул. Не громко, но я видел — её глаза… — Невилл чуть помедлил, — они загорелись. Она начала дышать часто, будто не могла дождаться долгожданного события. Он вздохнул, глядя в огонь, смахнул прилипшую ко лбу прядь и продолжил. — Потом вдруг велела нам всем выйти. Даже не объяснила толком. Просто замахала руками, почти выкрикивая: «Идите, разойдитесь, мне нужно закончить это позже! Вон!». Он сжал кулаки ещё крепче, и наконец повернулся к Гермионе, заглянув ей в глаза. — Мы не успели дойти до двери, как она сорвалась с места и вылетела в коридор. Филч побежал за ней, хромая и неуклюже переминаясь с ноги на ногу. А Малфой… — Невилл помедлил, — он задержался. Подошел к столу Амбридж, взял со стола яблоко потерев его о мантию, надкусил, даже не глядя на нас, и, ухмыльнувшись, спокойно пошёл следом. Наверное в тот момент Невилл понимал, что стал свидетелем чего-то, что не пройдет бесследно ни для кого из них. — Сукин сын, — прозвучало совсем рядом, низко и глухо, словно рык. Гермиона вздрогнула от неожиданности. Она была так погружена в рассказ Невилла, что даже не заметила, как Рон подошёл, стоял теперь вплотную. Тень от его плеч легла на край стола. Лицо бледное, челюсть сжата, глаза горят. — Он знал, — процедил Рон. — Этот хорёк всё знал! С самого начала. — Рон… — начала Гермиона, но не знала, что именно она хочет сказать. — Что, Гермиона? — резко бросил он, кулаки побелели. — Скажешь что я не прав? Не надо защищать этого слизеринского ублюдка. Всё крутится вокруг него — всё! Думаешь, случайно Амбридж выследила Отряд? Думаешь, случайно он шляется по коридорам, где нас видят? Он шагнул ближе к камину, огонь осветил его лицо, и Гермиона заметила, как у него дрожат руки. Джинни молча поднялась с дивана, подошла ближе. — Он прав, — тихо сказала она. — Малфой продал их за побрякушку на мантии — за медаль. — Неудивительно. Долгопупс опустил глаза, не находя слов. Угли в камине грустно тлели, тихо потрескивая. — Мы не можем просто сидеть сложа руки, — выдохнул Рон, глядя на Гермиону. — Если Гарри ещё у директора — ему нужна поддержка. Гермиона долго молчала, потом выпрямилась. — Да, но нам нельзя бежать наугад, — сказала она ровно, но голос дрожал от внутреннего напряжения. — Это именно то, чего Амбридж ждет. Нам нужно думать. Быстро. Очень быстро. И правильно. Джинни кивнула, и в её взгляде мелькнул тот же холодный блеск, что и раньше. — Невилл, — произнесла она после паузы, — ты всё сделал правильно. Слышишь? — Гермиона права, — раздался голос Джинни. — Никто из нас не мог знать, чем все закончится. Никто, кроме меня. Я должна была понять. Должна была догадаться. Возможно я догадывалась, но гнала эти мысли. Он кивнул, но сидел всё также напряженно и ссутулившись. Гермиона поднялась, не убирая руки с плеча Невилла. Казалось, это короткое касание должно было передать ему хоть каплю спокойствия, которого не было ни в ней самой, ни в воздухе вокруг. Если бы я знала, что именно задумал Малфой. Мысль пронзила её, остро, как холодная игла. Если бы я поняла раньше. Если бы заткнула свои мысли о Тео и подумала о том, что имел ввиду Малфой. В груди будто затянулась петля. Она ощущала свою вину физически — как камень под рёбрами, что мешал при каждом глубоком вдохе. До неё донёсся голос Джинни и она вынырнула из этого гулкого, мучительного безмолвия. — Поверить не могу, что Чжоу нас предала, — сказала та глухо, опустошенно. — Да, я не питала к ней симпатии, это правда, и на то есть свои причины. Но… — Джинни покачала головой, — даже подумать не могла, что она способна на такое. он, отошедший к окну, тихо фыркнул. — Не удивлён. Уж сильно притихшей она была в последние пару дней. А ты её ещё жалела, Гермиона. Как и всех остальных. Последнее слово Рон подчеркнул, и в его голосе прозвучал укор. Есть за что, — пронеслось в голове. — Я не верю, что она сделала это сама, — ответила Гермиона и её голос прозвучал с неожиданной силой. — Наверное Амбридж заставила её писать зачарованным пером. Но даже если так, даже если её вынудили, даже если она испугалась, — она запнулась. — Даже если так, теперь из-за неё под угрозой Гарри, — все также строго закончила Джинни. Гермиона устало опустила голову, и обняла себя руками за плечи. Черт возьми, она чувствовала себя виноватой во всей этой истории. Даже если Чжоу сдала их, даже если Малфой не повстречался ей вчера. И без того её вины было достаточно, хотя бы за то, что она утаивает от них информацию, которую узнала от Теодора. Она устала, до чего же она устала чувствовать эти груз и вину, каждый раз когда смотрела в глаза друзьям. Она всхлипнула и села на подлокотник дивана, все также обнимая себя за плечи. — Гермиона… — попытался вмешаться Невилл, но она подняла руку, не давая ему продолжить. — Нет, — сказала она тихо. — Я… я виновата. Я должна была догадаться; видела же, что она не такая, как прежде. И всё равно… закрыла на это глаза. Нужно было поговорить с Чжоу, спросить все ли в порядке, может она рассказала бы что-то такое, что насторожило бы нас. И потом, — она снова всхлипнула, подавив в горле ком, — слова Малфоя накануне… Гермиона подняла взгляд на Рона, но пелена слез не дала рассмотреть его выражение лица. — Это моя вина, я должна была понять. — Это не так, твоей вины здесь нет. Ты шутишь? Как вообще можно было догадаться о таком? — эмоционально протараторил Рональд и мягко коснулся её ладони. Она сморгнула, слеза покатилась по щеке, проясняя картинку перед глазами, и Гермиона могла поклясться, что Рон дернулся в порыве смахнуть слезу, но остановил себя. Она слабо улыбнулась, глянула на Джинни. — Гермиона, ты же понимаешь, что ты не… — начала Джинни, но не успела договорить. Дверь в гостиную распахнулась с глухим стуком, привлекая всеобщее внимания. Слова повисли в воздухе недосказанным грузом. Тепло камина в миг выдуло из комнаты — воздух стал холодным, неподвижным. На пороге стоял Гарри. И выглядел так, словно вернулся с поля боя — глаза потускневшие, под ними залегли синеватые тени, губы сжаты в тонкую линию. Ни слова. Только шаги — тяжёлые, прерывистые, будто он несёт груз, который не под силу никому другому. Все вскочили с мест, словно опомнились. Рон сделал полшага к нему, Невилл поднялся из-за стола и застыл, Джинни замерла, прижимая ладонь к груди. Но выражение лица Гарри заставило всех отпрянуть. Что-то произошло. Непоправимое. Гарри медленно прошёл мимо них, огибая столик, и опустился на диван перед камином. В гостиной стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев. Секунды тянулись, и никто не осмеливался заговорить, хотя в каждом из них рвалась наружу тысяча вопросов. Гермиона поймала себя на мысли, что эта минута точно попадёт в список самых долгих минут в её жизни. Гарри заговорил сам, но голос прозвучал так тихо, что сердце сжалось. — Дамблдор… покинул Хогвартс. Тишина стала глухой, как удар под дых. Джинни медленно села, не сводя с него взгляда. Рон встретился озадаченным взглядом с Гермионой. Она стояла, всё ещё держась за спинку стула, и только теперь поняла, что пальцы побелели от силы хватки. — Что значит «покинул», Гарри? — мягко спросила она, почти шёпотом, в котором всё ещё читалась надежда. Парень поднял глаза — усталые, помутневшие, с каким-то новым, взрослым спокойствием в глубине. — Это значит, — сказал он, — что теперь мы одни.

***

Следующие дни протекали как в вязком, тягучем тумане. Хогвартс, лишённый Дамблдора, будто потерял дыхание. Коридоры, классы и гостиные, когда-то наполненные шёпотом и смехом учеников, теперь звенели гробовой тишиной. Портреты, те, которые еще висели на своих местах, отводили взгляды и прятались за рамами, привидения и вовсе куда-то исчезли. Даже факелы горели с неприятным, болезненным треском, словно воздух сам сопротивлялся этой новой угнетающей власти. Амбридж, казалось, окончательно сошла с ума. Она появлялась повсюду — словно тень, обёрнутая в розовое кружево, и на её лице застыла триумфальная приторная улыбка, от которой хотелось поскорее отвернуться. Появилось ощущение, что она буквально упивается новой неограниченной властью, наказывала за всё, что только было возможным: за опоздание на десять секунд, за неровно завязанный галстук, за слишком долгий разговор в коридоре. Даже первоклассники больше не бегали в коридорах, ведь наказания настигли и их. А на четвёртое утро — всё изменилось. Гермиона вошла в Большой зал одной из первых, шаги гулко отозвались под сводами, растворяясь в ещё не заполненном пространстве. В руках учебники, прижатые к груди в привычной манере. Она сделала ещё пару шагов вперёд… и замерла. Мир будто дернулся. Там, где ещё недавно стояли длинные столы факультетов — вечно шумные и живые, — теперь тянулись ряды одинаковых парт, холодных и безликих, выстроенных как на параде. На каждой — лишь одно, до боли знакомое перо, тонкое и острое, будто клинок. И никаких чернил. Некоторые ученики уже сидели на местах. Бледные и молчаливые, они нерешительно переглядываясь. Над ними, словно над судом, возвышалась новая фигура у преподавательского подиума: Амбридж — в кресле Директора. Розовый костюм, аккуратные локоны, и блестящий бантик на груди — всё то же самое, но теперь в этом нарочито-сладком облике было что-то извращённое. Позади неё не осталось ни учительских столов, ни кафедры, ни трибуны. Всё, что напоминало о старом Хогвартсе, было убрано и спрятано, словно вырезано из сердца замка. Амбридж сидела прямо под некогда висевшими геральдическими флагами факультетов, и сияла своей мерзкой, блаженной улыбкой. — Ну что вы толпитесь там, проходите в зал, — произнесла она раздраженно. Оглядывая новое, совершенно чужое и незнакомое ей помещение, Гермиона с досадой признала: от Большого зала осталось лишь название. Теперь место, где жили смех и свет, куда всё лето мечтали вернуться ученики, теперь больше напоминало зал допросов. Кто-то уронил учебник у двери — и звук эхом разнёсся под сводами, привлекая внимание. Гермиона, побледнев, сделала шаг вперёд. Взгляд её упал на ближайшего ученика — им оказался Найджел. Он сидел, сжав губы, а на тыльной стороне его руки проступали слова — кроваво-красные, медленно, с каждым движением пера. «Я буду прилежным.» Строчка писалась на живой коже. Медленно. Ровно. Снова и снова. Тишина стояла ледяная, лишь всхлипывания Парвати заставляли сердце замереть. Воздух был пропитан металлом — запахом крови. Амбридж сидела в кресле директора, руки сложены на коленях, лицо блаженно-счастливое, как у того, кто наконец получил своё. — Я научу вас дисциплине, — произнесла она, и голос её сладко пронзил зал, как игла. Гермиона ощутила, как земля под ногами будто качнулась. За её спиной кто-то тихо выдохнул, но никто не шелохнулся. Теперь даже страх здесь имел форму. Форму строки, выведенной кровью. Все стало хуже. Перемены больше не гремели смехом и шагами — лишь гулкий, приглушённый звук обуви по каменным плитам тянулся эхом сквозь тёмные коридоры. Ученики шли молча, втянутые в шарфы, с опущенными взглядами, будто каждое слово могло обернуться доносом. Разговоры умерли. Сквозь всё это унылое безмолвие, как капли яда, звенели только редкие смешки. Слизеринцы. Но и среди них настоящие улыбки были редкостью — смеялись лишь те, у кого на мантии поблёскивал серебряный значок Инспекционной дружины. Они шли по коридорам медленно, с ленивой уверенностью, ловя взгляды, словно насекомых на паутину. Им дозволено было всё — смотреть, следить, докладывать. Их присутствие чувствовалось даже тогда, когда они уходили: воздух после них становился холоднее. Особенно сильно доставалось, конечно, гриффиндорцам. Во всем стояло напряжение, тянущееся от стены к стене, как старая трещина. Казалось, вместе с исчезновением Дамблдора из замка выветрился и сам Хогвартс — его дыхание, его сердце, его волшебство.

***

Гермиона сидела в библиотеке, окружённая тишиной, которую нарушал лишь шелест страниц и далёкое потрескивание свечей. Перед ней лежали раскрытые учебники, исписанные пергаменты, чернильница с пером, что уже давно иссохло на кончике. Она пыталась читать, заставляла себя вчитываться в строчки, но слова уплывали, превращаясь в бессмысленный рой. Мысли снова и снова возвращались к тому, что рассказал Гарри. В тот вечер, когда Амбридж поймала их с поличным, Дамблдора хотели увезти в Азкабан. Всё из-за клочка пергамента — незначительного, казалось бы, листка, на котором они написали: «Отряд Дамблдора». Он принял удар на себя. До чего же глупо! Как же я не подумала. Гермиона винила себя — за недальновидность, за нерешительность, за то, что согласилась с Гарри, когда тот предложил назвать их отряд — отрядом Дамблдора. На ней не было лица, впрочем как и на всех остальных. В пасмурном свете библиотеки она выглядела призраком самой себя.

***

Прошла неделя с того дня, как она в последний раз видела Теодора. Неделя неопределённости, тревожных мыслей, тянущей тоски и худших перемен. Всё чаще её воображение рисовало самые разные варианты, и все они сводились к плохому исходу: схвачен, наказан, в темнице, или ещё хуже… На удивление, в школе, казалось, никто не замечал его исчезновения. Только профессор МакГонагал, в привычной манере поинтересовалась его долгим отсутствием. Остальные словно вычеркнули Нотта из пространства Хогвартса, будто он никогда и не существовал. Впрочем для гриффиндорцев, коей она являлась, так оно и было. Иногда Гермионе чудилось, что она слышит шаги в его комнате — знакомые, с характерной неторопливостью. Она прислушивалась, но никого не было. Все это было её больным воображением.

***

Прошло почти две недели. Две бесконечно долгие, вязкие недели, в которых каждый день начинался одинаково — с надежды — и заканчивался разочарованием. Гермиона больше не пыталась себя обманывать. Она искала его. В толпе у входа в Большой зал, на лестницах, в отражениях оконных стёкол — взгляд скользил, выискивал знакомый силуэт, движение, что-то живое, связанное с ним. Но — ничего. Она его больше не чувствовала. Тревога стала постоянной спутницей, верным фоном рутинных будней. Она не стихала ни днём, ни ночью — тихая, липкая, как дыхание за спиной, мешающая думать, читать, учиться. Мысли сбивались, слова в книгах теряли смысл. Её оценки начали падать — вплоть до того, что профессор МакГонагал спросила, не заболела ли она. А Гермиона просто кивнула, не в силах объяснить, что боль не телесная, а из тех, что медленно выжигают изнутри. В четверг она не пошла на занятия. Просто не смогла. Утро прошло, день истёк, а время будто застыло в темной комнате, где каждый вдох был наполнен его запахом. Когда она дошла до его комнаты, дверь поддалась с привычным, глухим щелчком. Внутри всё оставалось, как прежде. Только его не было. Воздух ещё хранил след — сухой, чуть горький аромат древесного дыма и чего-то неуловимого, родного, словно сама память пахла им. Гермиона стояла посреди комнаты, не двигаясь. В груди пульсировало глухо, неровно, будто сердце пыталось убедить её, что он просто где-то рядом, задержался, вот-вот войдёт… Но комната молчала. Серый свитер лежал на спинке стула, небрежно брошеный, так, будто он только что снял его — уставший, сосредоточенный на своих мыслях, с тем самым изяществом, от которого у неё всегда замирало дыхание, когда она украдкой рассматривала его. Она подошла, взяла его, и в тот миг грудь сжалась так, что стало трудно дышать. Запах был почти невыносим — живой, тёплый, слишком настоящий. Она прижала свитер к себе, крепко, будто могла удержать этим что-то, что давно ускользнуло. Пальцы дрожали, и она натянула его на себя — слишком широкий, тяжёлый, с чужим теплом, которое теперь казалось её собственным наказанием. Гермиона легла на кровать, свернувшись калачиком, уткнулась лицом в мягкую вязку, впитавшую в себя его, и включила плеер. Музыка зазвучала громко, перекрывая мысли настолько, что казалось она погружается под воду. Та самая песня, которая напоминала ей Тео. Будто магловская рок-группа подсматривала за ним, когда составляла текст песни. Приятный голос с хрипцой, который теперь звучал, как чья-то чужая память о близком до боли человеке. В очередной раз вслушиваясь в слова, она все еще удивлялась тому, что текст будто и вправду писали про него. Про его молчание, про взгляд, про ту странную, опасную теплоту, что он приносил с собой на астрономическую башню — и отбирал, когда уходил. В этот раз он отобрал все. Остались только эта песня, его свитер и его запах. Она больше не знала, чего боится сильнее — что он мёртв, или что жив, но уже не тот.